Шервуд

День начался не с пения птиц, а с шелеста пергамента. Нора сидела на перевернутом ящике, разложив на коленях стопку бумаг. Солнце пробивалось сквозь листву, рисуя на пожелтевших листах пятнистые узоры. Она работала. Это было странно успокаивающе. В её мире она часами сидела в архивах, разбирая каракули средневековых монахов. Здесь, посреди леса, с бандитами за спиной, она чувствовала себя почти как дома. — Тут список гарнизонов, — сказала она, не поднимая головы. — В Ноттингеме усилили охрану северных ворот. А вот здесь... — она прищурилась, разбирая выцветшие чернила. — Счет за поставку вина для Епископа. Три бочки анжуйского. Неплохо живут святые отцы. Робин сидел напротив, точа нож о камень. Шрк. Шрк. Он слушал внимательно. — Что еще? — спросил он. — Ищи имена. Маршруты. — Есть письмо от шерифа, — Нора развернула свиток с ломаной сургучной печатью. — Он жалуется на... «лесных демонов». Робин усмехнулся, не отрываясь от ножа. — Приятно слышать. — Он просит прислать людей из Йорка. Двадцать лучников. Они прибудут через неделю, к празднику Святого Эдмунда. Робин перестал точить нож. Он поднял на неё взгляд, в котором смешались тревога и расчет. — Через неделю... Это меняет дело. Мы планировали навестить Йоркский тракт. Придется отложить. Нора почувствовала укол гордости. Она только что спасла их от засады. Снова. — Видишь? — сказала она, позволив себе легкую улыбку. — Латынь полезнее меча. Иногда. Робин хмыкнул, но возражать не стал. — Иногда, — согласился он. Идиллию нарушил треск кустов. Громкий, бесцеремонный, как будто через лес ломился лось. В лагерь вошел человек. Он был огромен. Не высок, как Маленький Джон, а широк. Ряса из грубой мешковины была перепоясана веревкой, на которой болтался тяжелый деревянный крест. Лицо, обрамленное всклокоченной бородой, было красным от ходьбы и, кажется, от постоянного гнева. Брат Тук. Нора ожидала увидеть веселого толстяка с бочонком пива, как в фильмах. Реальность, как обычно, ударила под дых. Этот Тук выглядел как фанатик, который сжигает ведьм перед завтраком. Его глаза горели тем мрачным огнем, который не обещал ничего хорошего. Он окинул лагерь взглядом, кивнул Робину, а потом его глаза остановились на Норе. Она сидела в мужской рубахе, штанах, с распущенными рыжими волосами (ведьма!), и держала в руках документы Епископа. Тук замер. Его ноздри раздулись. — Abominatio, — прорычал он. (Мерзость). Робин даже не встал. — Здравствуй, Тук. Где тебя носило? — Я исповедовал умирающих в деревне, пока вы тут грабили, — отрезал монах, не сводя тяжелого взгляда с Норы. — А это что за блудница? Почему она трогает священные письма своими грязными руками? Нора вжалась в ящик. «Блудница». Классика. — Она не блудница, — лениво ответил Робин. — Она наш переводчик. Она читает то, что ты прочесть не смог. Это был удар ниже пояса. Тук побагровел. — Женщина не может знать латынь! — взревел он, шагнув к Норе. — Если она читает, значит, ей шепчет Дьявол! Mulier taceat in ecclesia! (Женщина да молчит в церкви!) Он навис над ней, огромный, пахнущий потом и старым ладаном. Нора чувствовала исходящую от него угрозу. Ей хотелось сжаться в комок, спрятаться. Голос Марка в голове шепнул: «Извинись. Скажи, что ты ничего не знаешь. Притворись дурой, так безопаснее». Нора посмотрела на бумаги в своих руках. На Робина, который наблюдал за ней с интересом игрока, поставившего ставку. Он не вмешивался. Он ждал. Прогнется она или нет? Злость — холодная, чистая злость историка, чью компетентность ставит под сомнение фанатик, — вытеснила страх. Нора встала. Она была на голову ниже монаха, но выпрямила спину так, словно была королевой. — Я не в церкви, святой отец, — сказала она четко, на хорошей латыни. — Ego sum in silva. (Я в лесу). И Бог дал мне разум не для того, чтобы я молчала, когда могу помочь спасти жизни. Тук опешил. Латынь из уст женщины в штанах звучала для него как гром среди ясного неба. — Ересь! — выплюнул он, брызгая слюной. — Ты цитируешь Писание? Ты, грешница?! Откуда ты знаешь язык святых? Ты монахиня-беглянка? Или ведьма? Он схватил её за руку, больно сжав запястье. — Говори! Кто научил тебя? Сатана? Нора не вырвалась. Она посмотрела ему прямо в глаза. — Меня научили книги, брат Тук. Книги, которые вы, возможно, сожгли бы. Но именно эти знания сказали Робину, где искать золото, которое вы так любите раздавать бедным. Или вы предпочитаете, чтобы бедные голодали, зато женщина знала свое место? Это был шах. Тук застыл. Он не мог возразить против помощи бедным — это была основа их идеологии. Но признать правоту женщины? — Ты дерзкая, — прошипел он, отпуская её руку. — Язык у тебя острый. Таких на кострах учат смирению. — А таких, как вы, Иисус выгнал бы из храма вместе с торговцами, — парировала Нора, прежде чем успела подумать. В лагере повисла тишина. Разбойники, переставшие жевать, уставились на неё. Никто не смел так говорить с Туком. Монах задохнулся от ярости. Он занес руку для удара — тяжелую, мозолистую ладонь. Нора не дернулась. Она только вздернула подбородок. — Тук. Голос Робина был негромким, но он прорезал воздух, как кнут. Монах замер. Его рука зависла в воздухе. Робин поднялся. Медленно, лениво. Он подошел к ним, встав между Норой и священником. — Опусти руку, — сказал он спокойно. — Она моя. Тук перевел на него бешеный взгляд. — Она ведьма, Робин! Ты пригрел змею! — Она мой переводчик, — жестко повторил Робин. — И она только что сэкономила нам кучу крови под Йорком. Если ты тронешь её, Тук, ты оскорбишь меня. А ты знаешь, я не прощаю оскорблений. Они стояли друг напротив друга — фанатик и циник. Искра напряжения могла поджечь лес. Наконец, Тук сплюнул на землю. — Твоя душа в опасности, Гуд, — буркнул он. — Эта девка принесет беду. Помяни мое слово. Он развернулся и пошел прочь, к дальнему костру, бормоча проклятия. Робин повернулся к Норе. Она стояла бледная, но прямая. Сердце колотилось так, что ребра болели. — «Иисус выгнал бы из храма»? — переспросил Робин, и уголок его рта дернулся в усмешке. — Ты или очень смелая, или полная дура. — Я просто не люблю лицемеров, — выдохнула Нора, чувствуя, как дрожат колени. — Он хотел меня ударить. — Хотел, — кивнул Робин. — Но не ударил. Он подошел ближе. Взял её за запястье, которое только что сжимал Тук, и осмотрел красные следы. Его прикосновение было легким, почти невесомым. — Ты хорошо держалась, — сказал он тихо. — Не каждый мужик в моем отряде рискнет спорить с Туком на латыни. Он отпустил её руку. — Возвращайся к бумагам. И старайся не попадаться ему на глаза сегодня. Пусть остынет. Нора опустилась обратно на ящик. Руки дрожали так, что она не могла держать перо. Но внутри, сквозь страх, пробивалось торжество. Она не извинилась. Она не промолчала. И Робин защитил её. Не потому что она «слабая женщина», а потому что она была права. Это была маленькая победа. Но для Норы она стоила больше, чем всё золото из обоза.