Шервуд

Замок Ноттингема пах холодом, пчелиным воском и старым, въевшимся в камень страхом. Нору поселили в гостевых покоях Восточной башни. Комната была аскетичной: голые стены, узкое окно-бойница, тяжелая дубовая мебель. Но в камине весело трещали дрова, а посреди комнаты стояла деревянная лохань, от которой поднимался густой, сладкий пар. Когда служанки вышли, Нора с трудом гнущимися пальцами развязала веревку на талии. Грязная, пропитанная потом и лесной сыростью мужская рубаха упала на пол бесформенной кучей. Штаны последовали за ней. Нора осталась нагой посреди холодной комнаты. Она подошла к высокому бронзовому зеркалу в углу. Отражение было знакомым, но изменившимся. Она привыкла видеть в зеркале «лишний вес». Те самые десять килограммов, за которые её клевал Марк, называя «пышкой» с оттенком снисходительной жалости. Сейчас, после нескольких дней гонки на выживание, голода и стресса, она видела другое. Отечность ушла. Лицо осунулось, скулы, которые раньше прятались за щеками, проступили четче, делая взгляд глубже и драматичнее. Тело не стало худым — бедра и грудь остались пышными, мягкими, — но оно подтянулось. Живот впал от голода, талия обозначилась резче. Она потеряла, может, килограмма три. Но отношение к ним изменилось. «Эти килограммы, — вдруг подумала она, касаясь своего бока, — были моим топливом. Пока другие падали бы от истощения, мое тело кормило меня». То, что Марк называл недостатком, здесь стало преимуществом. Она была живой, теплой и сильной. На коже расцвела карта её выживания. Лиловые браслеты синяков на запястьях — память о хватке Робина. Огромная ссадина на бедре — след оврага. Впервые она смотрела на свое тело не как на проблему, которую надо исправить диетами, а как на инструмент, который вынес её из ада. Она шагнула в воду. Горячая волна обожгла кожу, выбивая стон. Нора опустилась на дно, закрывая глаза. Вода смывала грязь. Смывала кровь Маленького Джона. Но она не могла смыть память. Стоило закрыть глаза, как она снова чувствует запах Робина — терпкий, мужской, опасный. Чувствует тяжесть его руки на своем горле во время урока. Нора резко открыла глаза и схватила жесткую мочалку. Она терла кожу до красноты, пытаясь стереть это фантомное ощущение, эту печать принадлежности другому миру. «Ты больше не там. Ты не дичь. Ты охотник, который притворился жертвой». Служанки вернулись с платьем. Темно-синий бархат, тяжелый, богатый. Нора позволила затянуть себя в корсет. Жесткие пластины впились в бока, выпрямляя спину насильно, поднимая грудь. Платье село идеально. Её формы, которые в джинсах и худи казались ей «лишними», в средневековом крое стали её главным оружием. Глубокое декольте, узкая талия, пышные бедра, скрытые юбкой — она выглядела как статуэтка. Рыжие волосы убрали в высокую прическу, открывающую шею. В зеркале отразилась не забитая студентка, а леди Элеонора. Роскошная, статная, опасная. — Милорд Гисборн ожидает вас к ужину, — сообщила служанка, склонившись в поклоне. Ужин был накрыт в малом зале. Камин ревел, разгоняя сырость. На столе мерцало серебро, отражая пламя свечей. Гай Гисборн стоял у окна, изучая ночной двор. Он сменил походную одежду на черный дублет с серебряной вышивкой, который делал его похожим на ворона. Услышав шорох её платья, он обернулся. Его взгляд скользнул по ней. Медленно. От прически до выреза платья, задержавшись там на секунду дольше положенного, и ниже, по изгибу талии. В его глазах мелькнуло откровенное мужское одобрение. Он ценил не худобу, а именно такую, зрелую женственность. — Леди Элеонора, — он чуть склонил голову. Голос стал бархатным. — Бархат идет вам больше, чем лохмотья. Вы... впечатляете. — Ваша ванна и портной творят чудеса, милорд, — ответила Нора, приседая в реверансе. — Вы вернули мне человеческий облик. Надеюсь, он вас не разочаровал? Гисборн усмехнулся уголком рта, подходя ближе и подавая ей руку. — Разочаровал? Напротив. Вы украшение этого мрачного зала. Садитесь. Нора села. Перед ней стояла тарелка с дичью. Запах был одуряющим. Гисборн налил ей вина, сел напротив и пронзил её взглядом. — Итак, — начал он, разрезая мясо. — Оставим любезности. Я вижу, вы пришли в себя. Теперь расскажите мне о вашем... визите к волкам. Как вы к ним попали? — Ошибка навигации, — ответила Нора, делая глоток вина. — Кучер решил срезать путь. Глупость, которая стоила ему жизни. Нас окружили на закате. Охрану перебили быстро. — И они оставили вас в живых? — Гисборн поднял бровь. — Робин Гуд обычно не склонен к милосердию. Если только пленник не стоит золота. За вас просили выкуп? Ловушка. Тонкая, едва заметная. — Нет, — сказала Нора спокойно, глядя ему в глаза. — Они не успели. Они спорили. Один из них, монах, хотел убить меня на месте. Назвал ведьмой. Другой, их вожак, решил, что мертвая я бесполезна. А живая могу... послужить. Она сделала паузу, позволив его воображению дорисовать картину. — Он циничен, этот Робин. Он увидел во мне не женщину, а инструмент. Он заставил меня переводить бумаги, которые они украли у Епископа. Латынь. Глаза Гисборна сузились. В них мелькнул интерес хищника, почуявшего равного. — Вы владеете латынью? Необычно для леди. — Мой отец считал, что невежество — грех, не зависящий от пола, — парировала Нора с легкой полуулыбкой. — Я читала им письма. Маршруты. Списки налогов. Они искали золото. — И нашли? — Да. Они напали на обоз вчера. Но я не видела дележа добычи. Началась суматоха. Кто-то напал на них самих. Я слышала лай собак, крики. Воспользовалась хаосом и ушла в овраг. Гисборн отложил нож. Он подался вперед, сцепив пальцы в замок. — Вы лжете красиво, Элеонора. Гладко. Но есть деталь, которая меня смущает. Вы провели несколько дней в логове зверей, сбежали, выжили в лесу. И сидите передо мной, пьете вино и цитируете классиков, а не рыдаете в салфетку. У вас слишком крепкие нервы для «случайной жертвы». Нора встретила его взгляд. — Слезы — это валюта, милорд, которая в лесу обесценилась. Там платят кровью или полезностью. Я выбрала второе. А нервы... Вы предпочли бы ужинать с истеричкой? Гисборн рассмеялся — коротко, сухо. — Туше. Я предпочитаю умных женщин. Это редкость. Он снова стал серьезным. — Робин Гуд. Опишите его. Не внешность — я знаю его лицо. Опишите его... суть. Что он за человек? Нора на секунду закрыла глаза. Она увидела Робина у костра. Его дрожащие руки. Его взгляд, полный боли. — Он... призрак, — сказала она тихо. — Он играет в героя, но внутри он пуст. Он солдат, который забыл, что война закончилась. Он жесток не потому, что ему это нравится, а потому что это единственный язык, который он помнит. Он одинок, милорд. И он боится. Гисборн удивленно вскинул брови. — Боится? Робин Гуд? — Не смерти, — покачала головой Нора. — Он боится тишины. Боится остаться наедине с собой. Гай откинулся на спинку стула, вертя в руках кубок. На его губах играла странная улыбка. — «Призрак, боящийся тишины». Поэтично. И, возможно, верно. Вы проницательны, Элеонора. Опасно проницательны. — Опасна? Я? — она позволила себе легкую усмешку, чуть поведя плечом в бархате. — Я всего лишь женщина, потерявшая багаж. — О, нет. Вы женщина, которая увидела волка и не стала овцой. Такие женщины либо становятся королевами, либо сгорают на костре. Он поднял кубок в тосте. — Вы останетесь здесь. Пока мы не проверим вашу легенду о родственниках в Йорке. И пока я не поймаю вашего «призрака». Думаю, вам будет любопытно увидеть, как этот призрак обретет плоть на виселице. Нора подняла свой кубок. — Любопытство — мой главный порок, милорд. Ужин закончился. Когда Нора вернулась в свою комнату и служанка расшнуровала корсет, она наконец смогла вдохнуть полной грудью. Она подошла к окну. За каменными стенами лежала ночь. Где-то там был лес. Она предала Робина. Выдала его рану. Дала Гисборну психологический ключ к нему. Но она купила себе время. Она прижалась лбом к холодному стеклу. Гисборн был умен. Опасен. Но он совершил ошибку. Он увидел в ней интересную игрушку, женщину с формами и мозгами. Он не знал, что под бархатом и манерами в её сапоге, спрятанном под кроватью, все еще лежит кинжал. И что рука, которая сегодня держала бокал с вином, умеет бить снизу вверх. Без жалости.