Шервуд

Зима ударила в полную силу, не оставляя шансов на отступление. Метель выла за каменными стенами хижины, как стая голодных духов, засыпая ущелье снегом по самые окна. Мир сузился до четырех прокопченных стен, очага, в котором едва тлели сырые дрова, и запаха мокрой шерсти и немытых тел. Они были заперты. Время потеряло смысл. День сменялся ночью незаметно, отмечаемый лишь сменой караула у двери, которую замело снегом. Нора сидела в своем углу, штопая рубаху Уилла грубой ниткой. Иголка мелькала в тусклом свете огня, укол за уколом. Она сосредоточилась на этом механическом действии, пытаясь заглушить шум в голове. Напротив, у самого огня, сидел Робин. Он точил нож. Шрк. Шрк. Шрк. Монотонный, ритмичный звук, от которого у Норы сводило зубы. Они не разговаривали. После той ночи в таверне, после того поцелуя, который должен был стать точкой, но стал многоточием, между ними выросла не стена, а натянутая до предела струна. Одно неверное движение, одно лишнее слово — и она лопнет, ударив обоих наотмашь. Они старательно избегали взглядов. Избегали случайных касаний. Но в тесноте хижины, где десять человек дышали одним воздухом, это было невозможно. Когда Робин проходил мимо, чтобы подкинуть дров, Нора чувствовала жар его тела, даже не поднимая глаз. Она чувствовала его запах — дым, старая кожа, мужской пот и что-то неуловимое, что заставляло её сердце сбиваться с ритма. Когда она наклонялась к котлу, чтобы помешать похлебку, она чувствовала на своей спине его взгляд. Тяжелый. Осязаемый. Он смотрел на изгиб её шеи, на линию бедра, обтянутую платьем. И в этом взгляде не было нежности. Был голод. И злость на этот голод. Воздух звенел от напряжения, как перед грозой. И все это чувствовали. Маленький Джон, который обычно был скалой спокойствия и терпения, начал терять самообладание. Он видел, что происходит с его командиром. Он подошел к Робину, когда тот в сотый раз проверял засов на двери, словно ожидая, что Гисборн выломает его прямо сейчас. — Ты не в себе, — буркнул гигант, понизив голос, чтобы не слышали остальные. — Я в порядке, — отрезал Робин, не оборачиваясь. Его плечи были напряжены. — Нет. Ты дерганый. Ты не спишь. Ты смотришь на неё так, будто хочешь сожрать. Или убить. — Заткнись, Джон. — Она отвлекает тебя, брат, — Джон положил тяжелую руку ему на плечо. — Мы на войне. Мы в осаде. А ты думаешь не о стратегии, а о том, как залезть к ней под юбку. Это погубит нас. Вспомни Мача. Мы не можем позволить себе ошибки. Робин сбросил его руку резким движением. Он развернулся, и в его глазах полыхнул опасный огонь. — Я думаю о том, как нам выжить! — прошипел он. — Как не сдохнуть от голода в этой норе! А что у меня в голове и в штанах — не твое дело, Джон. Займись делом. В другом углу, у стола, Мэриан перебирала травы. Она наблюдала за сценой молча, но её умные, печальные глаза видели всё. Позже, когда Нора подошла к ней за водой, Мэриан тихо сказала: — Ты играешь с огнем, Нора. Нора замерла. В голосе леди не было ревности, которой она ожидала. Была усталая, горькая мудрость. — О чем ты? — О нем. Ты думаешь, что спасла его. Думаешь, что теперь имеешь на него право. Но Робин... он не принадлежит никому. Ни мне, ни тебе. Он женат на своей войне. И на своей вине. Она посмотрела на профиль Робина, освещенный пламенем. — Он сломает тебя. Не потому что хочет зла, а потому что сам разбит. Ты сожжешь себя, пытаясь его согреть. Нора посмотрела на свои руки. — Может быть, — ответила она. — Но лучше сгореть, чем замерзнуть. Ночь принесла холод, но не сон. Огонь догорал, превращаясь в груду багровых углей. В хижине стало тихо, слышалось только дыхание спящих людей и вой ветра за стенами. Нора лежала на своем месте у двери, глядя в темный потолок. Ей было душно, несмотря на холод. Мысли крутились вокруг слов Джона и Мэриан. Вокруг взглядов Робина. Она не выдержала. Встала и бесшумно подошла к очагу, чтобы подкинуть дров. Там сидел Робин. Он не спал. Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел в пустоту. Он поднял на неё глаза. В отблесках углей они казались черными провалами. — Почему не спишь? — спросил он шепотом. — Холодно, — соврала она. — Лжешь. Он встал. Шагнул к ней. Хижина была маленькой. Отступать было некуда. Стена за спиной, огонь сбоку, он — спереди. — Мы не должны были этого делать, — сказал он. Голос его был хриплым, как будто он долго молчал. — Того поцелуя... его не было. — Был, — твердо ответила она, глядя ему в лицо. — И ты это знаешь. И ты хочешь повторить. — Забудь. Это ошибка. Слабость. Я... я не могу дать тебе ничего, Нора. Посмотри вокруг. У меня нет дома. Нет будущего. Только виселица в конце пути и кровь на руках. Зачем тебе мертвец? — Мне не нужен дом, — она сделала шаг к нему, сокращая дистанцию до минимума. — И мне плевать на будущее. Есть только сейчас. Эта ночь. Этот огонь. Она положила ладони ему на грудь. Сердце под грубой тканью рубахи колотилось как безумное, выдавая его с головой. — Ты не мертвец, Робин. Ты самый живой человек, которого я знаю. Ты горишь. Он перехватил её запястья. Его пальцы сжались до боли. Он хотел оттолкнуть её? Или притянуть? Он сам не знал. — Я разрушу тебя, — прохрипел он, глядя на её губы. — Я яд. — Так отрави меня, — выдохнула она. Это стало последней каплей. Он дернул её к себе. Его губы накрыли её рот — жестко, требовательно, без прелюдий. Это была не нежность. Это была битва. Битва двух одиночеств, двух выживших, которые искали забвения друг в друге. Он поднял её, вжимая спиной в каменную кладку дымохода. Нора обхватила его ногами за талию, её юбки задрались. Его руки шарили по её телу, грубые, горячие, ненасытные. Он сминал её, присваивал, клеймил. Она запустила пальцы в его волосы, царапая кожу, кусая его губы до крови. Они задыхались. Стоны тонули в шуме бури, но им было все равно. Внезапно сверху раздался треск. Громкий, сухой, как выстрел. Робин замер. Нора вцепилась в его плечи. Треск повторился. Потолок прогнулся, посыпалась труха и мелкие камни. — Балка! — крикнул Робин, мгновенно переключаясь из любовника в командира. Он отпустил её, и Нора соскользнула на пол. Снег на крыше стал слишком тяжелым. Старое, гнилое дерево не выдержало. — Джон! Уилл! Подъем! Крыша! В хижине началась паника. Люди вскакивали, хватая оружие спросонья, не понимая, что происходит. Атака? Волки? С потолка посыпалась пыль. Центральная балка угрожающе заскрипела. Робин схватил толстую подпорку, которую они заготовили заранее, и упер её плечом, удерживая падающую крышу. Его лицо исказилось от напряжения. — Нора! Подставь бревно! Быстрее! Они суетились в темноте, подпирая, укрепляя, спасая свой хрупкий дом от уничтожения. Страсть ушла, сменившись животным страхом и тяжелой физической работой. Когда все закончилось и крыша была укреплена временными подпорками, они сидели на полу, грязные, потные, тяжело дыша. Робин посмотрел на Нору. Между ними все еще искрило. Но теперь это было другое чувство. Не похоть, а сообщничество. Реальность напомнила о себе. Грубо и зримо. Они могли заниматься любовью сколько угодно, но зима все равно пыталась их убить. И выживание было важнее чувств. — Спи, — сказал он, отводя взгляд и вытирая пот со лба. — Завтра нужно чинить крышу. Снаружи. Нора кивнула. Она поправила платье и легла на свое место, дрожа от холода и неудовлетворенного, но затихшего желания. Она знала: этот разговор не окончен. Он просто отложен. До весны. Или до смерти. Но сегодня они снова выжили. И это было главное.