Шервуд

Буря утихла к утру, оставив мир погребенным под белым, сверкающим саваном. Тишина звенела в ушах. Робин сидел на крыльце, механически строгая ясеневую ветку. Его лицо было серым от боли и бессонницы, движения — дергаными. Он отказывался лежать, словно отдых был признаком поражения. Нора подошла к нему. Она мялась, подбирая слова. Секрет, который она носила, жег язык. — Робин... нам нужно поговорить. Не здесь. Он поднял на неё мутный взгляд. — О чем? — О том, как Гисборн нашел вас у переправы. Робин напрягся. Нож замер в дереве. — Твоя вина? — Нет, — твердо сказала она. — Не моя. Когда я была в замке... Гисборн принес мне пергамент. Перехваченное письмо. Оно было зашифровано. Она сделала паузу, глядя на его реакцию. — Я расшифровала его. Там было все: место вашего лагеря у Черных скал, количество людей, твоя рана на ноге. Даже время, когда вы выставляете посты. Робин медленно отложил нож. Его лицо потемнело. — Ты хочешь сказать... — Это писал кто-то из твоих, Робин. Кто-то, кто был с тобой в лагере. Кто знал детали. — Невозможно, — он покачал головой, но в его голосе не было уверенности. — Мои люди верны мне. Мы прошли Акру. Мы делили последний сухарь. — Предательство не зависит от хлеба, — тихо сказала Нора. — Оно зависит от страха. Она присела рядом. — Я видела почерк. Аккуратный, с завитушками. Знаки зодиака вместо букв. Это не солдат писал. И не крестьянин. Это человек грамотный. И с фантазией. — Кто? — спросил он глухо. — Алан, — выдохнула она имя, как выстрел. — Менестрель. Я видела, как он вчера записывал новую балладу. Почерк тот же. И он нервничает. Ты видел его глаза? Робин вскочил. Боль в ноге заставила его поморщиться, но ярость была сильнее. — Алан?! Ты обвиняешь Алана? Парня, который пел нам, когда мы замерзали? Который вытаскивал раненых? — Я обвиняю факты! — Ты видишь врагов везде! — закричал он, нависая над ней. — Потому что сама жила у врага! Ты пропиталась ядом Вейзи, Нора! Не смей тащить свою паранойю в мой дом! Он развернулся и, тяжело хромая, ушел в лес, подальше от неё и её слов. Нора осталась стоять, глотая обиду. Но зерно сомнения было посеяно. И она знала: Робин не идиот. Он будет смотреть. И он увидит. Вечером в общей хижине, куда набились все, чтобы согреться, Нора разыграла спектакль. Она меняла повязку Робину. Он молчал, избегая её взгляда, но не отталкивал. Алан сидел рядом, настраивая лютню, напевая что-то себе под нос. — Плохо дело, — громко прошептала Нора, так, чтобы слышал только Алан и пара человек рядом. — Жар вернулся. Рана чернеет. Робин, поняв игру (или просто от боли), издал сдавленный стон и закрыл глаза. — Нам нужно уходить, — продолжила Нора, глядя на Алана. — Завтра на рассвете. В монастырь Святого Бенедикта. Только там есть лекарь, который может спасти его. Алан перестал перебирать струны. Он поднял голову, его глаза забегали. — В монастырь? — переспросил он дрогнувшим голосом. — Но это же... это далеко. Через перевал. Там открытое место. Нас заметят. — У нас нет выбора, — отрезала Нора. — Или монастырь, или могила. Ночью она не спала. Она лежала у двери, закутавшись в плащ, и прислушивалась к дыханию спящих. Робин лежал у очага, повернувшись к стене. Он не спал. Она чувствовала это. Прошел час. Два. Шорох. Тихий, предательский скрип двери. Тень скользнула наружу. Нора встала. Бесшумно. Взяла кинжал. Она вышла в ночь. Алан шел к старому дубу на краю поляны. Он оглядывался, дергался от каждого хруста ветки под ногами. Нора кралась за ним, прячась за сугробами. Сердце колотилось так, что больно было дышать. Если она ошиблась — Робин никогда её не простит. Алан подошел к дереву. Достал из-за пазухи свиток бересты и уголек. Присел, используя колено как стол, и начал что-то быстро писать при свете полной луны. Нора шагнула вперед, чтобы схватить его, но чья-то рука жестко зажала ей рот и дернула назад, в тень густой ели. Она чуть не ударила ножом, но знакомый запах — дым, старая кожа и полынь — остановил её. Робин. Он стоял за её спиной. Бледный, как мертвец. Он смотрел на Алана. В его глазах не было торжества от того, что нашли шпиона. В них рушился мир. Он видел, как его друг, его человек, пишет смертный приговор отряду. Робин отпустил её. Он вышел из тени. — Что пишешь, певец? — спросил он. Голос его был тихим, страшным, лишенным интонаций. Алан подпрыгнул, выронив уголек. Он обернулся и увидел Робина. На его лице отразился весь спектр ужаса: от неверия до животного страха. — Робин... я... это песня! Новая баллада! О твоей славе! О том, как мы победили! Робин подошел к нему. Он двигался медленно, тяжело, как голем, которого подняли из могилы. Он вырвал бересту из трясущихся рук Алана. Поднес к глазам. Прочел. Рука, державшая послание, задрожала. Не от холода. От боли, которая была хуже ножа в спину. — «Волк умирает. Уходят на рассвете к Бенедикту. Жду награду у старого вяза», — прочел он вслух. — Хорошая баллада, Алан. Рифма хромает, зато правда — чистая. Алан упал на колени в снег. Он пополз к Робину, хватая его за сапоги, целуя грязную кожу. — Прости! Командир! Они заставили! Гисборн... он взял мою сестру! Он сказал, что отдаст её солдатам, если я не буду писать! Я не хотел! Я клянусь! Робин смотрел на него сверху вниз. В его взгляде что-то умерло. Та часть, которая верила в святое братство. В то, что "свои" не предают. — Ты сдал нас у Черных скал, — сказал он. —! Я хотел спасти сестру! - пытался оправдаться бывший соратник. — Встань, — сказал Робин. Алан замер, всхлипывая. — Встань! — рявкнул Робин так, что с веток посыпался снег. Алан поднялся, трясясь всем телом. Робин достал нож. Лезвие тускло блеснуло. Алан зажмурился, ожидая удара. Нора шагнула вперед, готовая вмешаться, но остановилась. Это было дело Робина. Робин смотрел на нож. Потом на Алана. На его жалкое, перекошенное страхом лицо. Его рука опустилась. Он не мог. Он убивал врагов сотнями. Но убить того, с кем делил хлеб, с кем пел у костра... он не мог. Это сломало бы его окончательно. Он был воином, а не палачом. — Уходи, — прохрипел он. Алан открыл глаза. В них было недоверие. — Что? — Уходи. Сейчас. Пока я не передумал. И молись, чтобы мы никогда больше не встретились. Потому что в следующий раз я не буду помнить, как ты пел. Я буду помнить только Мача. Алан попятился. Потом развернулся и побежал в лес, спотыкаясь, падая, проваливаясь в снег. Он бежал прочь от своего позора. Робин остался стоять. Он скомкал бересту и швырнул её в сугроб. Он стоял, опустив плечи, побежденный не врагом, а предательством. Нора подошла к нему. Она не знала, что сказать. Любые слова казались пустыми. Она просто встала рядом. Робин повернул к ней лицо. В его глазах стояли слезы, которые он не мог сдержать. — Ты была права, — сказал он. Голос его сломался. — Я окружен гнилью. И я слеп. — Ты не слеп, — ответила она, осторожно беря его за ледяную руку. — Ты просто человек, Робин. И ты любишь своих людей. Это твоя сила. И твоя слабость. Он сжал её пальцы в ответ. Слабо, устало, словно ища опору. — Идем в дом, — сказала она. — Холодно. Они пошли к хижине, оставляя следы на девственно чистом снегу. Враг был изгнан. Но пустота, оставшаяся на его месте, была страшнее любого врага. И эту пустоту им предстояло заполнить.