Держись, ты сможешь (Hold On, You've Got This)

— Сяо Жун, подойди-ка сюда, — поманил Жун Цзина Лю Юй. И тут Жун Цзин увидел выстроившихся рядом с Лю Юем в ряд нескольких омег. И ведь действительно, некоторые из них под определённым углом были немного похожи на Гу Си. Если бы это были дальние планы, съёмка с подменой ракурса или со спины, зрители вряд ли бы отличили. Некоторые дублёры специально создавали себе образ, похожий на Гу Си. Они годами следили за своей фигурой, чтобы почти полностью соответствовать оригиналу. Иногда они даже прибегали к небольшим пластическим операциям, пытаясь увеличить свои шансы. В основном они сотрудничали со съёмочными группами и подходили к делу с профессиональным стремлением к подражанию. Прослышав, что Жун Цзин впервые снимается в такой интимной сцене, и видя его данные — красивый, с харизмой, — они поняли, что на нём даже обычный серый евнушеский халат смотрится как-то по-особенному, выделяя его из толпы, придавая ему утончённый, не от мира сего вид. Один из омег застенчиво улыбнулся: — Вообще-то, я немного изучал технику поцелуев. Если вам неудобно, можем заранее потренироваться. Лю Юй кашлянул, призывая дублёров к спокойствию и приличиям. Он отвёл Жун Цзина в сторонку. Он понял удивление Жун Цзина: — Удивлён, да? Некоторые специально подгоняли внешность под Си, иные даже фигуру меняли. Жун Цзин, справившись с удивлением, сдержанно заметил: — Если сравнивать с оригиналом, разница всё же заметна. — «Небо и земля. Когда есть такой безупречный оригинал, искусственные подделки уже не кажутся красивыми». У Гу Си была врождённая отстранённость, как у случайно упавшей снежинки, которая касается сердца и тает, проникая в самую суть, чтобы никогда не забыться. — Конечно, с ним никто не сравнится, — отмахнулся Лю Юй. Какой омега может равняться с Гу Си? — Так что думаешь? Всего пятеро. Вон те двое слева, другие режиссёры говорили, что в постельных сценах они очень хороши, сами чувствуют настроение, работают с душой. В каждой профессии есть свои таланты. Жун Цзин кивнул: — Я понял, режиссёр Лю. Дайте мне ещё немного войти в роль, потом скажу, кого выбрал. Лю Юй похлопал парня по плечу, предположив, что он, наверное, впервые снимается в такой сцене и немного не в своей тарелке. Только он повернулся, как заметил неподалёку Гу Си, который махал ему рукой, словно хотел что-то сказать. Лю Юй хлопнул себя по лбу. Забегался с дублёрами и забыл предупредить их драгоценного любимчика.

***

Гу Си кипел от эмоций, и лицо его становилось всё холоднее. Но, глядя на Лю Юя, он всё же старался сдерживаться. — Режиссёр Лю, тридцать седьмая сцена, если я не ошибаюсь, это наша с Жун Цзином сцена. — Да, так и есть. Вот, насчёт этой сцены. Ты не заставляй себя. Я понял, что уговаривать тебя сниматься самому было неправильно. В тот раз в Венеции твой ассистент потом мне рассказал, что у тебя аллергия обострилась. — Лю Юй с чувством вздохнул. — А тут опять Жун Цзин. Вы в таких отношениях, боюсь, тебя от одного взгляда стошнит. Это же задержит съёмки. Я и подумал, пусть лучше дублёры поработают. «Ну как, я, режиссёр, так о вас забочусь — трогательно, правда?» Лю Юй считал Гу Си своим благодетелем и был ему очень благодарен. Закончив режиссёрский факультет, он всё снимал арт-хаус, продал несколько квартир, и, как ходили слухи, залез в долги из-за съёмок. Жена даже переехала с ним в подвал. Он планировал снять последний фильм и вернуться с женой в родные края, чтобы зарабатывать на жизнь. К тому времени Гу Си уже несколько лет как пропал из виду. В Weibo даже был тред «Вернулся ли сегодня Гу Си?», что говорило о его популярности. По известности Гу Си, даже исчезнув, всё равно был на голову выше его, никому не известного режиссёра. Но кто бы мог подумать, что Гу Си случайно увидит его работу и предложит сотрудничать. Тогда Лю Юй решил, что выиграл в лотерею. До этого он и мечтать не мог о том, чтобы попасть на кинофестиваль и стоять на такой сцене. Гу Си прикрыл глаза, пытаясь успокоиться. «Не ругаться. Как-никак, старый друг. Спокойно». — Не надо дублёров. Я же говорил, что буду сниматься сам. Так и сделаем. — А? — Я профессиональный актёр. Если любовная сцена соответствует логике, я её сыграю. Дублёры ни к чему. — Лицо Гу Си было серьёзным. — Си, мой Си, ты серьёзно!!! — Лю Юй от радости чуть не подпрыгнул. Его восхитило такое профессиональное отношение Гу Си. Гу Си: «…» «Лучше убирайся». «Мою сцену поцелуя просто так вычеркнули, я ещё с тобой не рассчитался». Лю Юй возбуждённо потирал руки, прикидывая, как лучше снимать. Он тут же поторопил рабочих, готовящих декорации. Эту сцену нужно снять так, чтобы передать напряжение между главными героями.

***

Жун Цзин тем временем закрыл глаза и, полностью отрешившись от мира, прокручивал в голове сюжет. Он пытался, войдя в роль, достичь состояния, когда сможет целовать кого угодно, не меняясь в лице. По сюжету этой сцены Шао Хуа постепенно завоёвывает внимание императора и становится главным экзаменатором на нынешних государственных экзаменах. Но на экзаменах обнаруживаются злоупотребления, и император наказывает Шао Хуа, приказывая ему расскаяться, что фактически перекрывает ему путь наверх. Позже Шао Хуа от своих приближённых узнаёт, что это не случайность, а козни его бывшего друга Лю Юйшэна. Лю Юйшэн знает слабые места Шао Хуа и понимает, что, как только тот начнёт борьбу за трон, он станет самым опасным соперником третьего принца. Чтобы окончательно сбить его с ног, он подстраивает скандал на экзаменах. Те, кого уличают в мошенничестве, — как раз те несколько «перспективных» студентов, которых Лю Юйшэн недавно рекомендовал Шао Хуа. Шао Хуа, уже однажды преданный другом, всё ещё лелеял старую дружбу. Он не думал, что эти чувства можно использовать против него, едва не пригвоздив к позорному столбу на все времена. Узнав всю подноготную, он сначала подвергается опале императора, а затем его снова предаёт тот, кому он доверял больше всех. Под двойным ударом он впадает в уныние. Заметив, что наложница Дэ всё больше проникается симпатией к евнуху Фу Цяньмину, его сердце словно наполняется ядом. Он понимает, что у него нет достаточно средств, чтобы удержать Фу Цяньмина. Не переметнётся ли тот, общаясь с Дэ? Как можно доверять евнуху, который и так слывёт хитрецом? Эта тревога растёт. В пьяном угаре Шао Хуа сталкивается с пришедшим с докладом Фу Цяньмином. И тогда разворачивается следующая сцена. Жун Цзин размышлял о том, как лучше сыграть эту сцену, и не заметил, как дублёров увели. Очнувшись, он увидел приближающегося Гу Си. Они на публике всегда держались как чужие, поэтому лишь мельком взглянули друг на друга. Жун Цзин подумал, что Гу Си пришёл просто сыграть предыдущие сцены, и не придал значения. Взгляд Гу Си упал на бледные губы Жун Цзина, и он вдруг вспомнил кое-что. Он поспешно вышел, холодный как лёд, направился в туалет. Посмотрел в зеркало на свой грим, потом на фигуру. Как ни крути, а он лучше этих дублёров. Немного успокоившись. Достал приготовленные несколько недель назад мятные леденцы, разжевал один. Подышал на ладонь, убедился, что пахнет свежестью, и остался доволен. Глубоко вздохнул и снова вышел. Вернувшись на место, он позволил уже заждавшемуся гримёру поправить макияж. Через пять минут оба актёра были на местах. Лю Юй крикнул в рупор: — Мотор! Качество картинки в фильме всегда стремятся к идеалу. Эту сцену разработали художники-постановщики. Вокруг — мягкий, рассеянный свет, вдалеке бамбуковая роща тихо шуршит на ветру. Лёгкий туман окутывает всё, цвета плавно переходят от тёмно-синего к голубому. Пруд в лунном свете, во дворе цветут неизвестные белые цветы, трепещущие на ветру. Седьмой принц Шао Хуа, в одной лёгкой рубашке, небрежно сидит на резных перилах, одну ногу согнув, другую свесив. Вид у него унылый и расслабленный. В руке у него бутылка с вином. Запрокинув голову, он делает глоток, кадык ходит ходуном, вино стекает по губам. Всё в нём — само безволие и безумие. В этой живописной картине вдруг появляется длинная, изящная рука, которая выхватывает у Шао Хуа бутылку. Шао Хуа приоткрывает глаза и, увидев вошедшего, холодно фыркает: — А я думал, ты упился в нежных объятиях и забыл, кто твой господин. Фу Цяньмин никогда не видел Шао Хуа, всегда гордого, как павлин, таким подавленным. Забрав бутылку, он тихо произносит: — Ваше высочество, вы слишком много выпили. Шао Хуа усмехается и качает головой: — Нет, я абсолютно трезв. Ну как, нежна ли с тобой Дэ? Эта старая женщина, не говоря уж о чём другом, в этом «искусстве» всегда была хороша. Фу Цяньмин поражён его развязностью и отступает на шаг. Их поход к Дэ был их тайным решением. Кто знает, нет ли у стен ушей? Обычно Фу Цяньмин был очень осторожен. Кто ж знал, что Шао Хуа станет таким безрассудным. Да и сам Фу Цяньмин пришёл сюда с риском. — Ваше высочество, осторожнее в словах. Под навесом колышутся на ветру несколько красных фонарей. Шао Хуа бесшабашно смеётся. Его манящие, миндалевидные глаза, кажется, полны тысячи звезд. Он внезапно приближается к Фу Цяньмину. Не давая тому опомниться, он хватает его за подбородок и внимательно рассматривает. — Неудивительно, с такой-то внешностью. Небось, многих соблазнил? — Эти презрительные слова заставляют лицо Фу Цяньмина похолодеть. Обычно Шао Хуа так не разговаривает. Фу Цяньмин — один из немногих толковых советников в его окружении, и он всегда относился к нему с уважением. Но после серии ударов он впадает в безумие. Тревога усиливает его злобу, и наружу вырываются мысли, которые иногда закрадывались в голову. — Когда я посылал тебя во дворец к Дэ, ты ещё упирался. — А теперь, почувствовав прелести женщины-омеги, распробовал? Чем вы там занимаетесь? Ртом? Ха-ха-ха, забыл, у тебя же этого нет! С самого начала Фу Цяньмин не был искренен в своём подчинении. Он лишь временно склонил голову, взвесив все обстоятельства, и стал служить Шао Хуа. В глубине души Фу Цяньмин никогда не считал себя слугой. Гордости в нём было не меньше, чем в Шао Хуа. Камера приближается. Крупный план. В призрачном свете Фу Цяньмин поднимает голову. Взгляд его становится глубоким и опасным. Словно хищник, затаившийся во тьме. Слова Шао Хуа выпустили на волю зверя, дремавшего в его душе. Шао Хуа отпускает Фу Цяньмина и, пошатываясь, идёт во двор. Со спины он похож на вольного, бесшабашного поэта. Презрительный голос всё ещё звучит в воздухе: — Что с него взять, подлого происхождения. В крови рабство. В следующее мгновение чьи-то сильные руки резко хватают Шао Хуа. В воздухе серебристый, развевающийся халат описывает изящную дугу. Фу Цяньмин прижимает Шао Хуа к стене, заламывая ему руки за голову. Он прижимается к нему всем телом. Жаркое, липкое дыхание. В душе поднимается разрушительное желание занять главенствующую позицию, подмять под себя этого надменного принца. В этот момент их отношения «начальник-подчинённый» меняются. Слуга, бывший внизу, берёт верх. От Фу Цяньмина исходит невероятная сила и властность. Он смотрит на запертого в своих руках человека с лёгким нажимом. Этот человек всегда смотрел на всех свысока, и только сейчас в нём можно было разглядеть хрупкость. Именно эта хрупкость заставляет Фу Цяньмина хотеть раздавить её, разрушить, стащить этого прекрасного зверя с небес на землю. На губах Фу Цяньмина появляется лёгкая усмешка: — Ваш слуга не расслышал кое-что. Не могли бы вы повторить? Из-за борьбы лёгкий халат сполз с плеча. Обнажилось белое плечо. В тёплом, приглушённом свете открылась длинная, изящная шея. Взгляд Фу Цяньмина потемнел. — Пошёл вон, пёс! Кто позволил тебе меня трогать! — Шао Хуа отчаянно борется, но от этого становится только беспомощнее. Обычно сдержанный, полный аскетической красоты принц сейчас выглядит... сломленным. Гнев Фу Цяньмина, и без того бурлящий, вспыхивает с новой силой. В его глазах пылает огонь, готовый сжечь всё дотла. Он насильно удерживает его и, с едва скрываемой злобой, приближается: — А что, если этот пёс тронет вас, ваше высочество, вы что, умоетесь кровью, доказывая свою невинность? Шао Хуа наконец-то испуган. Его белое тело дрожит от гнева. Но самое ужасное — почему у этого человека такая сила? Он не может вырваться. С показной храбростью, скрывающей страх, он выкрикивает: — Посмей только! «Как этот проклятый евнух смеет бунтовать против вышестоящего?!» — Сейчас увидите, посмею или нет. С этими словами Фу Цяньмин резко наклоняется. И на этом кадр обрывается. Жун Цзин замер, его свирепая аура медленно угасла. Сцена была такой напряжённой, что дыхание у них с Гу Си сбилось. Жун Цзин чувствовал, как от дыхания Гу Си исходит сладковатый мятный аромат. Приятный, манящий. Сбивчивое дыхание смешивалось. Оба не двигались, пытаясь успокоиться. Жун Цзин удивился, почему Лю Юй до сих пор не крикнул «снято». Неужели он и правда должен поцеловать? А между тем другие актёры потихоньку подтянулись поближе. Сцена ещё не дошла до поцелуя, а у них уже кровь закипала. «Почему остановились? Не останавливайся!» «Сорви маску с этого гордого принца! Растрепли его как следует!» Видя, что режиссёр молчит, Жун Цзин отпустил слегка запыхавшегося Гу Си. Он посмотрел в сторону режиссёра. Тот смотрел на него с укоризной, словно на безнадёжного ученика. — Нет дублёров! Продолжаем! «Балбес! Я потому и не кричал, что ты отлично играешь! Хотел, не сбивая настроя, снять всё сразу. А этот актёр сам остановился!» «У Жун Цзина просто железная выдержка». «Ждёт дублёров? Кто тебе даст дублёров!» «Я потому и не предупредил, что хотел, чтобы ты не сдерживался. Так сцена будет правдивее!» «Если бы я сказал, пропал бы нужный оттенок». В отношениях Шао Хуа и Фу Цяньмина именно это — и вражда, и необъяснимое влечение, противники и друзья одновременно. Двойная борьба феромонов и гормонов! В отличие от двусмысленности с наложницей Дэ, когда каждый преследовал свои цели, столкновение Фу Цяньмина с Шао Хуа — это схватка равных. Только что всё было просто идеально. Лю Юй пересмотрел дубль и остался очень доволен. — Продолжать? — недоверчиво переспросил Жун Цзин. Он огляделся по сторонам. Дублёров, которых он видел раньше, нигде не было. «Когда они ушли? Режиссёр Лю, вы могли бы и предупредить». Гу Си ещё не совсем отошёл от сцены. Услышав вопрос, он холодно ответил: — Я их отменил. Хочу, чтобы эту сцену сняли максимально правдоподобно. «Он что, забыл, что мы с ним обсуждали сцену поцелуя?» Жун Цзин сжал губы и, что редко, промолчал. Атмосфера между ними стала... странной. Лю Юй снова спросил, готовы ли они. Пока эмоции на месте, нужно снимать, не откладывая. Вокруг собралось много зрителей. Только что было пусто, а как узнали, что Гу Си будет сниматься сам, все прибежали. Гу Си называли «непробиваемым для любовных сцен». Такого не видели сто лет. Кто ж не хотел посмотреть! Больше всех радовался, конечно, Лю Юй. Никто не хотел снять этот фильм лучше него. Актеры не подводили. Особенно этот новичок, Жун Цзин, — просто подарок. Он уже ждал от них большего. Он, не отрываясь, смотрел в монитор, где двое снова сближались. В этой сцене поцелуя главное — борьба, противостояние. В такой атмосфере, в момент вспышки страсти, она должна задеть за живое всех вокруг. Все, включая Лю Юя, думали, что поцелуй будет лёгким делом. Гу Си в кадре был слишком красив. А уж Жун Цзин, который был к нему так близко, должен был видеть это ещё лучше. Но три раза подряд Жун Цзин останавливался. Как раз в тот момент, когда должен был поцеловать. Снова и снова. Лицо Гу Си постепенно менялось. Волнение, ожидание сменялись разочарованием. «Ну вот. Ты не можешь целовать мужчину-омегу, да?» Жун Цзин тоже думал, что сможет. Это же просто сцена, не взаправду. Он думал, что, войдя в роль, сможет преодолеть психологический барьер. Но когда перед ним был Гу Си, всё было иначе. Губы Гу Си были прекрасны — нежные, как лепестки, сама форма манила к поцелую. Но, наверное, потому что он знал: Гу Си, при всей своей красоте, — мужчина. И это ощущение было слишком сильным, отличным от театральной условности. Гу Си смотрел на нависшего над ним альфу. Свет в его глазах угасал. Не подавая виду, он выдавил из себя понимающую улыбку и, утешая, сказал: — Ничего страшного. Ты впервые так хорошо играешь, это уже... М-м-м! В это мгновение этот холодный, почти отталкивающий мужчина вдруг сделал резкое движение. Он взял слегка удивлённое лицо Гу Си в ладони, наклонился и завладел этими манящими, желанными для многих губами.