Иллюзия тишины

Карнавал братьев Сантини въехал в Дерри не триумфально, а с тихим, усталым скрипом — как поезд, опаздывающий на заброшенную станцию. Он был не великим цирком слоновой кости и позолоты, а скоплением облезлых вагончиков, парусиновых павильонов и устаревших чудес, пахнущих дешёвым керосином, жареным тестом, сладкой ватой и тоской. Но для Дерри — сонного, завёрнутого в туман и сосновую хвою городка — и это было событием. Воздух трепетал от смутного ожидания, смешанного со страхом: в такие места, знали все, иногда приходит Иное. Мадам Эстер Ван дер Гроот, завидев скромные вывески «Сантини», лишь презрительно щёлкнула языком. — Балаган, а не площадка, — проворчала она, поправляя боа из линялого страуса. — Но публика здесь голодна на зрелища. Голодна и проста. Будем кормить. Мэй-Лин, — её голос стал шипящим и властным, — ты выйдешь после акробатов. Помни: загадка, грация, ни звука. Азиатская тайна — вот что они хотят купить за пятак. Мэй-Лин, стоя у узкого окошка своего вагончика, кивнула, не отрывая взгляда от раскрывающегося за окном мира. Дерри был другим. Не бескрайним и пыльным, как равнины, а сжатым, плотным, утопающим в зелени, которая казалась почти чёрной. Воздух пах не углём и степью, а сырой землёй, водой и чем-то ещё — сладковатым и гнилым, будто забытые в подвале цветы. Ей стало не по себе, но это было привычное чувство — чувство чужой. Её установили рядом с «человеком-деревом» и «дамой с осьминогом» (новый аттракцион, столь же жалкий, сколь и нелепый). Пока шла обычная суета — установка шатра, развешивание газовых ламп, крики рабочих — Мэй-Лин наблюдала. Её глаза, привыкшие замечать детали, уловили странность. Дети здесь бегали стайками, слишком шумно, слишком резко, а их смех порой срывался на визг, лишённый радости. Взрослые же смотрели сквозь карнавал, словно он был прозрачным неудобством, спешили по своим делам, а их улыбки казались нарисованными мелом на гримасе безразличия. Вечернее представление началось вяло. Публика, в основном семейная, с детьми на плечах и в руках, перешёптывалась, не особо внимая жалким фокусам Мортимера и неуклюжим сальто акробатов. Мадам Эстер в сторонке кусала губы — принимали плохо. Мэй-Лин приготовилась к своему выходу, уже чувствуя на себе тяжёлый, оценивающий взгляд толпы, который всегда казался ей физическим прикосновением. И тут на манеж — вернее, на потрёпанные доски импровизированной сцены — вышел Он. Сначала это был просто силуэт на фоне багрового заката, пробивавшегося сквозь щели в брезенте: высокий, слегка сутулый, в бежевом костюме, который сидел мешковато и нелепо. Потом заиграла шарманка — жалостливая, дребезжащая мелодия. И он начал двигаться. Это не был танец. Это была пародия на грацию, настолько искренняя, что в ней сквозила не клоунада, а трагикомичная правда. Он шёл, высоко поднимая колени, и спотыкался о собственную обувь. Он делал реверанс и чуть не падал вперёд. Он пытался жонглировать тремя ярко-красными шариками, и они, словно живые, укатывались в разные стороны, а он бегал за ними, размахивая руками, с выражением комичного ужаса на лице. Толпа замерла на секунду. Потом раздался первый смех — детский, чистый, неподдельный. Не тот визгливый, а здоровый, звонкий хохот. За ним — второй, третий. Взрослые начали улыбаться, не сдержанно, а широко. Он ловил шарики, садился на них, подпрыгивал, делал смешные рожи. Его грим был прост: белое лицо, красные полосы, тянувшиеся от губ вверх к бровям. Но глаза… Мэй-Лин, смотревшая из-за полога своего шатра, застыла. Его глаза были голубыми, как летнее небо над прериями, которые она почти забыла. И один из них — левый — чуть косил, смотря куда-то в сторону, будто отмечая невидимую, печальную точку на горизонте. В этом косоглазии была не уродливость, а уязвимость. Когда он смешил детей, его лицо светилось странной, почти отеческой нежностью. Но в паузах, в мгновениях, когда он думал, что на него не смотрят, в этих глазах поселялась такая бездонная, зрелая скорбь, что у Мэй-Лин перехватило дыхание. Он не просто развлекал. Он отдавал что-то. Отдавал свою неуклюжесть, свою неловкость, своё тело на потеху, чтобы выкупить у этих людей, особенно у детей, крупицу настоящей радости. Он был подобен странствующему проповеднику, но проповедовал он не веру, а минутное забвение от тягот этого скучного, жёсткого мира. — Смотрите-ка, это же Пеннивайз! — крикнул кто-то из толпы. — Танцующий клоун! — Папа, он смешной! — взвизгнула девочка. — И страшненький немножко, — засмеялся мужчина. Он услышал. И на его лице, под гримом, мелькнула тень — не обиды, а чего-то глубокого. Он поклонился, уже не спотыкаясь, и его взгляд, тот самый, прямой и грустный, скользнул по толпе. На мгновение он показался Мэй-Лин не клоуном, а королём в изгнании, правящим жалким царством смеха из-под маски. Представление закончилось. Дети побежали к нему, а он, опустившись на корточки, что-то им шептал, раздавая какие-то мелкие бумажные фигурки. Его движения были теперь медленными, бережными. Он гладил ребёнка по голове — и рука его, большая, неуклюжая, дрогнула слегка. Для Мэй-Лин мир сузился до этой одной точки. Звуки карнавала — крики аукционистов, музыка, смех — отступили, стали глухим фоном. Всё её существо, привыкшее анализировать, разбирать на части (будь то фокус или строение тела), сейчас отказалось работать. Оно просто впитывало. Она увидела не артиста. Она увидела боль, завёрнутую в яркий папиросный бумажный фантик шутовства. И эту боль она узнала. Она была зеркалом её собственного одиночества, только вывернутого наизнанку. Она пряталась в молчании и темноте вагончика; он выставлял свою на всеобщее обозрение, превращая в кривлянье. Оба они были фантомами на этом празднике жизни — она, немая диковинка с Востока, он, печальный шут с косыми глазами. Мадам Эстер толкнула её в бок: — Чего уставилась, как сонная муха? Готовься, сейчас твой выход. Покажи им свою «магию». Но Мэй-Лин уже не слышала. Её сердце, тот самый орган, который она так тщательно изучала по диаграммам, забилось с новой, незнакомой силой. Это был не просто интерес. Это было узнавание. И вместе с ним пришло тихое, но непреложное решение. Она будет наблюдать за ним. Узнает, откуда эта грусть в глазах клоуна. Узнает, что это за тень, мелькающая за его улыбкой. Она, мастер иллюзий и разгадок, нашла самую сложную и самую важную загадку в своей жизни. И она намеревалась её решить. Не сближаясь, нет — она никогда не посмеет. Но тихо, издалека, как тень, как ангел-хранитель, которого никто не видит. Она вышла на сцену под недоумевающие взгляды публики, ещё не отошедшей от доброго клоуна. Её движения в парчовом ханьфу были отточены и безжизненны. Её лицо — непроницаемой маской. Она заставила летать бумажных бабочек и зажгла в ладони холодное пламя. Публика ахала. Но её мысли, её истинное «я» были там, за кулисами, где сейчас, тяжело дыша и вытирая грим, сидел человек по имени Боб Грей. Человек, который только что, сам того не зная, подарил одинокой девушке из вагончика не иллюзию, а первую за долгие годы надежду на то, что в мире есть другая душа, столь же одиноко несущая свой крест.