Иллюзия тишины

Боб, не отпуская её руки, словно боясь, что она растворится в ночи, провёл её по знакомым тёмным тропинкам к своему фургону. Он был чуть больше её вагончика, но не менее потрёпанный жизнью, краска на нём облупилась, изображая когда-то весёлую радугу. Он осторожно приоткрыл дверь и пропустил Мэй вперёд. Тёплый, уютный свет керосиновой лампы окутал её, а воздух был пропитан старым деревом, воском, жареным хлебом и чем-то неуловимо домашним, чего она не знала с детства. Они старались двигаться тихо – Ингрид должна была спать. Но едва Мэй переступила порог, из тени кровати, стоявшей в глубине, метнулась маленькая фигурка в ночной рубашке. — Фея! — вскрикнула Ингрид и, словно пушинка, подлетела к Мэй, обвив её руками и повиснув на шее. Мэй, ошеломлённая, едва удержала равновесие, но её руки инстинктивно обняли девочку. — Ингрид, — мягко, но строго произнёс Боб, отцепляя дочь. — Почему ты не в кровати? Уже поздно. Ингрид, не выпуская из поля зрения Мэй, уставилась на отца своими огромными тёмными глазами. — Не могла уснуть. А теперь тем более, — она заговорщицки улыбнулась. — У нас же гостья! Затем она снова повернулась к Мэй и затараторила, слова лились, как из перевёрнутого кувшина: — Я совсем не сержусь на тебя! Ни капельки! Ты самая добрая и самая лучшая! Ты так здорово дала отпор той ведьме! И заступилась за меня! Спасибо тебе! И… и даже хорошо, что ты говоришь по-английски и всё понимаешь! Теперь я могу с тобой говорить обо всём на свете! Мэй слушала этот искренний, бесхитростный поток, и слёзы снова навернулись ей на глаза, но на этот раз – от растроганности. Она осторожно погладила девочку по мягким, вьющимся волосам. — Спасибо, Ингрид. Ты… очень добрая девочка. — Ну, всё, хватит смущать нашу фею, — Боб мягко, но настойчиво отстранил дочь за плечи. — Лучше пойдём, поможешь мне поставить чайник. Ингрид оживилась и побежала к маленькой печурке. Боб повернулся к Мэй, его взгляд стал заботливым. — Ты не голодна? Я могу… что-нибудь приготовить. Мэй, всё ещё смущённая, замотала головой. — Нет-нет, не надо. Всё хорошо, я… И в этот момент её желудок, верный свидетель лишений прошедшего дня и нервного потрясения, предательски громко урчал в тишине вагончика. Звук был таким отчётливым, что Мэй покраснела до корней волос и от смущения отвела взгляд, словно желая провалиться сквозь пол. Уголки губ Боба дрогнули в сдерживаемой улыбке. — Я понял, — сказал он просто и твёрдо. — Ужин будет. Пока он возился у печки, Ингрид, поставив чайник, снова подбежала к Мэй и, взяв её за руку, повела показывать их дом. — Это где я сплю, — указала она на узкую, но аккуратную кровать, застеленную лоскутным одеялом. — А вот папино любимое кресло. Он тут после выступлений сидит и читает, — она показала на старое, потрёпанное кресло у круглого окошка, рядом с которым на тумбочке лежала книга в потёртом переплёте. Потом она подвела Мэй к полке. Там стояло несколько скромных безделушек: морская раковина, вырезанная из дерева птичка, и среди них – нефритовый дракончик, подаренный Мэй, который теперь занимал почётное место. Но взгляд девушки приковали две простые деревянные рамки. На одной была фотография. Молодой Боб, выглядевший удивительно счастливым и беззаботным, обнимал улыбающуюся женщину с мягкими, добрыми глазами – Марту. На её руках сидела крошечная Ингрид, лет двух, с таким же тёмным пухом волос. Они стояли на фоне какого-то европейского городка, залитого солнцем. На второй фотографии – пожилая пара. Мужчина с гордой осанкой и пронзительными, даже на пожелтевшем снимке, голубыми глазами (глаза Боба!) и женщина с усталым, но ласковым лицом. Его родители. Сердце Мэй сжалось. Она видела не просто изображения. Она видела мир, который он потерял. Мир, полный любви, смеха, солнца. Мир, от которого остались лишь эти хрупкие бумажные прямоугольники и бездонная тоска в его глазах. Ей стало до боли жаль его, и в то же время она почувствовала ещё большее уважение. Как много надо было сил, чтобы, глядя на эти фотографии каждый день, всё же выходить к детям и дарить им смех. — Папа иногда смотрит на них и грустит, — тихо, как эхо её мыслей, прошептала Ингрид. — Но потом он улыбается и говорит, что они теперь звёзды и смотрят на нас. Ингрид заботливо усадила Мэй за небольшой, покрытый скатертью с выцветшим узором, столик и принялась помогать отцу. Через несколько минут перед Мэй стояла простая фаянсовая тарелка с тушёной картошкой, луком и кусочками скромной колбасы, а рядом – кружка дымящегося чая. — Скромно, конечно, — заметил Боб, садясь напротив и разламывая кусок чёрного хлеба. — Но… должно быть съедобно. Мэй взяла ложку. Она попробовала. Еда была простой, даже грубоватой, но приготовленной с такой очевидной заботой, что показалась ей неземным деликатесом. Тепло разлилось по её телу, согревая изнутри. — Это… очень вкусно, — сказала она искренне, и её голос дрогнул. — Я никогда не пробовала ничего вкуснее. Боб смущённо хмыкнул, отведя взгляд. — Ну, скажешь тоже… — Это правда, — настаивала Мэй, и её глаза засияли в свете лампы. — Всё очень вкусно. И так… по-домашнему. Спасибо. Она ела медленно, смакуя каждый кусочек, и внутри неё происходила тихая революция. Никто, никогда не заботился о ней так. Не спрашивал, голодна ли она. Не готовил для неё. Не сажал за стол в своём доме. Она всегда была чужой, живущей на краю чужого мира, питавшейся объедками с чужого стола или тем, что сумеет приготовить сама втайне. А здесь… здесь она чувствовала себя нужной. Не как артистка, не как диковинка. Как человек. Как гостья. Это ощущение было таким новым и хрупким, что она боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть. После ужина Ингрид, устроившись на табуретке рядом, спросила: — Мэй, а Китай… он какой? Ты оттуда? Грусть скользнула по лицу девушки. — Я никогда его не видела, Ингрид. Я родилась здесь, в Америке. Мои родители приехали строить железные дороги. — И она рассказала свою историю. О детстве в пыльных лагерях, о потере родителей, о Мадам Эстер, которая превратила её в экспонат. Рассказала, как одна добрая, старая библиотекарша, путешествовавшая с труппой, тайком научила её читать и говорить по-английски, пока Эстер не выгнала «ненужную старую душу» за то, что та «портит экзотику». — Я много читала, — тихо добавила Мэй. — Особенно… медицинские книги. Мне это было интересно. — Вот почему ты так хорошо разбираешься в травах и мазях! — воскликнул Боб, и в его глазах вспыхнуло понимание и уважение. Мэй кивнула, и её глаза загорелись тем внутренним огнём, который обычно был скрыт. — Я… я мечтаю выучиться на врача. Хочу помогать людям. Но… — её голос стал тише, — это всего лишь мечта. С моим происхождением… вряд ли что-то получится. Боб посмотрел на неё серьёзно, отложив ложку. — Это замечательная мечта, Мэй-Лин. И нет ничего невозможного. Если есть желание и сила духа – можно всё. Ты уже больше знаешь, чем многие. Ингрид что-то ляпнула забавное про то, как папа однажды пытался зашить себе палец и сделал только хуже, и все трое рассмеялись. Боб с любовью потрепал дочь по голове. Мэй с нежной улыбкой наблюдала за ними, и в её голове, совершенно неожиданно, промелькнула ясная, как картина, мысль: Вот так. Вот так я хотела бы жить. Иметь такую семью. Любящего мужа, детей. Тепло. Уют. Заботу. Вслух же она произнесла: — Вы такие… дружные. Настоящая семья. — Её голос дрогнул. — Мне, рано потерявшей родителей, никогда не знавшей такой близости… даже немного завидно. И… я вряд ли смогу такое построить. Люди сторонятся меня. Считают уродиной. Ингрид выпалила первой, её лицо выражало неподдельное возмущение: — Что ты такое говоришь?! Ты же самая красивая! Боб мягко коснулся её плеча, давая знак успокоиться. Он посмотрел на Мэй, и его взгляд был нежным и твёрдым одновременно. — Это всё глупости, Мэй. Полнейшая чушь. Ты очень красивая. И снаружи, и внутри. Взгляни на меня, — он усмехнулся, указывая на себя. — Долговязый, лысеющий, один глаз так и норовит куда-нибудь уехать. Но моя Марта… она выбрала меня. Видела не это, — он провёл рукой по своему лицу, — а то, что внутри. И обязательно найдётся человек, который увидит тебя. Настоящую. Увидит твою доброту, твой ум, твою силу. Увидит родственную душу. И полюбит. И у тебя будет самая настоящая семья. Я в этом уверен. Мэй смотрела на него, и в её душе звучал тихий, отчаянный ответ: Зачем искать кого-то, если этот человек сидит прямо передо мной? Если его глаза, его голос, его забота уже стали для меня домом? Но вслух она лишь смущённо пробормотала: — Спасибо… что говоришь так. Неловкую паузу снова спасла Ингрид. — А папа-то у меня специально косит! Для образа! — заявила она гордо и посмотрела на отца выжидающе. Боб с усмешкой покачал головой, но поддался. Он посмотрел на Мэй, и его правый глаз плавно, почти незаметно, уехал в сторону, придавая его лицу знакомое, немного потерянное выражение Пеннивайза, а затем так же плавно вернулся на место. — Контролируемое косоглазие, — пояснил он. — Хороший клоун должен владеть своим лицом. — Я тоже так умею! — завопила Ингрид и, скривившись, изо всех сил попыталась скосить глаза, что выглядело до смешного комично. Мэй не выдержала и рассмеялась, и Боб присоединился к ней, и вагончик наполнился тёплым, живым смехом, в котором растворились все обиды и печали. Они просидели ещё, разговаривая о пустяках, о карнавале, о книгах. Но время шло, и Мэй поняла, что ей пора возвращаться. Перед уходом Ингрид вцепилась в неё в последний раз. — Мы никогда не дадим тебя в обиду! Мы с папой обязательно придумаем, как спасти тебя от той страшной женщины! Правда, папа? — Она устремила на отца полный веры взгляд. Боб встретил её взгляд и медленно, твёрдо кивнул. — Правда. Мы что-нибудь придумаем. Мэй, растроганная до глубины души, улыбнулась и в последний раз погладила Ингрид по голове. — Спасибо вам. Обоим. Ингрид долго махала ей с порога, пока Боб не увёл Мэй в темноту. По дороге назад Мэй, набравшись смелости, задала вопрос, который давно вертелся у неё на языке: — Боб… как тебе удаётся? Выходить к ним. К детям. Быть весёлым, неуклюжим, никогда неунывающим Пеннивайзом… когда на душе так тяжело? Он шёл рядом, молча, несколько шагов. Потом вздохнул, и его голос в темноте звучал глухо и задумчиво. — Это… работа, — наконец сказал он. — Но не только. Это долг. Когда я надеваю грим и этот дурацкий парик, я перестаю быть Бобом Греем, у которого умерли жена и родители. Я становлюсь… сосудом. В который можно налить немного смеха. Для них. Особенно для таких, как Ингрид, которые знают, что такое потеря. Я не могу вернуть себе то, что было. Но я могу подарить кому-то минуту забытья. Чистого, глупого, детского смеха. И в этом… есть своя горькая радость. Это как… как если бы ты лечила людей, Мэй-Лин. Ты лечишь тела, а я… может, немного души. Хотя бы на пять минут представления. Он говорил без пафоса, просто констатируя факт. И Мэй поняла его как никогда. Он не скрывал свою боль за маской веселья. Он превращал её в нечто иное - в лекарство для других. В этом была святость шута, мудрость, которой не учили в книгах. И в этом была его титаническая сила. Её сердце переполнилось таким восхищением и нежностью к этому человеку, что ей стало трудно дышать. У её вагончика она снова повернулась к нему. — Спасибо тебе, Боб. За… за всё. За то, что простил. За то, что выслушал. За ужин. За твою… доброту. Он стоял перед ней, высокий и нескладный в лунном свете. — Тебе не за что благодарить, Мэй-Лин. Я… я рад, что ты пришла в нашу жизнь. Их взгляды встретились и задержались в тишине, полной невысказанного. У Мэй сердце совершило очередной, головокружительный кульбит, застряв где-то в горле. Она зашла внутрь, а он остался снаружи. Через несколько минут она услышала тихое шуршание и лёгкие щелчки – он старательно возвращал замок в прежнее состояние, чтобы Эстер ничего не заподозрила. — Готово, — раздался его шёпот за дверью. — Проверь. Она дернула ручку. Дверь была заперта. — Всё в порядке, — прошептала она в щель. — Спи спокойно, Мэй-Лин, — донёсся до неё его тёплый, низкий голос. — Спасибо, — снова сказала она на своём языке, уже по привычке, по-детски надеясь, что эти слова несут в себе больше, чем просто благодарность. По ту сторону раздался тихий, понявший всё смешок. — До завтра. Он ушёл. Его шаги затихли. Мэй прислонилась спиной к двери, к той самой двери, что только что разделяла и вновь соединяла их. Она прижала ладонь к груди, где сердце билось частой, лихорадочной дробью, уже не от страха или стыда, а от чего-то нового, всепоглощающего и страшного в своей силе. И в тишине своего запертого вагончика, в полной темноте, она, наконец, позволила себе признать то, что знала вот уже несколько дней. То, что росло в ней с первого взгляда на его грустные глаза, крепло с каждым его жестом, расцветало от его заботы и окончательно утвердилось сегодня, когда он обнял её, защитил, накормил и говорил с ней как с равной. Она влюбилась. Окончательно. Безнадёжно. Безумно. Влюбилась в Роберта Грея, танцующего клоуна Пеннивайза, вдовца, отца, человека с разбитым сердцем и душой, достаточно великой, чтобы из своей боли творить добро для других. И это осознание было одновременно самым сладким и самым горьким в её жизни. Потому что у этой любви, она знала, не могло быть будущего. Но будущее было где-то там, за пределами этой ночи, за пределами карнавала в Дерри. А сейчас, прижимая к губам ладонь, которая ещё помнила тепло его руки, она была просто счастлива. Счастлива тем, что существует он. И что на этой одинокой, жестокой земле, они нашли друг друга. Хотя бы на время.