Иллюзия тишины

Мэй  не просто шла к вагончику Эстер — она неслась. Никакого страха, только холодная, режущая сталь решимости в груди. Она не постучала. Взялась за ручку, с силой дёрнула на себя и ворвалась внутрь, хлопнув дверью о стену. Мадам Эстер сидела за своим изящным письменным столиком из красного дерева, заваленном бумагами, счётами и бархатными шкатулками. Она была облачена в дорогой, сшитый на заказ шелковый халат с вышитыми драконами, хотя за окном был лишь ранний час. В руках у неё была пачка купюр, которые она с тщательностью, достойной бухгалтера, пересчитывала, мурлыкая что-то себе под нос. Вторжение заставило её вздрогнуть. Она недоуменно вздернула тонкую, выщипанную бровь, и её взгляд скользнул по фигуре, возникшей на пороге. Мэй предстала перед ней не как «Волшебница с Шёлкового пути», а как она была — растрёпанная, в простом, поношенном платье, с перебинтованной ладонью, с тёмными, лихорадочно блестящими глазами и развевающимися от быстрой ходьбы волосами. Она тяжело дышала, но не от усталости, а от сдерживаемой ярости. Эстер тут же нахмурилась, выразив крайнее неудовольствие. — Дорогая моя, что за варварские манеры? — её голос прозвучал ледяным шёпотом. — Двери для того и существуют, чтобы в них стучали. Или ты, заигравшись с клоуном, забыла и правила приличия? Её взгляд, острый и оценивающий, пробежал по Мэй с ног до головы и мгновенно зацепился за перевязанную руку. — А это ещё что такое? — процедила она, с отвращением указывая мундштуком папиросы на бинт. — Опять неосторожность? У меня, между прочим, на тебя выступлений на неделю вперёд расписано! Публика не платит, чтобы видеть калек и синяки! Ты должна быть совершенством! Идеальной, фарфоровой куклой! Мэй проигнорировала её слова, как шум ветра. Она сделала решительный шаг вперёд, сократив расстояние между ними. Её голос, когда она заговорила, был низким, ровным и таким твёрдым, что Эстер невольно откинулась в кресле. — Это вы. Вы подставили Боба Грея. Я знаю. В воздухе повисла тяжёлая пауза. Эстер не моргнула. Она лишь медленно опустила купюры на стол, положила рядом мундштук и, скрестив руки на груди, смотрела на Мэй с выражением раздражённого скучающего превосходства. — Опять этот клоун, — наконец выдохнула она, фыркнув. — Вечно он где-то маячит. Ну да, это я. И что? — Она наклонилась вперёд, и на её тонких губах расплылась ядовитая, откровенно насмешливая усмешка. — Что, сразу не догадалась, моя умница? Я-то думала, ты девушка сообразительная. Поймёшь быстрее. Что эта вся ваша «идиллия» — мыльный пузырь, который я лопну одним щелчком. Видимо, ошиблась. Любовь, даже такая жалкая, и впрямь отупляет. Она говорила специально, унизительно, без тени сожаления или стыда. Наслаждалась моментом. Смаковала свою власть и чужую наивность. Мэй сжала кулаки, чувствуя, как внутри всё закипает от негодования и ненависти. Эта женщина играла с жизнями, как с шахматными фигурами, не видя в них ничего, кроме инструментов для выгоды. Боб с его болью, Ингрид с её детским страхом — всё это было для неё лишь сюжетом для жалкого спектакля, фоном для её прибылей. — Зачем? — вырвалось у Мэй, и это был уже не вопрос, а обвинение. — Ты сама виновата, дурочка, — парировала Эстер, откидываясь на спинку кресла. — Ты забылась. Поддалась чарам этого нищего шута, который намеренно разбивал твой таинственный, бесценный образ. Ты стала дерзкой. Непокорной. Перестала быть моей тихой, послушной диковинкой. Мне пришлось… напомнить всем участникам этой мелодрамы об их настоящем месте. Клоуну — что он всего лишь пропойца, годный лишь для того, чтобы пугать детей в запое. А тебе… что ты всего лишь купленная мною вещь. И вещи не имеют права на чувства. Эти слова стали последней каплей. Годы молчания, унижений, притворства, жизни в клетке под взглядом холодных, любопытных глаз — всё это поднялось в Мэй единой волной, смывая последние остатки страха и сомнения. — Вы… вы мерзкая, подлая змея! — её голос впервые зазвучал на полную громкость, дрожа от невыразимой ярости. — Бездушная, жестокая гадина!  Вы играете с судьбами людей, как с фантиками! Вы чуть не сломали человека, который и так едва держится! Вы напугали ребёнка! Вы… вы превратили мою жизнь в ад с самого начала! Она сделала шаг вперёд, и её глаза метали молнии. — Я не какая-то безмолвная зверушка, которая ничего не понимает! Я — человек! Я все эти годы молчала, терпела ваши пинки, ваши унижения, ваше отношение ко мне как к вещи! Я стирала, убирала, развлекала вашу публику, а вы смотрели на меня, как на говорящую обезьянку в дорогом ханьфу! Но это кончено! Слышите? Кончено! Она выдохнула, грудь её высоко поднималась. — Я ухожу. Сегодня же. Я больше не буду работать на вас. Не буду терпеть ваше присутствие. Я не та запуганная девочка-сирота, которую вы подобрали из грязи! У меня есть ум! У меня есть руки! Я могу сама о себе позаботиться! Я пойду учиться! Стану врачом! У меня есть стремление, и я добьюсь своего! Без вас! И я никогда больше не позволю вам или кому-либо ещё так относиться ко мне или к тем, кого я… к моим друзьям! Всё. Это конец. Она закончила, и в вагончике воцарилась тишина, нарушаемая лишь её тяжёлым дыханием. Эстер слушала всё это с ледяным, непроницаемым спокойствием. Только её глаза, сузившиеся до щелочек, выдавали бурлящую внутри ярость и презрение. Это спокойствие, столь нехарактерное для обычно истеричной женщины, насторожило Мэй. И тогда Эстер снова улыбнулась. Медленно, ядовито, как кошка, приготовившаяся к прыжку. — Вот как, — протянула она сладким, сиропным голосом. — Хорошо. Очень хорошо. Она неожиданно поднялась. Мэй инстинктивно отступила на шаг назад, настороженно следя за её движениями. Но Эстер не пошла на неё. Она повернулась к старому резному шкафу, отперла его маленьким ключиком на цепочке у пояса халата и начала что-то искать внутри, шурша бумагами. Наконец она извлекла оттуда один-единственный, пожелтевший от времени, с загнутыми углами листок. Она вальяжно вернулась к столу, не сводя с Мэй насмешливого взгляда. — Значит, собралась уйти? — переспросила она, как бы уточняя. — Да, — твёрдо ответила Мэй. — Хорошо, — кивнула Эстер. — Но прежде, моя дорогая, ознакомься с этим. — Она протянула через стол пожелтевший лист. Мэй нахмурилась, с недоверием глядя на бумагу. — Что это? — А ты прочитай, — с едкой усмешкой ответила Эстер. — Или… извини, я забыла. Ты же тогда, помнится, только-только начинала понимать по-нашему. Может, и сейчас не всё разберёшь? Хочешь, я тебе вслух прочту, «дорогая»? Мэй молча взяла бумагу. Это был контракт. Надменно оформленный, с печатью, написанный витиеватым, юридическим языком, который и сейчас был ей не до конца понятен. Но суть уловить было можно. А главное — внизу, под строками, чётко и ясно, стояла подпись. Её подпись. Неуверенная, детская, выведенная с трудом, но её. Она помнила тот день. Ей было лет двенадцать. Эстер сказала, что это «бумажка для полиции, чтобы тебя не забрали как беспризорную». Что нужно просто поставить крестик или своё имя. И она, доверчивая, запуганная, поставила. Контракт гласил, что Мэй-Лин, в обмен на «кров, пропитание, обучение ремеслу и защиту», обязуется работать на мадам Эстер Ван дер Гроот в качестве артистки до установленного ею срока или до полного погашения «вложенных средств». А в случае досрочного расторжения контракта по инициативе «артистки», последняя обязуется выплатить мадам Ван дер Гроот единовременную компенсацию. Сумма была указана. Нереальная. Астрономическая. Сотни, если не тысячи долларов. Больше, чем Мэй могла заработать за десять лет усерднейшей работы. У неё похолодели пальцы. В глазах потемнело. Ловушка. Она была в ловушке с самого начала. Не просто в клетке из страха и манипуляций, а в законной клетке. На бумаге. — Ну, что, ознакомилась? — раздался насмешливый, торжествующий голос Эстер. — Все пункты ясны? Или нужны разъяснения? Мэй подняла на неё взгляд. В её глазах бушевали отчаяние, ярость и горькое понимание всей глубины подлости. — Вы… вы будете держать меня как в клетке? На основании этой… этой бумажки? — её голос сорвался. Эстер рассмеялась — коротко, беззвучно, лишь плечи её затряслись. — Клетка? О, нет, дорогая. Мне клетки не нужны. Ты никуда от меня не уйдёшь, потому что ты моя. На совершенно законных основаниях. Вот этот листок — твоя цепь. И он прочнее любого железа. — Эта подпись… это подделка! — попыталась воспротивиться Мэй, хотя в её голосе уже звучала неуверенность. Эстер фыркнула. — Подделка? Милая, давай начистоту. Хочешь — сходи в город. Навести местного нотариуса. Спроси его о подлинности. Он тебе всё прекрасно по пунктам разъяснит.— Она наклонилась через стол, и её лицо вдруг стало угрожающим, лишённым всякой маскировки. — Ты моя. У меня твой контракт. Твоя законная глупая подпись. Если ты посмеешь уйти, я сдеру с тебя всё до последнего цента. Ты будешь должна мне до конца своих дней. И поверь, закон будет на моей стороне. Никто тебе не поможет. Ни твой пропойца-клоун, ни этот старый хрыч Джим, никто. Мэй стояла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Все её порывы, вся её решимость разбивались о холодную, железобетонную стену юридической реальности. У неё не было денег. Не было влияния. Не было никаких шансов. И тогда Эстер вдруг сменила гнев на милость. Её лицо вновь приняло выражение ядовитого спокойствия. — Хотя… — протянула она, будто только что вспомнив. — У тебя всё же есть шанс. Один. На свободу. Мэй насторожилась, не веря. — Помнишь того господина? Из городского совета? — продолжала Эстер сладким голосом. — Того, что был на твоём огненном танце и потом ещё несколько раз посещал представления? Он… крайне заинтересовался тобой. Восточной экзотикой. Он договорился со мной. За весьма, весьма приличную сумму. На приватную встречу. На твой… особый, восточный танец. Без лишних глаз. Без костюмов. Мэй отпрянула, как от удара. Щёки её залились густым румянцем стыда и гнева. — Нет! — вырвалось у неё. — Я не такая! Я не собираюсь… унижаться! Танцевать для какого-то… старого развратника! Эстер лишь пожала плечами, изображая полное безразличие. — Решать только тебе, дорогая. Свобода — или принципы. Долговая яма на всю жизнь — или один вечер. Выбор за тобой. Мэй стояла, сжав кулаки до хруста в костяшках. Внутри шла отчаянная борьба. Всё её существо восставало против такого предложения. Но мысль о бесконечном рабстве, о бумажной петле на шее, о том, что она никогда не сможет уйти, помочь Бобу, осуществить свою мечту… Эта мысль была невыносима. — Мне… нужны гарантии, — наконец прошептала она, голос её был хриплым от унижения. Эстер хмыкнула, будто ожидая этого. Она взяла со стола чистый лист бумаги, обмакнула перо в чернильницу и с лёгкостью, будто выписывая список покупок, начертала несколько строк. Потом подписала с размахом. — Вот, — сказала она, подталкивая листок к Мэй. — «Я, Эстер Ван дер Гроот, обязуюсь расторгнуть контракт с Мэй-Лин и не иметь к ней никаких финансовых претензий после успешного выполнения ею оговорённых услуг». Моя подпись. Всё честно. Сделаешь, что просят — получишь эту бумагу и свой старый контракт. Разорву его при тебе. И ты уйдёшь на все четыре стороны. Ничего мне не будешь должна. Всё законно. Мэй смотрела на эту новую бумагу, на размашистую, уверенную подпись. Это была соломинка. Единственная в море отчаяния. Разум кричал, что это ловушка. Но отчаяние было сильнее. Оно заставило её увидеть в этих чернилах выход. — Хорошо, — тихо, едва слышно, сказала она. — Я… согласна. Эстер мило улыбнулась. — Отлично. Все детали я сообщу тебе позже. Будь готова. И… будь послушной. В последний раз. Мэй развернулась и вышла, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Как только звук шагов затих, лицо Эстер исказилось гадкой, торжествующей усмешкой. Она взяла тот самый листок с «обязательством», который только что показала Мэй, и медленно, с наслаждением, поднесла его к пламени керосиновой лампы на столе. Бумага вспыхнула ярким жёлтым огнём, почернела, свернулась и рассыпалась пеплом, упав на блюдечко для печати. Эстер наблюдала за этим, а затем, не торопясь, прикурила от последнего язычка пламени свою длинную папиросу в мундштуке. Втянула дым глубоко в лёгкие и выпустила его тонкой, ядовитой струйкой в воздух вагончика, уже наполненный запахом сожжённой бумаги и несбывшихся надежд. — Какая же наивная дура, — прошипела она в пустоту, глядя на пепел. — Никуда ты от меня не денешься. Никогда.