Иллюзия тишины

Мэй выскочила из вагончика Эстер, и её словно выбросило в другую реальность. Утренний свет теперь казался ей слишком резким, слишком обнажающим. Она стояла, прислонившись спиной к грубой деревянной стене соседнего фургона, и пыталась перевести дыхание. Внутри неё бушевала буря из чувств, настолько противоречивых и ядовитых, что она едва могла их разобрать. Стыд. Он был самым острым, самым жгучим. Стыд не только за то унизительное предложение, которое она приняла. А за то, что согласилась. Что в её голове, даже на миг, мелькнул расчёт: один вечер позора — и свобода. Она почувствовала себя предательницей. Предательницей тех крошечных ростков самоуважения, которые она с таким трудом взрастила в себе. Предательницей той чистой, безнадёжной любви, что жила в ней к Бобу. Ведь если бы он узнал… Он бы не понял. Он бы посмотрел на неё другими глазами. Не глазами друга, не глазами того, кто видел в ней «восточную принцессу». Он бы увидел испорченную, готовую пойти на сделку с собственной честью ради выгоды. Он бы перестал её уважать. А это было бы страшнее любой бедности. Безнадёжность. Даже попытка успокоить себя мыслью о «свободе» давалась с трудом. Глухая, рациональная часть её сознания нашептывала: «Она тебя снова обманет. Она всегда обманывает». Но другая, отчаянная часть цеплялась за тот листок с подписью, как утопающий за соломинку. «Но она же подписала! Написала чернилами! Это уже не просто слова!» Вера в букву закона, в магическую силу подписи на бумаге, была последним оплотом её наивной надежды. Она хотела верить, что в этот раз — в этот единственный, решающий раз — Эстер её не надует. Что этот танец станет выкупом, а расписка — билетом в другую жизнь. Страх. Страх перед самим этим «вечером». Перед незнакомым мужчиной с жаждой в глазах. Перед необходимостью снова надеть маску, но уже другую — не загадочной феи, а доступной диковинки. Страх перед тем, что она не сможет этого сделать. Или, что хуже, — сможет. Она чувствовала себя загнанной в угол. С двумя тайнами, которые теперь давили на грудь тяжелее камня. Первая — её любовь к Бобу, которую она поклялась себе хранить в молчании. Вторая — этот чёрный договор с Эстер. Она снова лгала. Уже пообещав ему честность, она снова что-то скрывала. Это делало её душной и нечистой в собственных глазах. В этих тяжёлых, петляющих мыслях она бездумно, словно тихая, немая тень, слонялась по спящим ещё тропинкам карнавала. Ноги сами несли её, куда глаза глядят, пока её не окликнул голос. — Мэй! Она вздрогнула и обернулась. Навстречу ей, слегка пошатываясь, но упрямо двигаясь, спешил Боб. Он был бледен как смерть, под глазами залегли тёмно-лиловые тени, но в глазах горела тревога. Он был одет наспех, рубаха была не застёгнута до конца. Мэй очень удивилась и сама поспешила к нему навстречу. — Боб! Что ты здесь делаешь? — в её голосе прозвучал неподдельный укор и забота. — Тебе надо быть в постели! Ты еле держишься на ногах! Он отмахнулся, хотя жест был слабым. — Всё в порядке, всё в порядке… Нечего мне в кровати валяться, я не больной. Почти. — Он подошёл ближе, его взгляд стал пристальным, изучающим. — Ну? Что там? Что сказала эта… женщина? Вопрос застал Мэй врасплох. Она растерялась. Стыд и неловкость нахлынули с новой силой, окрасив её щёки лёгким румянцем. Как ей смотреть ему в глаза? Как говорить о том, что она только что продала… нет, согласилась обменять часть своего достоинства на клочок бумаги с ненадёжной подписью? — Всё… всё нормально, — выдавила она, опуская взгляд и начиная нервно теребить край своего платья. — Ничего особенного. Она не могла смотреть на его лицо, на эти голубые, такие участливые глаза. Она чувствовала себя грязной. И боялась, что её нервный вид, отведённый взгляд, дрожащие руки — всё это выдаст её с головой. Что он заподозрит неладное. Боб открыл рот, на лбу его собрались морщины озадаченности, но ему не дали договорить. — Па-а-а-па! За их спинами раздался недовольный, звонкий голосок. Ингрид подбежала к отцу, скрестила руки на груди и с выражением строгой няньки топнула ножкой. — Ты бессовестный! Я не давала разрешения вставать! А ты ещё и убежал! — Она повернулась к Мэй, её лицо выражало драматическое отчаяние. — Мэй, посмотри на него! Совсем непослушный! Его надо на цепь сажать! Боб виновато попытался объясниться, разводя руками: — Тыковка, я просто… — Никаких «просто»! — перебила его Ингрид, прищурившись. — Мы ещё дома поговорим. А сейчас — марш обратно! Или я позову Джима! И, словно по мановению волшебной палочки, позади них раздался знакомый хриплый бас: — А кого это звать собираются? Меня? Из-за угла фургона, поправляя свой вечно съезжающий цилиндр, появился Джим. Он подошёл и с силой, но без злобы, хлопнул Боба по спине, от чего тот едва не кашлянул. — Проспался, негодник? — проворчал Джим, окидывая Боба оценивающим взглядом. — Цвет лица — как у покойника на третий день. Идиотское дело — столько в себя влить. Девчонки из-за тебя всю ночь глаз не сомкнули, наверняка. И что они в тебе такого нашли, а? Боб лишь пробурчал что-то неразборчивое под нос, зная, что любые возражения будут бесполезны и лишь подольют масла в огонь. — Что? Бурчишь? — Джим наклонился к нему, изображая глухоту. — Говори громче, старина! Или печень уже не только болит, но и на уши давит? Ингрид не сдержала хихиканья, прикрыв рот ладошкой. Даже Мэй, погружённая в свои мрачные мысли, невольно хмыкнула, хотя тут же отвела взгляд, будто поймав себя на чём-то неприличном. Боб смутился, покраснел, что хоть немного скрасило его мертвенную бледность, и, решив прекратить это «безобразие»,как он мысленно это назвал, махнул рукой. — Ладно, ладно, всё понял, раскаялся, буду шелковым. А теперь — всем марш ко мне на завтрак. Чтобы я не слышал больше никаких упрёков. Ингрид, ты главный повар. Мэй — помощник. А мы с Джимом… мы пойдём проветримся. Немного. И все дружно двинулись к фургону Греев. Пока мужчины, действительно «проветриваясь», курили на крыльце, перебрасываясь редкими, уже более спокойными фразами, Ингрид с Мэй хозяйничали внутри. Запах жареного хлеба и свежесваренного чая постепенно вытеснял остатки вчерашнего смрада. Ингрид, сияя от важности своей миссии, командовала процессом, а Мэй молча и эффективно помогала, её движения были автоматическими, мысли — далеко. За общим столом, накрытым по случаю «примирения», воцарилась странная, но тёплая атмосфера. Джим, откусывая хлеб, развлекал Ингрид шутками-прибаутками, показывал простенькие фокусы с монеткой и постоянно подкалывал Боба. — Смотри-ка, Бобби, — говорил он, кивая на аккуратно сложенную в углу сломанную ножку стула. — Новый реквизит для номера заготовил? «Клоун и волшебный табурет»? — Лучше бы ты свою глотку занял этим хлебом, а не чесал ею, — парировал Боб, но беззлобно, и в углах его губ дрожала тень улыбки. — Ой, да он у меня всегда в рабочем состоянии! Не то что у некоторых, кто после вчерашнего, я смотрю, и говорить-то толком не может! Ингрид снова смеялась, её тёмные глаза сияли. Боб качал головой, делая вид, что страдает, но было видно — ему даже нравится эта лёгкая, мужская перепалка. Это было нормально. По-человечески. Мэй сидела с краю, с лёгкой, почти незаметной улыбкой на лице, наблюдая за ними. Она видела, как Ингрид счастлива, что папа снова здесь, снова прежний, пусть и подтрунивают над ним. Видела, как Боб, несмотря на усталость и последствия вчерашнего, оживает в этой простой, шумной компании. Но её собственная душа была далеко. Улыбка не достигала глаз. Внутри, за этим спокойным фасадом, возвращались и кружились, как хищные птицы, тяжёлые мысли. «Приватная встреча… Старый развратник… Танец… Расписка…» Слова Эстер звучали в ушах, перемешиваясь со стуком её собственного сердца. Она смотрела на Боба, который сейчас улыбался шутке Джима, и думала: «А что, если он узнает? Узнает, на что я согласилась ради того, чтобы просто уйти? Он, который видит во мне что-то… хорошее?» И тогда в груди у неё снова вспыхивал тот самый, чёрный, ядовитый гнев. На Эстер. На ту бездну подлости и цинизма, в которую та погрузила её. Этот гнев был единственным, что согревало её изнутри в этом утреннем часе, но согревало ледяным, обжигающим пламенем стыда и безысходности. Она сидела за столом, среди смеха и света, а сама чувствовала себя уже отделённой от них невидимой, но прочной стеной собственного молчаливого договора с тьмой.