Иллюзия тишины

Эту ночь Мэй-Лин провела почти без сна. Тревога грызла её изнутри, как голодная крыса. Мысли, тяжёлые и липкие, кружили в темноте, выстраиваясь в бесконечную цепь самобичевания: «Ты согласилась. Ты продалась. Ты грязная. Ты предала и себя, и его светлый образ, который он в тебе видит, и ту хрупкую девочку, что  так доверяет тебе. Ты недостойна их заботы. Завтра ты окончательно падёшь, и они увидят тебя настоящую — испорченную, слабую, готовую на всё ради бумажной химеры свободы». Она ворочалась на жёсткой койке, и каждое движение отзывалось эхом стыда во всём теле. Изнурённая, ближе к рассвету она провалилась в тяжёлый, беспокойный сон, похожий на забытье. Но отдых был недолог. Её насильно вырвала из объятий дремоты Эстер. Хозяйка ворвалась в вагончик, не постучав, и, увидев бледное, осунувшееся лицо Мэй, лишь недовольно фыркнула. — Боже правый, на кого ты похожа! — прошипела она, хватая девушку за руку и стаскивая с койки. — Вставай! Господин советник — человек с изысканным вкусом, он не оценит вид замученной мыши! Приведёшь себя в порядок! Но после, — сказала она, уже таща Мэй к двери. — Сначала покажешь мне танец. Я должна знать, чем моя диковинка собирается «радовать» инвестора. Всё должно быть безупречно. Мэй, преодолевая слабость и головокружение, позволила себя вести. Унижение снова накрыло её с головой, горьким и знакомым. На импровизированной площадке за шатром, где ещё витала утренняя прохлада, Эстер отступила на шаг и жестом повелела начинать. Мэй взяла себя в руки. Отключила чувства. Стала просто инструментом. Она начала двигаться — те самые плавные, печальные движения традиционного танца, что видел Боб. Каждый жест был наполнен внутренней тоской, каждый поворот — немой мольбой о пощаде. Эстер смотрела, скрестив руки, её лицо было каменной маской. Когда Мэй закончила, воцарилась тяжёлая пауза. — Жалко, — наконец произнесла Эстер ледяным тоном. — Вяло. Безжизненно. Совершенно невзрачно. Ты что, хоронить его собралась, а не развлекать? Советник — мужчина горячего нрава. Ему нужна страсть! Чувство! Огонь! А не эта похоронная процессия! Мэй вспыхнула — от смущения и внезапного, острого гнева. Её и так растоптали, а эта женщина продолжала сыпать соль на раны. Руки её сжались в кулаки. Ей хотелось кричать, выплеснуть всю накопившуюся ненависть. Но она понимала: каждое лишнее слово, каждый неверный жест мог стоить ей той самой, призрачной свободы. Она опустила голову, вжалась в себя, став снова немой, покорной тенью. Эстер, чувствуя своё абсолютное превосходство, продолжала язвить, наслаждаясь тем, как Мэй ломает себя ради иллюзии. Наконец, насытившись, она выпрямилась, поправила складки на платье: — Будешь репетировать. Здесь. Пока не доведёшь до совершенства, — бросила она, не глядя на Мэй. — А после — приведи себя в порядок. К вечеру приготовь всё необходимое. Особенно грим. Ты знаешь, какой. — И, бросив последний ледяной взгляд, она развернулась и ушла, оставив Мэй одну посреди пустой площадки. Девушка попыталась снова начать движение, но руки её предательски дрожали, ноги стали ватными. В следующее мгновение они подкосились, и она рухнула на холодную пыльную землю. И тогда, прижав лицо к коленям, она наконец дала волю горьким, беззвучным рыданиям, от которых содрогалось всё её истощённое тело.

***

Чуть позже она сидела на старой скамейке у своего вагончика, погружённая в пучину тяжёлых дум. Мир вокруг перестал существовать. Она не слышала криков зазывал, не чувствовала запаха жареного теста, не видела, как к ней приближается маленькая фигурка. — Мэй? Фея? Ингрид стояла перед ней, её лицо выражало беспокойство. Она уже несколько раз позвала, но Мэй не реагировала. Девочка помахала ладошкой перед самым её носом. Мэй вздрогнула и очнулась. Мир с шумом вернулся на место. — Ингрид… прости, я… задумалась, — пробормотала она, с трудом фокусируя взгляд. Ингрид улыбнулась — нежной, ободряющей улыбкой. Потом она, словно совершая таинственный ритуал, вынула из-за спины руку. В ней был маленький, скромный, но удивительно нежный букетик из полевых цветов: синие васильки, белые ромашки, жёлтые лютики. — Это тебе, — сказала она, протягивая букет. — Я не смогла пройти мимо. Они такие красивые… и должны быть у тебя. Мэй растрогалась. Она приняла цветы, и её пальцы, холодные и дрожащие, осторожно коснулись лепестков. — Спасибо, солнышко. Они… чудесные. — Она поднесла букет к лицу, втянула свежий, чуть горьковатый полевой аромат. На миг он перебил запах страха и пыли. Ингрид присела рядом на лавочку, поджав ноги. Она пристально, по-детски прямо, изучала лицо Мэй. — Ты опять грустишь, — констатировала она без обиняков. — И… ты какая-то уставшая. Совсем-совсем. — Её тонкий пальчик осторожно коснулся кожи под глазом Мэй, где лежали тени бессонной ночи и недавних слёз. Мэй хотела снова сказать своё заученное «всё в порядке». Но сил не было. Она устала. Устала лгать. Устала носить этот груз в одиночку. Она вздохнула, опустив глаза на яркие пятнышки цветов в своих руках. — Всё очень сложно, Ингрид. Просто… — голос её сорвался. — Я сомневаюсь, что я… честный и хороший человек. И тут, предательски, на жёлтый лютик упала первая горячая слеза. За ней — вторая. Ингрид встрепенулась, её глаза расширились от испуга и непонимания. — Мэй! Что ты такое говоришь! — она поспешно вытерла тыльной стороной ладошки мокрую щеку девушки. — Ты самый хороший! Самый лучший человек, которого я только встречала! Ты добрая, умная, красивая, ты всем помогаешь! Папу вылечила, меня жалеешь всегда… как можно так о себе думать? Мэй грустно, безнадёжно качнула головой. — Ты очень добрая девочка, Ингрид. И у тебя… слишком хорошее мнение обо мне. — Она закрыла глаза, словно защищаясь от собственных слов. — Совсем скоро… я совершу нечто ужасное. Непоправимое. У меня… нет другого выбора. — Почему? — тут же выпалила Ингрид, её брови сдвинулись в искреннем, детском недоумении. В её голове, ясной и прямой, не укладывалась эта взрослая, грязная запутанность. Разве можно совершить что-то ужасное, если не хочешь? Разве бывает «нет выбора»? Выбор есть всегда — она знала это из книг, которые читал ей папа. Можно выбрать быть смелым или трусом, честным или лжецом. Но здесь было что-то другое — тёмное, скользкое, чего она не могла ухватить мыслью. Она видела только, что её фея страдает, и это было несправедливо и неправильно. — От этого зависит… моя дальнейшая жизнь, — тихо, словно признаваясь в страшной тайне, ответила Мэй. — От чего? — настойчиво спросила Ингрид, хватая её за рукав. — Скажи! Может, мы с папой сможем помочь? Может, не надо этого совершать? Но Мэй лишь всхлипнула, снова покачала головой и дала волю слезам, которые текли уже беззвучно, истощая последние силы. Она не могла объяснить. Не смела. Ингрид смотрела на неё, и в её детском сердце боролись растерянность, страх и жгучее желание всё исправить. Она не понимала сложностей взрослых игр, долгов, контрактов, грязных сделок. Она понимала только одно: её фея плачет. И это было непереносимо. — Мэй, — сказала она вдруг очень чётко, заставляя ту поднять взгляд. — Мне совсем неважно, что ты там сделаешь. Я никогда-никогда не оставлю тебя. И папа тоже. Никогда. Потому что ты — моя подруга. Моя фея. И я тебя очень-очень люблю. И, не дожидаясь ответа, она обвила Мэй руками, прижалась к ней всем своим маленьким, тёплым тельцем, словно пытаясь защитить от всего мира, от той непонятной «непоправимости», что висела над ней. Эти слова, детские, искренние, лишённые всякой двусмысленности, тронули Мэй до самой глубины души, пронзив ледяной панцирь отчаяния. Она обняла Ингрид в ответ, прижалась щекой к её мягким, вьющимся волосам, и сквозь слёзы прошептала: — И я тебя люблю, солнышко. Очень. Но даже в этом объятии, в этом луче детского света, стыдливые, чёрные мысли не оставляли её. Они шептали, что эта любовь — последний чистый дар, который она примет, уже будучи недостойной его. Что завтра, после вечера, эти маленькие руки могут отшатнуться от неё, а в этих тёмных, доверчивых глазах появится страх или, что хуже, — разочарование. И от этой мысли объятие становилось одновременно сладчайшим бальзамом и самой острой пыткой.

***

Мэй не помнила, как наступил вечер. Время текло густой, вязкой смолой, сквозь которую прорывался лишь назойливый гул собственных мыслей. Она пыталась заниматься делом – репетировала плавные пассы перед потрескавшимся зеркалом, раскладывала реквизит, – но всё буквально вываливалось из дрожащих рук. Нервы, натянутые до предела, звенели внутри, как перетёртая струна. В один из таких моментов, потянувшись за баночкой белил, она не удержала холодный фарфор. Сосуд выскользнул, ударился о край столика и разбился с сухим, жалким хрустом. Густая белая масса брызнула во все стороны, уродливыми каплями испачкав подол её простого платья и – о, ужас – роскошное изумрудное ханьфу, уже приготовленное на вешалке. Золотые фениксы на парче, казалось, захлебнулись в этой внезапной снежной буре. Сердце Мэй ёкнуло, затем бешено заколотилось. Благо, запас белил был, но наряд… наряд был безнадёжно испорчен. Пришлось, стиснув зубы и сдерживая подкатывающие слёзы ярости на саму себя, выбирать другое – из тяжёлого шёлка цвета ночной сакуры, тёмно-розового, с серебряной вышивкой хризантем. Оно было прекрасно, но теперь казалось ей не одеждой, а саваном, приготовленным заранее. И вот солнце, к её безмерному, леденящему душу ужасу, почти скрылось за горизонтом Дерри, окрасив небо в гнойно-багровые тона. Последний луч, словно окровавленный палец, тронул щёку куклы на полке, и в этот самый миг дверь с решительным скрипом распахнулась. На пороге, залитая скупым светом угасающего дня, стояла Эстер. Она была облачена в своё самое дорогое, тёмно-бордовое платье, а лицо её, тщательно напудренное, напоминало церемониальную маску. Взгляд её, холодный и оценивающий, как у скупщика скота, скользнул по Мэй. Девушка уже была готова. Она стояла смиренно, опустив глаза, превратившись в ту самую, идеальную иллюзию. Лицо – безупречная фарфоровая маска, но на сей раз губы были выведены чуть алее, глаза подведены чуть выразительнее, по требованию утреннего приказа. Волосы, чёрные и тяжёлые, были собраны в высокий, но небрежно-элегантный полураспущенный хвост, скреплённый традиционной нефритовой шпилькой. Длинные, изящные серьги из того же камня покачивались у щёк, отливая холодным блеском. Ханьфу цвета ночной сакуры облегало её стройную фигуру, серебряные хризантемы мерцали в сумраке. Эстер медленно, с театральной важностью, обошла её кругом. Пальцы хозяйки поправили невидимую складку на плече. — Молодец, подготовилась, — произнесла она, и в её голосе звучало не одобрение, а констатация факта удовлетворительного состояния товара. — Хотя… всё же скромновато. Чересчур благородно. Нашему господину советнику, пожалуй, подавай что-то… попроще. Вызывающее. Мэй почувствовала, как под плотным слоем белил её лицо пылает жаром стыда. Этот пристальный, разглядывающий взгляд, словно сдиравший с неё ткань и кожу, вызывал физическую тошноту. Но она терпела. Вжалась в себя, стала недвижимой, как статуя. — Впрочем, — Эстер сделала паузу, и её взгляд снова упал на ханьфу, — господин советник выразил особое пожелание. Он подготовил для тебя наряд сам. Ты переоденешься уже на месте. В этот миг внутри Мэй всё похолодело. Лёд пробежал по жилам, сжал горло. Она резко, против воли, подняла на Эстер взгляд — немой, полный ужаса и вопроса. Чиновника она не видела, но в воображении уже стоял отталкивающий образ: жирные пальцы, жадные глаза, сладострастная улыбка. И этот «наряд»… что он мог приготовить? Нечто пошлое, откровенное, унизительное? Эстер уловила её взгляд. Тонкие губы растянулись в самодовольной усмешке. — Я, разумеется, не в курсе его вкусов, — сказала она с лёгким нажимом, — но ты наденешь его. И сделаешь всё красиво. Ведь так? Борьба длилась мгновение. Гордость рвалась наружу с криком. Но петля контракта, страх, усталость — всё сдавило её сильнее. Мэй опустила ресницы, с силой выдохнув: — Да, мадам. — Умница, — прошипела Эстер, и её глаза блеснули торжествующе. Но, заметив леденящее напряжение в позе девушки, тень, промелькнувшую в её взгляде, Эстер мгновенно переключилась. Расчётливый ум подсказал: напуганная, скованная артистка — плохой товар. А от качества «выступления» зависел размер её собственного, весьма солидного, гонорара. Нужно было слегка ослабить тетиву, но не отпускать её. Она сделала шаг ближе, и её голос внезапно приобрёл фальшивые, медовые нотки снисходительного успокоения. — И что ты так переживаешь, глупышка? Выпрямись. Господин советник — человек вполне приличный. Ценитель. Любитель всяких диковин и редкостей. Для него ты — живое произведение искусства, экзотический экспонат. Он хочет насладиться зрелищем, атмосферой. Не более того. Не станет же он пачкать руки о свою же коллекцию, верно? Слова эти, пусть и лживые, пусть и сказанные с единственной целью — выжать из неё максимум выгоды, — упали на пересохшую почву её души. Мэй уцепилась за них, как тонущий за соломинку. «Не тронет. Просто посмотрит. Произведение искусства». Это звучало хоть сколько-то сносно. Это давало призрачную, хрупкую надежду сохранить хоть что-то за границами этого кошмара. Она сделала едва заметный, сдавленный вдох, и плечи её чуть опустились, хотя спина оставалась неестественно прямой. Удовлетворённая произведённым эффектом, Эстер тут же сбросила маску псевдоматеринской заботы. Лицо её вновь стало деловым и властным. — Теперь — за мной. Негоже заставлять господина томиться в ожидании. Мэй накинула тёмную, простую накидку, скрывавшую её яркий наряд и собранные волосы, и вышла, следуя за хозяйкой. Дверь вагончика захлопнулась за ней с тихим, но окончательным щелчком. Она шла, не оглядываясь, с ощущением, что закрывает дверь не просто в своё временное пристанище, а в ту жизнь, где ещё оставались крупицы её собственного «я». Туда, куда она вернётся — если вернётся — уже совершенно другой. Эстер, шагая впереди быстрым, деловым шагом, на ходу отдавала последние инструкции, словно речь шла о доставке хрупкого груза. Они шли обходными тропами, но даже здесь, в задворках карнавала, доносился гул праздника: крики зазывал, смех, дребезжащая музыка. И сквозь этот шум, точно удар ножом, прорвался знакомый, хриплый бас Джима, объявлявший начало выступления Пеннивайза. Сердце Мэй сжалось от острой, щемящей боли. Она представила его — высокого, неуклюжего, в бежевом костюме, выходящего под оглушительный визг детей. Его голубые глаза, ищущие в толпе… её? Нет, не сейчас. Не её. Она ускорила шаг, почти побежала за Эстер, пытаясь заглушить внутреннюю боль физическим усилием. Наконец они вышли к глухому забору, за которым ждал простой, ничем не примечательный экипаж с поднятыми шторками. Кучер, угрюмый мужчина в потрёпанной одежде, не глядя на них, покуривал трубку. Эстер развернулась к Мэй в последний раз. Её лицо в сумерках стало резким, почти зловещим. — Ты помнишь всё? Молчи. Будь загадкой. Покорной. Одно неверное движение, один намёк на неповиновение — и ты сама знаешь, что будет. Не подведи меня. Голос её был тихим, но каждое слово падало, как камень. Мэй, глядя куда-то мимо её плеча, кивнула, прерывая её: —  Всё помню. Всё сделаю. В её собственном голосе прозвучала непривычная для неё самой плоская, безжизненная уверенность. Эстер удовлетворённо хмыкнула, жестом указав на подножку экипажа. Мэй забралась внутрь. Сиденье было жёстким, кожа холодной. Она устроилась в углу, откинувшись на спинку, и лишь тогда позволила себе закрыть глаза. Экипаж дёрнулся и покатил, увозя её в сгущающиеся сумерки Дерри. Мэй не знала, что Эстер, проводив её холодным взглядом, через несколько минут сядет в свой собственный, более нарядный экипаж, чтобы прибыть на место чуть позже, дабы лично убедиться в исполнении контракта и получить обещанные деньги. Для неё это была просто ещё одна сделка. Для Мэй — путешествие в самое сердце тьмы, откуда, она чувствовала, возврата уже не будет.