Иллюзия тишины

Так и потянулась вереница дней. Нескольких, но показавшихся Мэй вечностью. Мучительных, болезненных, наполненных томительным ожиданием и отравленных предчувствием. Иногда ей казалось, что Эстер специально тянет время — не сообщает дату, не даёт инструкций, — чтобы продлить её мучения, подержать на крючке собственной тревоги. Каждое утро, просыпаясь, Мэй первым делом ловила себя на мысли: «Может, сегодня?» И каждый вечер, ложась спать, её охватывала странная смесь облегчения и нового витка беспокойства: «Значит, завтра». Чувство собственной грязи и испорченности не оставляло её. Оно стало фоновым шумом её существования, окрашивало каждую мысль, каждое действие в серые, унылые тона. Она ловила себя на том, что отводит глаза, когда Боб смотрит на неё слишком прямо, слишком участливо. Ей казалось, что её вина написана у неё на лице, что стоит ему лишь внимательнее присмотреться — и он увидит пятно позора, разлитое по её душе. Вина перед ним и перед Ингрид давила тяжелым камнем. Они, такие открытые, такие искренние в своей заботе, а она… она таила в себе эту гнилую тайну, эту сделку с самой собой. Общаться с ними она продолжала. Эстер, словно насытившись произведённым эффектом, почти перестала попадаться ей на глаза и не ставила палок в колеса их общению. Но это отсутствие лишь усиливало тревогу. Оно было зловещим, как затишье перед бурей. Мэй чувствовала, что женщина что-то замышляет, что где-то в тени плетётся новая паутина. Но и те редкие моменты, что она проводила с Бобом и Ингрид, уже не несли прежней лёгкости. Ночные прогулки с ним по спящему карнавалу стали почти бессловесными. Они шли рядом, но Мэй молчала, уткнувшись взглядом в землю, отвечая на его редкие вопросы односложно или просто кивая. Неловкость висела в воздухе между ними плотной, невидимой завесой, и исходила она в основном от неё. Визиты в вагончик Греев тоже стали краткими и какими-то деловитыми: она помогала Ингрид с уроками (девочка училась по старым книгам), что-то подшивала, но избегала задерживаться, ссылаясь на усталость или репетиции. Боб заметил перемену сразу же, в тот самый день после её разговора с Эстер. Он знал — что-то случилось. В её глазах появилась тень, которая не имела ничего общего с обычной задумчивостью или усталостью. Это была тень страха, запертого внутри, и тяжёлого, гнетущего секрета. Он пытался осторожно выведать, задавая вопросы в лоб и стороной, но Мэй лишь запиралась ещё крепче. Она отнекивалась, твердила своё «всё в порядке» с таким упрямым, почти отчаянным видом, что у него опускались руки. В какой-то момент он даже начал сомневаться в себе. Может, он всё надумал? Может, она и вправду просто измотана? В последнее время она репетировала до изнеможения, до седьмого пота, возвращаясь в вагончик поздно, с трясущимися от напряжения руками. Он видел это. И однажды днём, выйдя из своей гримёрки подышать, он застал её на импровизированной площадке за шатром. Она репетировала один из своих традиционных танцев. Не огненный, не иллюзионный, а плавный, медитативный. Её тело изгибалось, как стебель ивы под лёгким ветерком. Руки описывали в воздухе нежные, закруглённые линии, будто очерчивая невидимые иероглифы или сдерживая несуществующий шёлковый шарф. Движения были полны внутренней грации и такой глубокой, тихой печали, что Боб замер, заворожённый. Он видел не артистку, оттачивающую номер. Он видел душу, говорящую на языке тела, и язык этот был полон тоски и какого-то предчувствия. Он смотрел, забыв о времени, пока внезапно не поймал себя на том, что смотрит слишком пристально, слишком… по-мужски. Смущённый, он поспешно отвернулся и ушёл, оставив её танцевать одной в пустом пространстве между мирами. Ингрид тоже чувствовала перемену. Её детское, но необычайно чуткое сердце улавливало фальшь в улыбках Мэй, напряжение в её плечах. Отец говорил, что фея просто устала от репетиций. Но Ингрид знала: дело в другом. Она видела, как Мэй иногда замирала посреди дела, уставившись в одну точку, и лицо её становилось таким печальным, таким потерянным, что девочке хотелось подбежать и обнять её, согреть. — Папа, с Мэй что-то не так, — говорила она, сидя у него на коленях вечером. — Она просто устала, тыковка. Много работает. — Нет, не поэтому. Она грустит. Я вижу. Она улыбается, но глаза не смеются. Как у тебя бывало, когда ты о маме думал. Боб гладил её по голове, не зная, что ответить. Ингрид продолжала размышлять вслух, её лоб морщился от серьёзности: — Может, её снова обижает та злая женщина? Может, мы можем ей помочь? Я бы… я бы её защитила! Или придумала очень смешную шутку, чтобы она рассмеялась по-настоящему! Она очень хотела поддержать свою фею, но не знала как.

***

Однажды, когда Мэй в своём вагончике готовилась к очередному вечернему выступлению, раздался тихий стук. На пороге стояла Ингрид. В руках у неё был небольшой, аккуратно завёрнутый свёрток. — Я принесла тебе гостинцы, — сказала девочка, входя без приглашения. — Я сама пекла. Немного подгорело по краям, но внутри вкусно, честное слово! Мэй, оторвавшись от проверки реквизита, удивлённо взглянула на неё. Ингрид продолжала, её лицо было серьёзным: — Ты в последнее время какая-то… грустная. Я решила тебя порадовать. И она протянула свёрток. Мэй взяла его. Тёплый, чуть неровный, пахнущий мёдом и детским усердием. Волна нежности и той острой, сладкой боли, что всегда сопровождала её любовь к этой девочке, нахлынула на неё, почти сбив с ног. — Спасибо, милая, — прошептала она, голос её дрогнул. — Заходи, садись. Хочешь чаю? — О, да! — глаза Ингрид загорелись. — У феи чай волшебный! Он самый вкусный на свете! Пока Мэй возилась с крошечной печуркой и чайником, Ингрид с привычным любопытством осматривала вагончик. Её взгляд с восхищением скользнул по развешанному на вешалке роскошному парчовому ханьфу для вечернего выступления — тёмно-изумрудному, с вышитыми золотыми фениксами. — Ой, какое платье красивое! — ахнула она. Потом подошла к столу, где стояли ряды склянок с травами, порошками, сушёными корешками. — А это всё для твоих волшебных снадобий? Мэй, наливая чай в две простые фаянсовые чашки, с лёгкой, сдержанной улыбкой кивала, отвечая на её бесконечные вопросы: «Это календула, заживляет… это мята, успокаивает… а это корень женьшеня, для сил…» Устроившись на диванчике с чашками, они сидели в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием печки. И тут Ингрид, отпив глоток, посмотрела на Мэй своими огромными, тёмными, слишком взрослыми глазами. — Мэй, а почему ты опять стала такой… закрытой? И грустной? — спросила она прямо. — Тебя опять обижает та ведьма? Мэй неловко отвела взгляд, будто её поймали на чём-то. — Нет-нет, Ингрид, всё в порядке. Я просто… много репетирую. Новый номер. Очень сложный. Устаю. — Но ты же и раньше репетировала, — не сдавалась девочка, её взгляд был изучающим. — А такой не была. Ты что-то скрываешь. Я чувствую. И папа тоже. Он переживает. Слова «папа тоже» ударили по Мэй, как плетью. Чувство вины стало почти физическим, сжимая горло. — Не стоит обо мне беспокоиться, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Всё хорошо. Правда. Но Ингрид видела — это неправда. Детские глаза редко обманываются. Однако она не стала давить. Она просто вздохнула и сказала тихо: — Я просто не хочу, чтобы ты грустила. Я за тебя очень переживаю. Этот простой, искренний порыв был для Мэй последней каплей. Она почувствовала, что вот-вот расплачется. Нужно было срочно сменить тему. Её взгляд метнулся по комнате, ища спасения, и упал на разложенные перед зеркалом баночки с гримом, кисточки, белила. И тут она вспомнила. — Ингрид, — сказала она, и в её голосе прозвучала натянутая, но тёплая нота. — Помнишь, ты хотела, чтобы я сделала тебе грим? Как у восточной принцессы? Лицо Ингрид мгновенно преобразилось. Глаза загорелись, она захлопала в ладоши. — Да! Да-да-да! Ты сделаешь? Прямо сейчас? Мэй, наблюдая за её мгновенной, искренней радостью, не смогла сдержать настоящей, пусть и слабой, улыбки. — Садись. Только сиди смирно. Она усадила Ингрид на табурет перед своим потрёпанным зеркалом и принялась за работу. Сосредоточенно, с ловкостью, отточенной годами, она наносила белила, подводила глаза, рисовала алые губы в форме изящного бантика. Девочка в нетерпении болтала ногами, хихикала, когда кисточка щекотала её носик, забавно шевелила бровями. — Сиди смирно, непоседа, — говорила Мэй с наигранной строгостью, хотя уголки её губ снова дрожали от улыбки. Закончив с лицом, она запретила Ингрид открывать глаза и занялась волосами. Расчесала тёмные вьющиеся пряди и собрала их в элегантный, но не слишком сложный традиционный узел, вплетая в него несколько шёлковых ленточек цвета ханьфу. Последним штрихом она заколола всё изящной нефритовой шпилькой — подарком от давно забытого поклонника. — Готово. Открывай глаза, солнышко. Ингрид открыла глаза и замерла. Потом медленно повернула голову к зеркалу. Отражение, которое она увидела, заставило её ахнуть. Она крутилась, разглядывала себя с разных сторон, касалась пальцами щёк, не веря, что это она. — Мэй… это волшебство! Я как настоящая принцесса! Спасибо! Спасибо большое! Она не могла нарадоваться. Но потом, глядя на своё преображённое лицо в зеркале, её собственное выражение вдруг сменилось на задумчивое, чуть печальное. — Мама… мама тоже красилась перед выступлениями, — тихо сказала она. — У неё был свой столик с красками. Она выступала с папой. Они вместе придумывали номера. Она была «Незабудкой», его музой. Она танцевала, а папа смешил всех вокруг. Они были… счастливы. Вместе... Я очень по ней скучаю. Сердце Мэй сжалось от острой, щемящей жалости. Она осторожно положила ладони на тонкие плечики девочки, молча выражая поддержку. Ингрид подняла на неё свои огромные, теперь ещё более выразительные из-под грима, глаза. — Знаешь, я бы хотела… помогать папе. Не просто из-за кулис. По-настоящему. Выходить с ним. Смешить людей вместе. Мэй, к своему удивлению, почувствовала, как её собственная тоска на миг отступает перед этой детской мечтой. Она кивнула, и её голос прозвучал твёрдо и ободряюще: — Это прекрасная идея, Ингрид. Ты бы стала ему отличной партнёршей. У тебя есть смелость и… свет. Он нужен на сцене. — Правда? Ты думаешь? — глаза девочки загорелись надеждой. — Конечно. И я могу помочь. Придумать тебе образ. Научить простым фокусам. Или… как двигаться на сцене. Ингрид расцвела, как бутон под утренним солнцем. Она снова обняла Мэй, крепко-крепко, прижавшись к ней всем телом. — Спасибо тебе, Мэй! За всё! Особенно за то… что ты появилась. В нашей с папой жизни. Мэй растрогалась до глубины души. Она обняла девочку в ответ и прошептала ей в волосы: — Это я должна благодарить тебя, Ингрид. Если бы тогда ты не подошла ко мне… мы бы никогда не познакомились. И я… я никогда бы не узнала таких замечательных, сильных людей. Не обрела бы настоящих друзей. Чуть погодя, сияющая и не желавшая смывать грим, Ингрид убежала хвастаться отцу. Мэй осталась одна в своём вагончике. На мгновение, пока длилось их общение, тень отступила. Но как только дверь закрылась, она вернулась, ещё гуще, ещё тяжелее. Прикосновение чистоты и любви Ингрид лишь сильнее оттенило грязь того, что ждало её впереди.

***

Вечером, перед своим выступлением, Мэй, выглянув из-за кулис, снова увидела их на привычных местах в первом ряду. Боб, серьёзный и внимательный. И рядом с ним — Ингрид. Она не смыла грим. Её лицо, раскрашенное в стиле «восточной принцессы», вызывало лёгкий шепоток позади — удивление, любопытство, может, даже лёгкое осуждение. Но Ингрид сидела гордо, выпрямив спину, не обращая внимания на шёпоты. Она смотрела на сцену с таким обожанием и верой, что у Мэй на миг перехватило дыхание. Выступление прошло как в тумане. Тело выполняло заученные пассы, но душа была где-то далеко. И когда она, под аплодисменты, склонилась в последнем поклоне, её уже терзала одна мысль: как скоро наступит расплата? Ответ пришёл мгновенно. И едва она, ещё в лучах аплодисментов, скрылась за кулисами, как её резко, почти грубо, схватили за локоть. Это была Эстер. Её лицо, обычно напудренное и невозмутимое, сейчас было сосредоточенным, деловитым. Она притянула Мэй к себе так близко, что та почувствовала запах её дорогого одеколона и чего-то острого, нервного. — Готовься, — прошипела она прямо в ухо, тихо, но чётко. — Встреча завтра. После заката. Ты знаешь, что делать. И помни — одно неверное движение, одна слеза, один намёк на нежелание — и никакой бумажки. Ты останешься у меня навсегда. Поняла? Она отпустила её локоть и растворилась в полумраке закулисья, оставив Мэй стоять одной в узком проходе, опираясь на стену, потому что ноги вдруг перестали держать. Воздух вырвался из её лёгких коротким, болезненным всхлипом. Всё внутри Мэй вмиг перевернулось, замёрзло, а потом рухнуло в бездонную, ледяную пустоту. «Завтра». Слово прозвучало не как дата, а как приговор. Последний луч солнца, которым были сегодняшние моменты с Ингрид, был поглощён надвигающейся, густой беспросветной ночью. Она стояла, сжимая в дрожащих пальцах шелковый шарф от костюма, и смотрела в потёмки за кулисами, где только что исчезла Эстер, чувствуя, как последние остатки надежды и тепла покидают её тело, уступая место знакомому, всепоглощающему холоду ожидания самого худшего.