Иллюзия тишины

То, что происходило с Мэй-Лин, Бобу Грею совершенно не нравилось. Она темнила, уходила в себя, отводила взгляд. Эта стена молчания, выстроенная за пару дней, угнетала его сильнее, чем собственное былое похмелье. Была в этом даже капелька детской, глупой обиды — ведь они же договаривались. Больше никаких секретов. После той ночи, когда он взломал замок и она, рыдая, объяснила про молчание, они, казалось, нашли общий язык. Но теперь она снова прятала что-то за высоким каменным забором своих глаз. И хуже всего было то, что он чувствовал — за этим забором бушевал пожар. Грядет что-то плохое. Эта мысль сверлила его мозг, как червь, отравляя редкие минуты покоя. И его опасения лишь окрепли, превратившись в холодный, тяжёлый ком в груди, когда Ингрид поделилась с ним. Девочка, с серьёзностью маленького мудреца, пересказала их утренний разговор: слёзы Мэй, её странные, пугающие слова о «непоправимом ужасе», о том, что они от неё отвернутся. «Она говорит глупости, папа, — уверенно заявила Ингрид, прижимая к груди куклу. — Как можно бросить того, кого любишь?» Боб слушал её, ласково гладя по голове, но внутри у него всё сжималось. Детская логика была безупречна, но мир взрослых строился на иных, чудовищных законах. «Что-то ужасное»… Его Мэй, хрупкая и сильная, готовилась к чему-то отчаянному. К чему? Он ломал голову. Долг? Угрозы Эстер? Что-то из её прошлого? Страх за неё смешивался с беспомощностью и заглушённой злостью — почему она не может довериться? Но тут же приходило понимание: её научили не доверять никому. Даже ему. Нет, хватит. Больше он не будет ждать, пока буря разразится над их головами. Он должен поговорить с ней. Сейчас. Вытянуть правду, вытащить её на свет, какой бы горькой она ни была. Он хочет — нет, он должен — ей помочь. Решение созрело мгновенно, твёрдо и ясно, как удар колокола. Но его планам, к несчастью, не суждено было сбыться. Карнавал, этот ненасытный механизм, требовал свою долю. Утром Джим, хмурый и спешащий, загремел в его дверь: «Боб, выручай, ось у повозки треснула, одни бабы вокруг, толку — ноль». Боб, кряхтя, отправился помогать — его большие, неуклюжие руки всё ещё помнили ремесло. Потом — дневные выступления. Три подряд. Дети визжали, хлопали, тянулись к его мешковатым штанам, а он, автоматически жонглируя и падая, искал в толпе одно лицо. Его не было. Да и вечером, когда Джим, откашлявшись, объявил его выход, он, вываливаясь на арену под оглушительный визг, снова пробежал глазами первые ряды — пусто. Ни намёка на ту хрупкую, прячущуюся в тени фигурку, что иногда украдкой наблюдала за ним. Беспокойство, как рой ос, жужжало у него в висках, но на сцене Боб Грей был мёртв, там жил и действовал Пеннивайз — дурак, у которого не может быть забот. Он просто стал ещё более рассеянным, ещё более нелепым, и дети хохотали до слёз, не подозревая, что клоунская неловкость рождена сегодня самой настоящей, щемящей тревогой. Ингрид тем временем, как маленький сыщик, сновала по карнавалу. Она подходила к артистам из труппы Эстер, дергала их за пестрые рукава: «Вы не видели Мэй? Где Мэй-Лин?» Ей пожимали плечами, бросали короткое «Не знаем» и отворачивались. Им было всё равно. Мэй будто испарилась. Эта тишина вокруг неё пугала Ингрид больше, чем любые слезы. После вечернего выступления, выслушав очередной неутешительный доклад дочери, Боб не выдержал. Он швырнул на стул свой рыжий парик и, не смывая грима, быстрыми шагами направился к знакомому вагончику. Его кулак застучал по двери — сначала сдержанно, потом настойчивее. — Мэй? Мэй-Лин, ты там? Это я. Открой, пожалуйста. Ответом была гнетущая, плотная тишина. Он приложил ухо к дереву — ни шороха, ни дыхания. Тяжело вздохнув, он медленно развернулся и ушёл, не зная, что по ту сторону двери, прижав ладонь ко рту и замирая от каждого стука, сидела его Мэй, вся в слезах и стыде, и слушала, как удаляются его шаги — тот самый луч света, который она сама, добровольно, погасила. Время текло, густое и тягучее, как патока. Боб сидел на скамейке у своего фургона, безучастно наблюдая, как тлеет в его пальцах папироса. Мысли путались, но одна пробивалась сквозь все остальные: с ней что-то случилось. Что-то плохое. Он вздрогнул, когда к нему мягко прижалось маленькое тёплое тельце. Ингрид, притихшая и серьёзная, обвила его руку своими ладонями. — Папа… — начала она после паузы. — Куда она пропала? Вдруг правда… правда она сделала что-то плохое и теперь боится нас? Прячется? Боб обнял дочь, прижал к боку. — Не знаю, тыковка, — прошептал он хрипло. — Не знаю… К ним, насвистывая под нос незамысловатую мелодию, подошёл Джим. Прислонился к стенке фургона и достал помятую папиросу. — Чего такие смурные? Денёк выдался — не подкопаешься, — буркнул он, закурив. Боб что-то невнятно пробормотал в ответ. Джим скосил на него взгляд. Потом, выпустив струйку дыма, небрежно бросил: — Видал тут эту бестию Ван Дер Гроот. Минут десять назад. Летела, как угорелая, вся растрёпанная, глаза — как у фурии. Да ещё и с хлыстом в руке. Кого-то, видать, собралась сечь, аки раба негожего. Боб замер. Вся его усталость будто испарилась. Он уставился на Джима, и в его голубых глазах вспыхнул холодный, острый огонь. Ингрид нервно заёрзала, её пальцы впились в локоть отца. — С хлыстом? — голос Боба звучал чуждо, отчуждённо. — Ты уверен? — Сам видел. Хлыст кожаный, для лошадей. Вид у неё был… ну, знаешь. Как перед дракой. — Куда она пошла? — Боб уже поднимался со скамьи, его движения стали резкими, порывистыми. Джим пожал плечами, но, встретившись взглядом со старым приятелем, сбросил маску равнодушия. — Чёрт её знает, Бобби. Но если б ставил — в сторону своих. К своей диковинке, поди… И этого было достаточно. Боб резко вскочил, будто его ударило током. Ингрид взметнулась следом. — Папа! Куда ты? — Кое-что поверю, — коротко бросил он, уже отстраняя её. — Сиди здесь. С Джимом. И никуда не уходи. Я скоро. И он зашагал, почти побежал, в сторону лагеря труппы Ван дер Гроот. Его длинные ноги быстро покрывали расстояние. Тревожное предчувствие, всё это время тлевшее где-то внутри, вспыхнуло ярким, ослепительным и ужасным пламенем. Он не думал, он слушал — слушал тишину, в которой уже чудились отзвуки беды. И предчувствие не обмануло. Ещё не добежав до покосившегося вагончика, он услышал. Приглушённый, но яростный визгливый голос Эстер, пробивающийся сквозь тонкие стены. И другой звук — тихий, душераздирающий, знакомый до боли. Всхлипы. Мэй. — Мэй! — его собственный голос прозвучал для него самого дико и громко. Он рванулся к двери, схватился за ручку — наглухо заперто. А изнутри донесся новый звук — не крик, а короткий, жуткий стон, полный такой агонии, что кровь застыла в его жилах. Потом — противный, сухой звук режущихся ножниц и новый, тонкий, разрывающий душу вой. Разум померк. Остался только слепой, яростный инстинкт. Он отшатнулся, набрал воздуха в лёгкие и со всей силы, всем своим немалым весом, рванулся плечом вперёд, в самую слабую точку, рядом с замком. Раздался оглушительный треск ломающегося дерева. Дверь, вырвавшаяся из петлей, с грохотом ударилась о внутреннюю стену, осыпая щепками. Пыль взметнулась столбом в луче света, ворвавшегося с улицы. Боб ввалился внутрь, спотыкаясь о порог, и замер. Картина, открывшаяся его глазам, навсегда врезалась в память, чёткая, яркая, как удар ножом при свете дня. В центре бедной, захламлённой комнаты, на грязном полу, лежала Мэй-Лин. Она была согнута в неестественной, жалкой позе, прикрывая голову руками. Её плечо, просвечивающее сквозь разорванную ткань синего платья, было рассечено кровавой, вздувшейся полосой. Но это было не самое ужасное. Её волосы… Её великолепные, чёрные, как смоль, волосы, всегда ниспадавшие тяжёлой, живой волной, были изуродованы. Беспорядочно отрезанные, короткие, неровные пряди торчали в разные стороны, смешиваясь с обрезками, валявшимися на полу вокруг, как тёмное пугающее гнездо. Лицо её было неузнаваемо — размазанные белила, сурик и слёзы образовали на коже грязную, трагическую маску. Из её сжатых губ вырывался тихий, непрекращающийся стон — звук абсолютно сломленного существа. А над ней, застыв в позе торжествующей фурии, стояла Эстер Ван дер Гроот. В одной её руке, сжимающей его до побеления костяшек, был длинный, чёрный кожаный хлыст. В другой — большие, тупые ножницы, лезвия которых тускло блестели. Её лицо, искажённое гримасой садистского удовлетворения, было обращено к двери. На её щеке застыла капля пота, а в маленьких, острых глазах ещё плясали отблески только что совершённого насилия. Воздух в вагончике казался спёртым, густым от боли, страха и злобы. Запах пыли, пота и медной крови ударил Боба в ноздри. Всё это — вид растерзанной Мэй, торжествующей Эстер, орудий пытки — промелькнуло перед ним в долю секунды. И в следующее мгновение что-то в Роберте Грее, что-то глубокое, дремавшее под слоями горя и виски, проснулось. Не ярость даже. Нечто более холодное и страшное. Тихий, абсолютный лед, затопивший всё внутри и вытеснивший все мысли, кроме одной. Он вошёл, и дверь с вырванным замком медленно захлопнулась за его спиной, отрезая их от внешнего мира.