Иллюзия тишины

Весть о пропаже мадам Эстер Ван дер Гроот разнеслась по карнавалу со скоростью лесного пожара. Она перелетала от фургона к фургону, от шатра к шатру, обрастая всё новыми, фантастическими подробностями, которые рождались в возбуждённых умах артистов и работников. Кто-то клялся, что видел, как Эстер уводили в лес какие-то тени, кто-то утверждал, что она сама ушла, прихватив сундук с деньгами, а разгром в фургоне — лишь отвлекающий манёвр. Нашлись даже те, кто с мрачным видом намекал на нечистую силу, издавна водившуюся в здешних лесах. Братья Сантини, Карло и Луиджи, дородные мужчины с цепкими, хозяйскими глазами и вечными сигарами в зубах, отреагировали мгновенно. Ещё до того, как труппа Эстер успела толком осознать случившееся, они уже отправили посыльного в город с требованием прислать шерифа. Не потому, что они так уж переживали за судьбу вздорной женщины, с которой у них были лишь деловые отношения. А потому, что пропажа человека на территории их карнавала — это был удар по репутации. Скандал. Сплетни. А сплетни и скандалы отпугивают публику, а публика — это деньги. Этого братья Сантини допустить не могли. Шериф прибыл только к полудню. Тучный мужчина с красным, обветренным лицом и сонными, заплывшими глазками, он выбрался из пролётки с таким видом, будто его оторвали от важнейшего государственного дела. Судя по запаху перегара, тянувшемуся от него, и по жирным пятнам на рубашке, делом этим был обед, а может быть, и партия в карты с такими же бездельниками в местной таверне. — Ну и что у вас тут стряслось? — недовольно пробурчал он, оглядывая собравшуюся толпу артистов. — Давайте быстро, у меня времени нет. Сэм и ещё несколько человек из труппы Эстер тут же бросились к нему, наперебой выкрикивая свои версии событий. Говорили они красочно, с преувеличениями, и, конечно же, не преминули упомянуть о "подозрительном поведении" клоуна из карнавала Сантини и его дружка-зазывалы. Шериф слушал вполуха, изредка почёсывая объёмистый живот и с тоской поглядывая в сторону, где должно быть располагалось здание таверны. — Ладно-ладно, — прервал он словоохотливого Сэма на полуслове. — Ничего не понятно, но разберёмся. Осмотр фургона занял у него минут десять. Он заглянул внутрь, мельком окинул взглядом разруху, покивал, поцокал языком, но без особого интереса. Вышел, осмотрел следы, ведущие к лесу, и, наконец, изрёк: — Ну, похоже, ваша мадам в лес подалась. Следы вон туда ведут. Надо искать. С этими словами он нехотя организовал поисковую группу. В неё вошли несколько его помощников — таких же ленивых и равнодушных, как он сам, — и добровольцы из карнавала. И тут, к удивлению многих, первыми откликнулись люди Джима. Старый зазывала, услышав о поисках, только крякнул, надел свою потрёпанную шляпу и молча махнул своим парням. Боб, сидевший в это время с Мэй и Ингрид, услышав шум за окном, вышел узнать, в чём дело, и, узнав, тоже решил откликнуться. Услышав это, Мэй почувствовала, как внутри неё всё оборвалось. Ледяная, липкая волна ужаса накатила с такой силой, что на миг потемнело в глазах. Она сама не понимала, откуда этот страх — необъяснимый, иррациональный, всепоглощающий. Но стоило ей взглянуть в сторону леса, туда, где за забором начиналась тёмная, угрюмая чаща, как сердце начинало колотиться где-то в горле, а по спине бежали холодные мурашки. Там было что-то неправильное. Что-то чужеродное, опасное, живущее своей, нечеловеческой жизнью. И мысль о том, что Бой пойдёт туда, внутрь этой темноты, была невыносима. Она выскочила за ним следом и вцепилась в его руку с такой силой, что он удивлённо обернулся. — Боб, не ходи, — выдохнула она, и в её голосе звучала такая отчаянная мольба, что он замер. — Пожалуйста, не ходи туда. Я прошу тебя. — Мэй, что с тобой? — он смотрел на неё с недоумением и тревогой. — Что случилось? — Я не знаю, — честно ответила она, и глаза её наполнились слезами. — Я не знаю, но я чувствую. Там опасно. Там… там что-то не так. Я не могу объяснить, но я знаю. Пожалуйста, останься. Боб помолчал, глядя на неё, такую испуганную, такую отчаянную, и в груди у него что-то сжалось. Он видел её страх, чувствовал его почти физически, но и не пойти не мог. — Мэй, — сказал он мягко, накрывая её руку своей. — Я должен. Понимаешь? Должен. Она замотала головой, не желая слушать. — Во-первых, — продолжал он спокойно, но твёрдо, — там женщина пропала. Какая бы она ни была, она в беде. Я не могу сидеть сложа руки, когда кому-то нужна помощь. Так я устроен, прости. Он усмехнулся уголком губ. — Во-вторых, если я не пойду, эти люди, — он кивнул в сторону фургона Эстер, — решат, что я специально отказываюсь. Что мне есть что скрывать. И тогда подозрения только усилятся. А нам с тобой это надо? Мэй молчала, чувствуя, как её доводы разбиваются о его правоту. — И в-третьих, — добавил он совсем тихо, почти шёпотом, — я чувствую… какая-то ответственность на мне есть. За то, что случилось. Если бы я раньше вмешался, если бы не позволил ей мучить тебя… может, ничего бы и не произошло… Не знаю. Но на душе неспокойно. Он осторожно, но твёрдо убрал её руку со своего локтя и сжал её пальцы в своей ладони. — Всё будет хорошо, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Я скоро вернусь. Обещаю. А ты побудь с Ингрид. Присмотри за ней. Он наклонился, быстро коснулся губами её лба — так неожиданно и невесомо, что она замерла, не в силах вымолвить ни слова, — потом развернулся и зашагал к Джиму и остальным. Мэй смотрела ему вслед, и внутри неё бушевала настоящая буря. Страх, любовь, отчаяние, надежда — всё смешалось в один тугой, болезненный ком, не находя выхода. Она стояла так, пока его фигура не скрылась за фургонами, а потом, взяв себя в руки, вернулась в вагончик к Ингрид. Время тянулось невыносимо медленно. Каждая минута казалась часом, каждый час — вечностью. Мэй пыталась читать Ингрид книжку, но слова расплывались перед глазами, смысл ускользал. Она ловила себя на том, что прислушивается к каждому звуку снаружи, вздрагивает от каждого скрипа, каждого далёкого голоса. Ингрид, чуткая не по годам, видела её состояние и изо всех сил старалась отвлечь: показывала свои рисунки, рассказывала забавные истории из жизни карнавала, приносила куклу и разыгрывала целые представления. Мэй улыбалась, кивала, но мысли её были там, в лесу, вместе с Бобом. И вот наконец — скрип двери. Мэй вскочила, едва не уронив книгу. Сердце подпрыгнуло и забилось где-то в горле. Боб стоял на пороге. Живой. Целый. Но вид у него был такой, что радость встречи тут же сменилась новой, ледяной тревогой. — Ну что? — выдохнула Мэй, шагнув к нему. — Нашли? Боб тяжело вздохнул и провёл рукой по волосам. Лицо его было бледным, осунувшимся, в глазах застыло то выражение, какое бывает у людей, только что увидевших нечто, что не должны видеть. — Нашли, — ответил он глухо. — Она мертва. В вагончике воцарилась гробовая тишина. Ингрид, сидевшая на диване с куклой в руках, побледнела так, что веснушки на её носу стали видны особенно отчётливо. Она инстинктивно прижалась к Мэй, вцепившись маленькими пальчиками в её платье. Мэй стояла, не в силах пошевелиться. Эстер мертва. Эта мысль, такая простая и невероятная одновременно, никак не укладывалась в голове. Женщина, которая держала её в страхе столько лет, которая мучила её, унижала, которая была воплощением всего зла в её жизни — этой женщины больше не существовало. — Как? — спросила она, и голос её прозвучал хрипло, чужим. Боб опустился на скамью, устало опёрся локтями о стол. — Мы нашли поляну, — начал он, и в его голосе слышалась такая усталость, словно он нёс на плечах непомерный груз. — Там… там было много крови. Очень много. Земля вся вспорота, будто зверь огромный рыл. А рядом… — он запнулся, сглотнул, — рядом валялись клочки ткани. От её платья. И каблук. Сломанный, измазанный в грязи и крови. Он замолчал, и в этой тишине было слышно только прерывистое дыхание Ингрид да гулко бьющееся сердце Мэй. — Похоже, её задрал зверь, — закончил Боб. — Какой-то крупный. Может, медведь, может, волк или стая… Следов толком не разобрать, всё перепутано. Но… Он развёл руками. — Но это всё так странно, — добавил он тихо. — Место какое-то… неправильное. Тишина там мёртвая. Даже птицы не поют. И запах… — он покачал головой. — Не знаю. Чую я, нечисто там что-то. Но шерифу нашему плевать. Он уже распорядился сворачивать поиски. Скажет — несчастный случай, нападение дикого зверя, и дело с концом. Ингрид всхлипнула, прижимаясь к Мэй ещё крепче. Сама она стояла, белая как мел, и в голове у неё крутился водоворот мыслей, чувств, обрывков воспоминаний. Эстер мертва. Эта женщина, которую она ненавидела и боялась больше всего на свете, которая была для неё тюремщицей и мучительницей, которая отобрала у неё детство, которая била и унижала её, которая едва не продала её, как вещь, — этой женщины больше нет. Мэй должна была бы почувствовать облегчение. Или даже злорадство. Но вместо этого внутри разливалась странная, щемящая пустота. И жалость. Самая настоящая, горькая жалость к той, кто закончил свой путь так страшно, так одиноко, так бессмысленно. Она умерла в лесу. Одна. В темноте. В панике и боли. Её разорвали на куски, и никто не пришёл на помощь. Мэй закрыла глаза, и перед её внутренним взором на миг мелькнуло лицо Эстер — не то, злое, искажённое яростью, с хлыстом в руке, а другое, каким она видела её однажды, случайно, через приоткрытую дверь вагончика: усталое, постаревшее, без грима, с горькой складкой у рта. Лицо женщины, которая всю жизнь гналась за деньгами, за властью, за иллюзией значимости — и осталась одна. Совсем одна. Никого, кто бы оплакал её. Никого, кто бы помянул добрым словом. И я её ненавидела, — подумала Мэй, и эта мысль отозвалась в груди острой, ноющей болью. — Когда-то я желала ей смерти. И вот… она мертва. И что мне теперь с этим делать? Но жалость и странная, тяжёлая пустота были не единственным, что ворочалось в её душе. Где-то глубже, под слоем этих чувств, поднимался другой, леденящий ужас. Тот самый, что охватил её утром, когда Боб уходил в лес. То, что случилось с Эстер… это было неправильно. Слишком жестоко. Слишком… неестественно. Зверь, — повторила она про себя. — Шериф сказал — зверь. Но внутри, в самой глубине существа, где-то там, где хранились обрывки кошмаров, которые она не могла вспомнить, но чувство от которых осталось, кто-то тихо, настойчиво шептал: Нет. Не зверь. И самое страшное — если Эстер мертва, если её больше нет, то что ждёт их всех теперь? Труппа осталась без хозяйки, без денег, без будущего. Артисты, и без того озлобленные, теперь будут искать виноватых. И пальцы их, скорее всего, укажут на неё и на Боба. А если всплывут подробности той ночи в гостинице? Если узнают, что она ударила чиновника, который, возможно, был последним, кто видел Эстер живой? Её могут обвинить. Могут арестовать. И тогда… Она взглянула на Боба, на его осунувшееся лицо. На Ингрид, прижимавшуюся к ней в поисках защиты. И внутри неё, сквозь весь этот хаос чувств, пробился одинокий, отчаянный росток: Мы должны держаться вместе. Только так мы сможем выжить. Но вслух она ничего не сказала. Только крепче прижала к себе Ингрид и положила свободную руку на плечо Боба, чувствуя, как под её ладонью медленно, с трудом расслабляются его напряжённые мышцы. Тишина в фургоне стояла такая густая, что казалось, её можно резать ножом. И в этой тишине Мэй вдруг снова, краем сознания, уловила то, чего не должно было быть. Слабый, далёкий, почти неразличимый звук, похожий на довольное, сытое урчание. Он шёл ниоткуда — и отовсюду. Он звучал не снаружи, а внутри, в самых тёмных глубинах её памяти, которую Оно милостиво позволило ей забыть. Но чувство осталось. Чувство, что самое страшное — только начинается.