Иллюзия тишины

Боб терпеливо ждал Мэй, прислонившись плечом к косяку двери гримёрки и глядя куда-то в сторону пробуждающегося карнавала. Утро разгоняло ночную мглу неохотно, лениво, но первые лучи солнца уже золотили верхушки дальних шатров, обещая ясный, погожий день. Где-то в отдалении закричал петух, ему ответил ленивый собачий лай. Мир потихоньку оживал после кошмара минувшей ночи. Скрипнула дверь. Он обернулся. Мэй стояла на пороге, и утренний свет, падающий ей на спину, создавал вокруг её тонкой фигуры мягкое, светящееся ореолом сияние. Платье — простое, серо-голубое, с белым воротничком — сидело на ней ладно, подчёркивая хрупкость стана и длинную, изящную линию шеи, которую теперь, после короткой стрижки, было так хорошо видно. Она смущённо теребила непослушную прядь у виска, поправляя волосы, к новой длине которых ещё не привыкла. Боб замер. На миг — всего лишь на краткое, выпавшее из времени мгновение — он позволил себе просто смотреть. Смотреть на эту девушку, стоящую в потоке утреннего света, и чувствовать, как в груди разливается что-то тёплое, светлое, давно забытое. Она была прекрасна. Не той броской, вульгарной красотой, которую выставляют напоказ, а красотой тихой, глубокой, идущей изнутри и озаряющей всё вокруг. Он опомнился первым, тряхнул головой, отгоняя наваждение. — Тебе всё к лицу, — сказал он, и голос его прозвучал чуть хрипловато. — До того ты красивая… Мэй вспыхнула, заливаясь нежным румянцем, который сделал её ещё прелестнее. Она опустила глаза, не зная, куда деваться от смущения и от того тепла, что разливалось в груди от его слов. Боб шагнул к ней, подал руку. Она доверчиво вложила свои пальцы в его широкую ладонь, и он помог ей сойти по скрипучим деревянным ступенькам. Так, рука об руку, они и направились в сторону фургона Греев, где их уже ждала Ингрид с горячим завтраком. Но пройдя каких-нибудь полсотни шагов, они оба остановились, прислушиваясь. Гомон. Приглушённый расстоянием, но отчётливый, неспокойный. Доносился он со стороны, где располагались фургоны труппы Ван дер Гроот. Криков не было, но в этом гуле слышалось что-то нехорошее — возбуждённое, злое, встревоженное. Мэй и Боб переглянулись. В её глазах плеснулась странная, сосущая тревога, холодком пробежавшая по спине. Она не могла объяснить её природу, но внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Боб нахмурился, его лицо стало сосредоточенным и напряжённым. — Надо проверить, — сказал он негромко, и в его голосе прозвучала та самая твёрдая нота, которая не допускала возражений. Мэй кивнула, и они, не сговариваясь, ускорили шаг, направляясь к источнику шума. По мере приближения картина прояснялась, и от этого тревога Мэй только росла. У вагончика Эстер собралась настоящая толпа — почти вся труппа паноптикума, человек двадцать, а то и больше. Они стояли плотной, возбуждённо гудящей массой, и в этом гуле отчётливо слышались злые, раздражённые нотки. Дверь вагончика была распахнута настежь и жалобно висела на одной петле — выбита. Внутри виднелся хаос: перевёрнутая мебель, разбитое зеркало, разбросанные вещи. Следы борьбы или чьей-то безудержной ярости вели от крыльца и обрывались у кромки леса. — …ни денег, ни хозяйки! — донеслось до них. — …давно пора было! — …а кто нам платить будет? Боб и Мэй приблизились. Артисты заметили их не сразу, но когда заметили, гомон на миг стих, сменившись настороженным, враждебным молчанием. Взгляды, которыми их смерили, были тяжёлыми, колючими. Особенно досталось Мэй — актрисы, женщины с жёсткими, обветренными лицами, смотрели на её коротко остриженные волосы с откровенным презрением и насмешкой. Она невольно дёрнулась, желая прикрыть их рукой, но сдержалась, только сильнее сжала пальцы, вцепившиеся в локоть Боба. — В чём дело? — спросил Боб, и его голос прозвучал спокойно, но твёрдо. Толпа загудела снова, но ответил ему один — коренастый мулат с лицом, испещрённым оспинами, жонглёр — Сэм. — Дело? — переспросил он с кривой усмешкой. — А дело в том, мистер Грей, что мадам Эстер бесследно исчезла. Фургон разгромлен, следы в лес ведут. И никто не знает, где она и что с ней. Он сделал паузу, давая словам улечься, и добавил с нажимом: — А главное — денег нет. Тех самых, честно заработанных, которые она нам обещала ещё несколько дней назад. Толпа одобрительно загудела, закивала. — Человек пропал, — вмешался Боб, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение. — А вас только деньги волнуют? Сэм вдруг сощурился, и его взгляд стал откровенно враждебным. — А не много ли чести, мистер Грей? — протянул он. — Вы вообще кто такой, чтобы нас судить? Или, может… — он сделал многозначительную паузу, — может, вы к исчезновению мадам имеете какое-то отношение? Боб замер. На миг в его глазах мелькнуло такое искреннее изумление, что Мэй даже растерялась. — В каком это смысле? — спросил он, и голос его упал до опасного, низкого тона. — А в прямом, — Сэм подался вперёд, и толпа за его спиной загудела громче, почуяв запах крови. — У вас с мадам конфликт был. И не просто конфликт — война. Она вашу… подружку, — он кивнул на Мэй, и в этом кивке было столько презрения, что её передёрнуло, — чуть не убила, говорят. А вы ворвались, спасли. И где теперь мадам? Может, вы с ней по-свойски разобрались? По-мужски? Мэй ахнула, прижав ладонь ко рту, а Боб же сделался мертвенно бледным. — Вы с ума сошли? — воскликнул он, и в его голосе зазвучала едва сдерживаемая ярость. — Как вы смеете обвинять меня в убийстве? — А почему нет? — поддакнул кто-то из толпы, молодой парень с наглым, прыщавым лицом. — Мы вашу репутацию знаем, мистер Грей. Пропойца, который без бутылки и шагу ступить не может. Мало ли что вам в пьяном угаре в голову взбрело? Толпа зашумела, задвигалась, и Боб с Мэй вдруг оказались в центре полукольца враждебно настроенных людей. Сэм, почувствовав поддержку, шагнул ближе и выкрикнул, тыча пальцем в Боба: — Убивец! Боб дёрнулся. Его кулаки сжались сами собой, желваки на скулах заходили ходуном, и Мэй физически почувствовала, как напряглось его тело, готовое к рывку. Ещё миг — и он бы бросился на обидчика, сметая всё на своём пути. — Боб, нет! — выкрикнула она, вцепившись в его локоть обеими руками, повисая на нём, пытаясь удержать. — Не надо! Не поддавайся! Он остановился, но лишь потому, что услышал её голос. Его грудь тяжело вздымалась, глаза горели холодным, опасным огнём. Мэй, не выпуская его руки, шагнула вперёд, заслоняя его собой, насколько позволяла её хрупкая фигура. Страх перед толпой был, но внутри кипела такая горячая, защитная волна, что он отступил на второй план. — Как вам не стыдно! — выкрикнула она, и её голос, хоть и дрожал, звучал отчётливо и гневно. — Честного, порядочного человека обвинять в таком страшном грехе! У вас есть доказательства? Хоть какие-то? Толпа замерла на миг, а потом разразилась смехом. Грубым, недобрым смехом. — Честный? Порядочный? — Сэм скривился в усмешке, обнажив жёлтые зубы. — Слышь, девка, ты бы лучше молчала. У тебя-то вон как ловко получалось притворяться немой. Вот и сейчас притворись, а не защищай клоуна-неудачника. Он сделал шаг к ней, нависая. — И вообще, — добавил он, понизив голос до вкрадчивого, опасного шёпота, но так, чтобы слышали все, — не ты ли с ним заодно? У тебя с мадам тоже счёты были. Ого-го какие. Может, вы вместе её того… того? — Заткнись! — рявкнул Боб, рванувшись вперёд с такой силой, что Мэй едва не отбросило в сторону. — Ещё одно слово, и… — И что? — Сэм не отступил, хотя в его глазах мелькнул страх. — Ударишь меня? При всех? Ну давай, покажи всем, кто ты есть на самом деле! Ситуация накалялась до предела. Ещё секунда — и кровь пролилась бы прямо здесь, на пыльной земле перед вагончиком. — А ну, стоять! — раздался вдруг зычный, громогласный бас, перекрывший весь этот гомон. Толпа расступилась, пропуская вперёд Джима. Старый зазывала шёл быстрым, твёрдым шагом, и за его спиной маячили двое его людей — крепких, молчаливых парней из обслуги карнавала. — О! — скривился кто-то из труппы. — Ещё один из шайки Сантини! Защитничек шута явился! Джим резко обернулся к говорившему и ответил ему таким взглядом и таким коротким, ёмким выражением, что тот поперхнулся и замолчал на полуслове. — А ну цыц! — рявкнул Джим, обводя толпу тяжёлым взглядом. — Что за балаган вы тут устроили? Говорите, в чём дело, пока я сам не начал злиться. Ему ответили, наперебой, тыча пальцами в Боба и Мэй, выкрикивая обвинения, припоминая все старые обиды и то, что с их приездом в Дерри, с соседством с карнавалом братьев Сантини начались одни только неприятности. Джим слушал, и лицо его становилось всё мрачнее. Когда поток обвинений иссяк, он тяжело вздохнул и заговорил, и в его голосе звучала такая усталая, железная уверенность, что толпа притихла. — Значит так, — сказал он. — Про убийство вы, ребята, загнули. У Боба алиби есть. Этой ночью он был со мной. До самого утра. Понятно вам? Из толпы раздались недоверчивые смешки. — Ага, — протянул кто-то. — Алиби. Джим, ты с ним дружбу водишь, конечно, ты его покроешь. — Я сказал — был со мной! — рявкнул Джим, и в его голосе прозвучала такая мощь, что смешки стихли. Старый зазывала вдруг прищурился, и его глаза, выцветшие, но всё ещё острые, впились в Сэма, стоявшего в первом ряду обвинителей. — А вот ты, парень, — начал Джим, и голос его стал тише, но от этого не менее опасным, — больно прыткий. Обвинения разбрасываешь, пальцем тычешь. А не ты ли случаем сам мадам того?.. Он сделал многозначительную паузу, давая словам просочиться в сознание толпы. — Может, это ты её прикончил, а теперь воду мутишь, на невиновных стрелки переводишь, чтоб от себя подозрение отвести? А? Сэм дёрнулся, как от пощёчины. Его рот открылся, готовый извергнуть возмущение, но слова застряли в горле. Он только хлопал глазами, переводя взгляд с Джима на притихшую толпу, ища поддержки, но не находил. В воздухе повисла неловкая, тяжёлая пауза. Он досадно прикусил язык и отвёл глаза. — То-то же, — раздражённо буркнул Джим и, отвернувшись от стушевавшегося жонглёра, снова обвёл взглядом притихшую толпу. — Так что давайте без самосуда, — продолжил он уже громче. — Зовём шерифа, пусть по закону разбирается. А вы, — он ткнул пальцем в сторону артистов, — нечего языками чесать почем зря, если доказательств нет. Ясно? Толпа загудела, но уже не так агрессивно, скорее растерянно. Кто-то согласно закивал, кто-то недовольно поджал губы, но явных возражений больше не последовало. Джим скрестил руки на груди и обвёл толпу вызовом. — Ну? Чего встали? Согласны? Артисты переглянулись. В их взглядах читалась неуверенность, злость, но и понимание, что другого выхода, пожалуй, нет. — Согласны! — выкрикнул наконец кто-то из задних рядов, и толпа нестройно, но поддержала. — Вот и славно, — Джим всплеснул руками. — Ждите. Он махнул своим парням и, не оглядываясь, зашагал прочь, в сторону главной конторы карнавала. Артисты постояли, возбуждённо переговариваясь, и тоже начали медленно расходиться, то и дело бросая на Боба и Мэй взгляды, полные такого откровенного презрения и вражды, что у Мэй мороз по коже продрал. — Пойдём, — прошептала она, потянув всё ещё кипящего от ярости Боба за руку. — Пойдём отсюда. Он дёрнулся было, словно хотел ещё что-то сказать, бросить вдогонку, но, взглянув на её испуганное, умоляющее лицо, сдержался. Выдохнул, шумно и тяжело, и позволил увести себя прочь от этого места, от этой злобы, от этого нового, набирающего обороты кошмара.

***

Стоило им отойти от вагончика Эстер на достаточное расстояние, чтобы скрыться за рядами других фургонов, как Боб остановился так резко, будто наткнулся на невидимую стену. Мэй, всё ещё державшая его за руку, дёрнулась следом и замерла, глядя на него с тревогой. Он стоял, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки, и в каждом движении его тела чувствовалась такая буря, что Мэй невольно сделала шаг ближе, словно пытаясь защитить его от самого себя. — Это нелепо, — выдохнул он наконец, и голос его, глухой и сдавленный, прозвучал с такой болью, что у неё сердце сжалось. — Ты слышала, что они говорили? Убийца! Я! Роберт Грей, который за всю жизнь мухи не обидел! Никогда! Ни разу! Ни на женщину, ни на ребёнка руки не поднял — я и помыслить о таком не мог! Это же… это же чудовищно! Обвинять человека в убийстве! В убийстве! Он резко развернулся к ней, и в его глазах, таких ясных и голубых обычно, сейчас плескалось такое отчаяние, такая растерянность, что Мэй показалось, будто она видит перед собой не взрослого мужчину, а огромного, сильного, но глубоко раненого ребёнка. — Я понимаю, если бы я был каким-нибудь забулдыгой, который вечно лезет в драки, — продолжал он, и голос его дрогнул. — Но я… я же клоун! Я детей смешу! Я пытаюсь нести в этот мир хоть каплю радости, а меня нарекают… убийцей?! И я же… я просто пытался защитить тебя. И всё… Он вдруг с силой провёл ладонями по лицу, будто пытаясь стереть с него это нелепое, чудовищное обвинение, а потом закрыл лицо руками, ссутулив плечи. И в этой позе, в этом жесте было столько сокрушительной, горькой усталости, что Мэй показалось — ещё немного, и он сломается под тяжестью всего, что на него навалилось. — И ведь они не просто так это сказали, — донёсся до неё его приглушённый, сдавленный голос. — У них есть… основания. Я сам создал себе такую репутацию. Пропойца, неудачник, у которого вечно всё валится из рук. Кто я такой, чтобы мне верить? Сам во всём виноват… Он вздохнул так тяжело, что плечи его дрогнули, и замер, будто ожидая приговора. Мэй не выдержала. Она шагнула к нему вплотную, мягко, но настойчиво взяла его за запястья и отвела его руки от лица. Он не сопротивлялся, только поднял на неё глаза — полные такой щемящей боли, что у неё перехватило дыхание. — Посмотри на меня, — сказала она тихо, но твёрдо. — Роберт Грей. Посмотри на меня. Он смотрел. Покорно, как человек, который ждёт, что его сейчас ударят, и уже готов к этому. — Не смей так говорить. Ты знаешь, какой ты человек. Я знаю. Ингрид знает. Джим знает. И этого достаточно. Она помолчала, подбирая слова, и продолжила, глядя ему прямо в глаза: — Ты добрый. Ты честный. Ты никогда не причинил зла никому — это правда. И если эти люди… если они не видят этого, если им легче поверить в грязные сплетни, чем разобраться, — это их беда, не твоя. Боб слушал её, и напряжение понемногу отпускало его плечи. Мэй чувствовала это — по тому, как расслаблялись его пальцы, зажатые в её руках. — Пойми, — продолжала она, стараясь говорить как можно убедительнее, — они все там… они как звери в клетке. Эстер столько лет их травила, настраивала друг против друга, лишала последнего. Они уже забыли, что такое доверять. Им нужен враг, нужен тот, на кого можно выплеснуть всю свою злость и страх. Сейчас это мы. Завтра будет кто-то другой. Это не значит, что они правы. Это значит только то, что они запуганы и несчастны. Она сжала его ладони крепче, привлекая к себе его внимание. — Но правда на нашей стороне. И мы это докажем. Вместе. Ты веришь мне? Он смотрел на неё долгим, изучающим взглядом, и в его глазах, наконец, зажёгся тёплый, благодарный свет. Он выдохнул — шумно, облегчённо, сбрасывая с плеч тяжесть только что пережитого. — Верю, — ответил он просто. — Тебе — верю. Мэй смущённо улыбнулась, но в её глазах блестели слёзы — слёзы облегчения от того, что ей удалось достучаться до него, вернуть его из того тёмного места, куда он почти провалился. — Пойдём, — сказала она, потянув его за руку. — Ингрид, наверное, уже заждалась и волнуется. Боб кивнул, глубоко вздохнул, расправляя плечи, и позволил увести себя. Ингрид действительно ждала их. И едва Мэй переступила порог фургона, как на неё обрушился маленький, тёплый ураган. Девочка с разбегу бросилась к ней, обвивая руками её талию и прижимаясь так крепко, будто они не виделись целую вечность. — Мэй! Фея! — затараторила она, подняв голову и сияя своими огромными, тёмными глазами. — Ты вернулась! А я уже заждалась! Как ты? Как твоё плечо? Оно сильно болит? Папа сменил тебе повязку? Я так рада, что ты здесь! Она отстранилась ровно настолько, чтобы окинуть Мэй критическим взглядом, и вдруг восхищённо ахнула: — Ой! А волосы! Какая красивая причёска! Такая легкая и воздушная! Тебе так идёт! Папа постарался на славу! Мэй невольно улыбнулась, тронутая до глубины души этой детской непосредственностью и искренней радостью. Ингрид, не дожидаясь ответа, схватила её за руку и потащила к столу, уже накрытому чистой скатертью и уставленному нехитрой снедью: миска с кашей, ломти хлеба, кувшин с молоком, несколько яиц. — Садись! Садись вот сюда! — командовала Ингрид, усаживая Мэй на лучшее место. — А ты, папа, садись рядом! Боб послушно опустился на скамью, и они втроём оказались за этим маленьким, уютным столом, залитым утренним светом, пробивающимся сквозь занавески. Завтрак начался. Ингрид, как и обещала, болтала без умолку. Она рассказывала о вчерашнем дне, о том, как помогала Джиму кормить его старую лошадь, о том, какие смешные котята родились у местной рыжей кошки, о том, что видела во сне, и о тысяче других мелочей, которые для восьмилетней девочки были важнее всего на свете. Мэй слушала её, и на губах её сама собой расцветала улыбка. Этот звонкий, беззаботный голосок, эта искренняя радость, это тепло семейного очага — всё это действовало на неё лучше любого лекарства. Кошмар минувшей ночи, тяжесть обвинений, страх перед будущим — всё отодвинулось куда-то далеко, на самый край сознания, уступая место простому, человеческому счастью быть здесь, быть нужной, быть принятой. Боб же, напротив, молчал. Он сидел, уставившись в свою тарелку, и методично ковырял вилкой кашу, практически не касаясь еды. Мысли его были далеко — он снова и снова прокручивал в голове сцену у вагончика Эстер, злые лица, выкрикнутые обвинения, и внутри всё кипело, не находя выхода. — Папа! — Ингрид позвала его в первый раз. Он не отреагировал. — Папа! — прозвучало громче, с ноткой обиды. Боб вздрогнул, поднял голову и встретился взглядом с дочерью. Она смотрела на него с таким недоумением и тревогой, что ему стало стыдно. — Ты чего такой грустный и задумчивый? — спросила она прямо. — Еда невкусная? Или случилось что? Боб замешкался. Как объяснить ребёнку, что его только что публично обвинили в убийстве? Как сказать, что мир взрослых — это не только завтраки и улыбки, но и грязь, ложь, подозрения, от которых никуда не деться? Мэй заметила его колебания и мягко вступила в разговор: — Понимаешь, Ингрид, в карнавале сегодня утром случилось кое-что нехорошее. Мадам Эстер… Она запнулась, не зная, как продолжить, и Боб, собравшись с силами, закончил за неё: — Пропала. Ингрид уставилась на отца, округлив глаза. — Как это — пропала? — Её фургон разворочен, — пояснил Боб кратко, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Следы от него ведут в лес. Где она — никто не знает. Ингрид замерла на мгновение, переваривая информацию. Потом на её лице появилось выражение, которое Боб видел у неё крайне редко — жёсткое, почти взрослое, не по годам суровое. — И поделом этой старой ведьме! — воскликнула она вдруг звонко. — Надеюсь, она никогда не вернётся! — Ингрид! — Боб несильно, но сердито хлопнул ладонью по столу. Звук получился резким, неожиданным. Ингрид подпрыгнула на месте и уставилась на отца с искренним изумлением. — Сейчас же замолчи! — голос Боба звучал твёрдо, с той самой отеческой строгостью, которую он применял крайне редко, только в самых крайних случаях. Ингрид надулась, но не сдалась. — Но папа! — воскликнула она, и в её голосе зазвучали обидчивые нотки. — Эта ужасная женщина обижала Мэй! Она ударила её! И тебя тоже! И меня хотела ударить! Она сама виновата, если с ней что-то случилось! — Ингрид! — перебил её Боб, и на этот раз в его голосе прозвучала такая непреклонная твёрдость, что девочка замолчала. — Я знаю, что она сделала. Я знаю, каким человеком она была. Я сам ненавидел её за то, что она сделала с Мэй, с нами. Но… Он выдохнул, подбирая слова, и продолжил уже спокойнее, но с той же твёрдостью: — Но она всё же человек. И никто, слышишь, никто не заслуживает такой участи — потеряться в лесу, одной, в темноте. Ты представляешь, какой ужас она сейчас, может быть, испытывает? Одна, в холодном лесу, без помощи, без надежды на спасение… Он помолчал, давая своим словам осесть в её сознании. — Дай Бог, — сказал он тихо, но весомо, — дай Бог, она найдётся живой и невредимой. И я больше не хочу слышать от тебя таких слов. Никогда. Ты поняла меня? Ингрид сидела пунцовая, надутая, на глазах её блестели слёзы — слёзы обиды и непонимания. Она перевела взгляд на Мэй, ища у неё поддержки, ища подтверждения, что отец неправ, что она, Ингрид, поступила правильно, защищая свою фею. Мэй встретила её взгляд и мягко, бережно протянула руку, накрыв ею маленькую ладошку девочки. — Ингрид, — сказала она тихо, с бесконечной теплотой. — Спасибо тебе. Спасибо, что ты так заступаешься за меня. Это для меня очень дорого. Ты даже не представляешь, как дорого. Она сжала её пальчики, глядя прямо в глаза. — Но твой папа прав. Понимаешь, когда человек в беде — даже если этот человек плохой, даже если он сделал больно, — мы не можем желать ему зла. Потому что если мы начнём желать зла, мы станем такими же, как она. А мы не хотим становиться такими, правда? Ингрид шмыгнула носом, но в её глазах, сквозь слёзы обиды, начало проступать понимание. — Мы можем злиться, — продолжала Мэй. — Мы можем не прощать. Но желать смерти… это слишком тяжёлая ноша, солнышко. Особенно для такого маленького, чистого сердечка, как твоё. Ингрид помолчала, переваривая её слова. Потом ещё раз шмыгнула носом и прошептала едва слышно: — Простите… я не подумала. Боб, сидевший до этого напряжённо, выдохнул и смягчился. Он поднялся, обошёл стол, присел рядом с дочерью на корточки и осторожно, бережно приобнял её за плечи, притягивая к себе. — Всё хорошо, тыковка, — сказал он мягко, и в его голосе не осталось и следа от недавней строгости — только безграничная отцовская любовь и нежность. — Ты просто запомни это, хорошо? Запомни, что даже к самым плохим людям мы должны относиться по-человечески. Хотя бы потому, что мы сами — люди. Ингрид уткнулась носом ему в плечо и тихо, согласно кивнула. Он поцеловал её в макушку и подмигнул Мэй поверх головы дочери. Девушка улыбнулась в ответ, и в этой улыбке было столько тепла и благодарности, что слова были лишними.