Иллюзия тишины

Солнце только начинало подниматься над карнавалом, золотя верхушки шатров и заглядывая в маленькое окошко вагончика Мэй-Лин. Девушка открыла глаза и несколько мгновений просто лежала, глядя в потолок и собирая себя по кусочкам после глубокого, тяжёлого сна без сновидений. И вдруг, как укол, — привычная, въевшаяся в подкорку мысль: Выступление! Нужно готовиться! Репетировать! Грим, костюм, номер… Она дёрнулась было сесть на койке, но замерла. Эстер мертва. Мысль пришла не сразу, будто пробиваясь сквозь ватную пелену. Мертва. Её больше нет. А вместе с ней нет и контракта. Нет обязательств. Нет приказов. Нет «надо». Я свободна. Мэй села, обхватив колени руками, и уставилась в одну точку. Свобода. Это слово, такое огромное, такое желанное, вдруг повисло в воздухе, не находя себе места. Она ждала его, мечтала о нём столько лет, представляла в самых радужных красках. А теперь, когда оно наступило, в груди поселилась странная, тягучая пустота. Что мне теперь делать? Мысли заметались, как птицы в клетке. Раньше всё было просто — просыпайся, делай, что велят, терпи, молчи. Каждый день был расписан до минуты, каждое движение подчинено чужой воле. А теперь… теперь некому приказывать. И некому подчиняться. Чем мне заняться? Куда идти? Она попыталась представить себе этот новый, свободный день. Встать — можно не торопясь. Позавтракать — когда захочется. Пойти… куда? К Бобу и Ингрид? Да, конечно, они ждут, они позвали. А после? После — пустота. Белый лист, на котором ещё ничего не написано. Мэй вспомнила свои давние, выстраданные мечты. Выучиться на врача — помогать людям, лечить, спасать. Путешествовать — видеть новые города, новые страны, новых людей. Просто жить так, как хочется, а не так, как прикажут. Но сейчас, когда всё это стало возможным, мечты вдруг показались далёкими, почти чужими. С чего начать? Как вообще быть свободной, если никогда не знал этого чувства? Она медленно оделась, привела себя в порядок перед маленьким зеркальцем — короткие волосы всё ещё казались непривычными, но уже не пугали. И вышла из вагончика, направляясь к фургону Греев. Ингрид встретила её радостным визгом и очередными объятиями. Завтрак уже дымился на столе — простая овсяная каша с маслом, хлеб, парное молоко. Боб сидел во главе стола, усталый после вчерашнего, но с той тёплой, домашней улыбкой, от которой у Мэй каждый раз трепетало сердце. Они ели, перебрасываясь незначительными фразами, и Мэй старательно делала вид, что всё хорошо. Но Боб, чуткий и внимательный, заметил её задумчивость. То, как она рассеянно водила ложкой по тарелке, как взгляд её уходил куда-то в сторону, как на лбу залегла тонкая морщинка. — Мэй, — позвал он тихо, когда Ингрид отвлеклась на что-то за окном. — Что с тобой? Ты какая-то молчаливая. Будто и не здесь вовсе. Она вздрогнула, подняла на него глаза, и в них было столько смятения, что Боб внутренне напрягся. — Я… — начала она и замолчала, подбирая слова. — Знаешь, я столько лет мечтала об этом. Ты даже не представляешь, сколько. О свободе. О том, что я сама буду решать, что мне делать. Что я смогу учиться, помогать людям, путешествовать по миру, увидеть родину… Жить своей жизнью. Она сглотнула, и её голос дрогнул. — А теперь, когда это случилось… я не знаю, что делать. Совсем. Я никогда не принадлежала себе, Боб. Я не умею быть свободной. Она обвела рукой пространство, будто пытаясь поймать ускользающую мысль. — И, наверное, не я одна. Все наши артисты… они тоже не знают, что теперь будет. Эстер держала нас так крепко, что мы разучились жить без неё. Это как… — она запнулась, подыскивая сравнение, и вдруг выпалила: — Это как евреи, которые бежали из Египта с Моисеем. Они вышли на свободу, а потом сорок лет бродили по пустыне, потому что рабская психология не уходила. Они не знали, как быть свободными. Вот и мы… мы теперь такие же. Боб слушал её, не перебивая, и в его глазах было столько понимания и тепла, что Мэй вдруг стало легче. Он молчал, давая ей выговориться, а потом взял её руку в свою — бережно, но твёрдо. — Ты права, — сказал он, и голос его звучал низко и проникновенно. — Всё, что ты говоришь, — правда. Свобода — она не приходит просто так, по щелчку пальцев. Это не точка, куда можно прийти и остановиться. Это… это путь. Он помолчал, подбирая слова. — Понимаешь, — начал Боб, и голос его звучал мягко, почти задумчиво, — это как если бы всю жизнь прожил в клетке. Маленькой, тесной, где каждый шаг знаком до мозолей. Ты знаешь, где миска с водой, где солома, где прутья, о которые нельзя биться. И вдруг дверцу открывают. Выходи — мир велик, небо высоко, трава зелена. А ты стоишь на пороге и не можешь сделать шаг. Потому что клетка была хоть и тюрьмой, но домом. Единственным, что ты знал. Он помолчал, глядя куда-то в сторону, будто видел что-то за стенами фургона. — Говорят, были такие случаи с птицами. Держали их в клетке годами, а потом выпускали на волю. Иные улетали сразу, а другие… другие оставались сидеть на жёрдочке, даже когда дверца распахнута. Не потому, что не хотели свободы. А потому, что разучились летать. Забыли, что это такое. Им нужно было время. Нужно было заново учиться расправлять крылья. Он перевёл взгляд на Мэй, и в его глазах было столько тепла, что у неё сжалось сердце. — Ты не обязана знать, что делать прямо сейчас. Никто не знает, когда впервые остаётся один на один с этой огромной, пугающей свободой. Это нормально — бояться, растеряться, не понимать, куда идти. Но ты уже сделала первый шаг. Ты вышла из клетки. А остальному… остальному научишься. Понемногу. С малого. С того, что ты уже умеешь и любишь. Он сжал её пальцы. — Ты умеешь помогать. Ты лечила меня, ты заботишься об Ингрид, ты готова была защищать меня перед толпой. Это твой дар. Помогать другим, тем, кому сейчас ещё труднее, чем тебе. Он улыбнулся, так нежно, что у Мэй перехватило дыхание. — Ты умеешь танцевать. Придумывать номера. Ты сама создавала свои выступления, а Эстер только присваивала их. Теперь ты можешь делать это для себя. Для радости. Для тех, кто захочет смотреть. Он отпустил её руку и обвёл взглядом фургон, в котором было так уютно и тепло. — А главное — ты не одна. У тебя есть мы. И другие артисты, которым тоже страшно и непонятно. Ты можешь помочь им, поддержать. И, помогая другим, ты научишься быть свободной сама. Мэй смотрела на него, и в её глазах медленно, постепенно зажигался свет. Свет понимания, что свобода — это не одиночество и не пустота. Что начинать можно с малого. С простых вещей. С того, что она уже умеет. — Спасибо, — прошептала она, и в этом слове было столько благодарности, что Боб снова улыбнулся. — Не за что, фея. Просто помни: ты справишься. Мы все справимся. Вместе.

***

Мэй медленно бродила по аллеям карнавала, погружённая в свои мысли. День выдался ясным, солнечным, но она почти не замечала этого. В голове всё ещё кружились обрывки утреннего разговора с Бобом, его слова о свободе как о пути, о том, что начинать надо с малого. Она пыталась применить это к себе, но мысли то и дело сбивались, уходили в сторону, возвращаясь к одному и тому же вопросу: что дальше? Карнавал жил своей обычной жизнью — где-то играла шарманка, слышались крики зазывал, пахло жареным тестом и карамелью. Дети носились между шатрами, взрослые степенно прогуливались, разглядывая яркие афиши. Мэй шла, не разбирая дороги, и вдруг перед ней вырос чей-то силуэт. — Мисс Мэй-Лин? — Это был один из рабочих карнавала, парень в простой холщовой рубахе, с бляхой работника на груди. — Вас хотят видеть братья Сантини. Прошу следовать за мной. Мэй удивлённо подняла брови. Братья Сантини? Хозяева всего карнавала? Зачем я им понадобилась? Но вопросов задавать не стала — кивнула и пошла за провожатым. Они миновали главную аллею, свернули в более тихий, служебный проулок и остановились перед фургоном, который разительно отличался от всех остальных. Это был не просто вагончик — это был передвижной кабинет, обитый тёмным деревом с латунными уголками, с большими, чистыми окнами, зашторенными кружевными занавесками. У входа стоял коврик, а по бокам — два фонаря на медных кронштейнах. Провожатый постучал, приоткрыл дверь и жестом пригласил Мэй войти. Внутри фургон оказался ещё более внушительным. Тяжёлая мебель красного дерева, мягкие кресла, обитые зелёным бархатом, большой письменный стол, заваленный бумагами. На стенах висели афиши прошлых лет, фотографии артистов и какие-то грамоты в рамках. Пахло дорогим табаком, кофе и кожей. За столом, в глубоких креслах, сидели двое. Братья Сантини — Карло и Луиджи — были похожи, как две капли воды: оба грузные, с холёными, чуть брезгливыми лицами, с дорогими перстнями на пальцах и неизменными сигарами в зубах. Оба в тёмных костюмах, белых рубашках и с одинаково цепкими, оценивающими взглядами. Только у одного, Карло, усы были пышнее и седина на висках заметнее, а у другого, Луиджи, — небольшая лысина на макушке. — А, мисс Мэй-Лин! — Карло поднялся навстречу, жестом указывая на свободное кресло. — Проходите, присаживайтесь. Благодарим, что согласились прийти. Мэй осторожно опустилась в бархатное кресло, чувствуя себя неловко в этой роскошной обстановке. Братья переглянулись, и Луиджи заговорил, попыхивая сигарой: — Мы не будем ходить вокруг да около, мисс. Мы давно за вами наблюдаем. Ещё с первых ваших выступлений в нашем карнавале. Вы — настоящий талант. Ловкость, ум, артистизм, умение держать публику — это редкость. У Эстер был нюх на такие вещи, этого у неё не отнять. — Теперь, когда мадам Ван дер Гроот, — Карло сделал паузу, и в его голосе проскользнула лёгкая ирония, — больше нет, мы хотели бы предложить вам работу. Не как хозяева — как партнёры. Мэй насторожилась, но промолчала, давая им договорить. — Мы предлагаем вам хороший заработок, — продолжил Луиджи, загибая пальцы. — Процент от сборов с ваших номеров. Полную свободу творчества — вы сами придумываете, что хотите показывать. Мы не лезем в искусство, мы занимаемся организацией. И главное — вы сможете остаться здесь, в карнавале, рядом с… — он многозначительно усмехнулся, — с вашими друзьями. С семьёй Грей, например. Карло добавил, сверкнув глазами: — Никаких больше запретов, никаких приказов. Вы — свободный артист, который работает с нами, потому что хочет, а не потому что боится. Что скажете? Предложение и правда было заманчивым. Мэй почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Рядом с Бобом и Ингрид. Делать то, что любишь. Сама придумывать номера. Зарабатывать деньги — честные, свои. Но горький опыт двенадцати лет рабства научил её одному: никогда больше не подписывать бумаг, не прочитав каждую строчку. Никогда больше не попадать в ловушку. — Я согласна, — сказала она твёрдо, и братья довольно переглянулись. — Но на своих условиях. Они замерли, внимательно глядя на неё. — Я хочу составить контракт, — продолжила Мэй, и голос её звучал спокойно и уверенно. — Но не такой, как у Эстер. Я хочу, чтобы в нём было прописано, что я могу разорвать его в любой момент, когда сочту нужным. Без неустоек, без штрафов, без всяких «кабальных» условий. Если мне что-то не понравится, если я захочу уйти — я ухожу. И никаких претензий. Она помолчала, давая им осознать услышанное, и добавила: — Остальные условия — обычные: оплата, график, обязанности. Но это — главное. Без этого я не соглашусь. Братья переглянулись, и на их лицах не было недовольства — скорее, удивление и уважение. Карло хмыкнул, выпустил колечко дыма и кивнул: — Что ж, мисс Мэй-Лин, вы умная девушка. Мы это ценим. — Он откинулся в кресле. — Честно говоря, мы и сами предпочитаем работать именно так. Мадам Эстер была… как бы это сказать… пережитком прошлого. Запугивать артистов, держать их в страхе — это не наш метод. Мы хотим, чтобы люди работали с нами, потому что им хорошо, потому что им интересно, со знанием, что их ценят. Только так можно создать по-настоящему сильную труппу. Луиджи кивнул, подтверждая слова брата. — Мы подготовим контракт при вас, мисс. Вы прочитаете каждую строчку, и только тогда, когда вас всё устроит, мы его заверим. Договорились? Мэй почувствовала, как внутри разливается тёплое, удивительное чувство — её слышат. С ней говорят как с равной. Она кивнула, и в глазах её блеснула благодарность. — Отлично, — Карло поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. — Тогда позвольте, мы свяжемся с вами, как только подготовим бумаги. День-два — и всё будет готово. А пока… Он сделал паузу, и Мэй вдруг вспомнила. — Подождите, — сказала она, и в её голосе появилась настойчивость. — А что будет с моей труппой? С артистами, которые остались без хозяйки? Братья переглянулись. Луиджи пожал плечами: — А что с ними будет? Мы, честно говоря, особо не присматривались. Там, кажется, никого интересного нет. Ну, может, парочку возьмём, если найдутся толковые. Остальные… ну, бывает. Это бизнес, мисс. Кто-то остаётся не у дел. Мэй почувствовала, как внутри закипает возмущение. — Но как же так? — воскликнула она, подаваясь вперёд. — Это же люди! Они талантливые, работящие, они столько лет отдали этому делу! Вы не можете просто выбросить их на улицу! Карло нахмурился, но в его глазах мелькнул интерес. — Мисс Мэй-Лин, мы понимаем ваше… сострадание. Но бизнес есть бизнес. Если артист не приносит прибыли, держать его — себе дороже. — Они принесут прибыль! — горячо возразила Мэй. — Вы просто не знаете, на что они способны! Позвольте, я расскажу вам о них. Она глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, и начала: — Возьмите братьев-акробатов, Мёрфи. Их двое, ирландцы, Гарри и Финн. Они когда-то выступали в настоящем цирке, в больших городах, пока несчастный случай не сломал им карьеру. Финн повредил спину, Гарри — ногу. Эстер взяла их за гроши, заставила работать на подсобных работах, таскать тяжести, чинить реквизит. Но они не утратили своего мастерства! Они знают все тонкости акробатики, умеют ставить номера, тренировать гибкость и ловкость. Поставьте их учить молодых — и через год у вас будет целая труппа акробатов, от которых публика ахнет. А если Финну подлечить спину, он и сам сможет выходить на арену — в номерах, где не нужна прежняя нагрузка. Братья слушали, не перебивая, и в их глазах мелькнул интерес. — Ещё есть Карла, — продолжала Мэй, воодушевляясь. — Женщина, которая дрессирует собачек. Маленьких, смешных, пушистых. Она приехала к нам три года назад с тремя своими питомцами. Эстер считала её номера слишком простыми, неэффектными, платила ей меньше всех. Но Карла не сдаётся, она каждый день репетирует, придумывает новые трюки. Её собачки умеют такое, от чего дети визжат от восторга! А если дать ей возможность обновить костюмы, добавить музыки, сделать настоящее представление — это же будет номер, который можно ставить в перерывах между сложными выступлениями, чтобы публика отдыхала и улыбалась. — Иоганн, старый музыкант, — голос Мэй стал тише, но не менее убедительным. — Он играет на шарманке и скрипке. Эстер держала его просто как аккомпаниатора, не позволяла ничего своего. Но у него есть настоящий талант — он сочиняет мелодии, слышит музыку во всём. Если дать ему возможность, он сможет создавать уникальное сопровождение для каждого номера, подбирать ритм под каждого артиста. А это, — она посмотрела прямо в глаза братьям, — это то, что отличает хорошее представление от великого. Музыка, которая живёт вместе с артистом. Она перевела дух и заговорила о Сэме: — Жонглёр Сэм. Вы его, наверное, знаете — коренастый мулат с лицом, испещрённым оспинами. Он сильный, выносливый, работает без устали. Он может жонглировать чем угодно — шарами, булавами, факелами. И он благодарный. Если дать ему шанс, он будет работать за десятерых. Он… — Мэй запнулась, но решила не рассказывать всю историю. Достаточно того, что она знала: Сэм заслуживает второго шанса. Она говорила о каждом артисте, находя для каждого тёплые, искренние слова. О фокусниках, акробатах, клоунах — о всех тех, кто годами работал под началом Эстер, кто терпел лишения и несправедливость, но сохранил в себе искру таланта. — Они не виноваты, что у них была такая хозяйка, — закончила Мэй, и в её глазах блестели слёзы. — Они заслуживают шанса. Если вы возьмёте их всех, вы сможете расширить свою труппу, увеличить количество номеров. Публика любит разнообразие. А там, глядишь, и до большого цирка недалеко. Братья молчали, переваривая услышанное. Потом Карло медленно кивнул: — Вы хорошо говорите, мисс Мэй-Лин. И, похоже, знаете своих людей. — Он взглянул на брата. — Луиджи, что скажешь? Тот пожал плечами: — Можно устроить прослушивание. Посмотреть, на что они способны. Если есть талант — почему бы и нет? — Согласен, — кивнул Карло. — Мы устроим просмотр для всех артистов вашей бывшей труппы. Пусть покажут, что умеют. Если нас что-то заинтересует, мы подумаем. Мэй просияла, но братья вдруг нахмурились. — Есть одно «но», — сказал Луиджи, покачивая сигарой. — Фокусник Мортимер. Мы о нём слышали. Старый, вечно в запое. Зачем нам лишний рот, который только пьёт и не приносит прибыли? Мэй почувствовала, как сердце сжалось. Мортимер. Тихий, сломленный человек, который когда-то был одним из лучших. — Он прекрасный фокусник, — сказала она горячо. — Несколько фокусников из нашей труппы учились у него лично. Он знает такие трюки, которые никто больше не умеет. Да, у него есть недостатки, — признала она, — да, он пьёт. Но он борется с этим. Он старается. И если дать ему шанс, если поддержать его, он сможет вернуться к нормальной жизни. Ему просто нужна вера в него. Братья переглянулись. Карло вздохнул: — Мы посмотрим на него, мисс. Пусть покажет, что умеет. Но ничего не обещаем. Мы не собираемся держать пьяницу себе в убыток. — Я понимаю, — кивнула Мэй, и в её голосе зазвучала такая твёрдость, какой они от неё не ожидали. — Но я лично за него поручаюсь. Дайте ему шанс — и он не подведёт. Я обещаю. Братья снова обменялись взглядами. В их глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Что ж, — сказал Карло, поднимаясь. — Вы умеете убеждать, мисс Мэй-Лин. Мы устроим прослушивание для всех. А там посмотрим. Мэй вышла из роскошного фургона с лёгким сердцем и тяжёлой ношей ответственности на плечах. Она только что поручилась за человека, которого почти не знала. Но внутри неё горел огонь — огонь веры в то, что каждый заслуживает второго шанса. И она сделает всё, чтобы эти люди, эти сломленные, но не сдавшиеся души, получили его.

***

Спустя некоторое время, когда солнце уже перевалило за полдень и начало клониться к закату, Мэй стояла на небольшой площади между фургонами, где обычно собиралась труппа Эстер перед представлениями. Сердце её колотилось где-то у горла, ладони слегка дрожали, но она заставила себя стоять прямо, глядя на людей, которые постепенно стягивались со всех сторон. Она попросила собраться всех для важного разговора. Просьба передалась по цепочке, и теперь перед нею медленно, неохотно, с явным недовольством на лицах, собирались артисты бывшего паноптикума. Кто-то стоял, скрестив руки на груди, кто-то переглядывался с соседом, кто-то откровенно косился на неё с подозрением. В сторонке, кучками по два-три человека, некоторые всё ещё делили вчерашние деньги — пересчитывали монеты, перешёптывались, поглядывали друг на друга с недоверием. Мэй заметила это и почувствовала, как внутри кольнуло. Она выполнила обещание, раздала всё, что взяла из тайника Эстер, каждому по справедливости, но осадок остался. Доверие — та монета, которую не раздашь за один день. — Ну чего мы стоим? — раздался из толпы грубоватый, знакомый голос. Сэм, как всегда, в первых рядах, с тем же нагловатым, вызывающим выражением на обезображенном оспой лице. — Давай уже, говори, зачем звала. У нас дел полно. Мэй глубоко вздохнула, собираясь с духом, и заговорила: — Я позвала вас, чтобы сказать важную вещь. Братья Сантини предложили мне работу в их карнавале... Она не успела договорить. Толпа взорвалась. — Ну конечно! — выкрикнул кто-то сзади. — Диковинка как всегда! — подхватил другой. — В самое тёплое местечко устроилась! — Сэм шагнул вперёд, и его голос, полный ядовитой горечи, перекрыл остальные. — Понятно! Ты о себе позаботилась, а о нас? Нас-то кто спрашивал? Нам куда идти, а? Мы тут все годы унижались, работали, а теперь без хозяйки, без денег, без будущего! А ты, как всегда, — он ткнул пальцем в сторону Мэй, — ты в тепле, ты пристроена! И ещё смеешь нас собирать, чтобы похвастаться? Толпа загудела, задвигалась. Посыпались выкрики: — А ведь верно! — Она всегда была любимицей! — Ей хорошо, а мы? — Молчала бы уж, немая! Мэй стояла под градом этих обвинений, чувствуя, как внутри закипает не то чтобы гнев, а скорее горькое, обжигающее разочарование. Она смотрела на этих людей, которых знала годами, с которыми делила кров и сцену, и видела в их глазах не просто недоверие — обиду, давнюю, накопившуюся, которую они сейчас выплёскивали на неё только потому, что она была рядом. Потому что привыкли видеть в ней «любимицу», «диковинку». И тогда она рассердилась. По-настоящему, впервые за долгое время — не той тихой, загнанной внутрь обидой, а громким, праведным гневом, который прорвался наружу и заставил её шагнуть вперёд, прямо в толпу, и крикнуть так, что все разом замолчали: — Хватит! Голос её, обычно тихий и сдержанный, прозвучал как удар хлыста. Толпа замерла, удивлённо глядя на эту хрупкую девушку с короткими волосами, в простом сером платье, в которой вдруг проявилась такая сила. — Вы даже не дали мне договорить! — продолжала Мэй, и голос её звенел. — Я не хвастаться пришла! Не перед вами нос задирать! Я пришла помочь! Она обвела взглядом притихших людей, и в этом взгляде была такая горечь, что многим стало неловко. — Да, Сантини предложили мне работу. И я согласилась. Но не потому, что я такая хитрая и только о себе думаю. А потому что, когда они спросили, что будет с вами, я не промолчала! Она сделала паузу, давая словам осесть. — Я говорила с ними о каждом из вас. О братьях-акробатах, которые знают всё о тренировках. О Карле с её собачками, чьи номера могут рассмешить любого. О старом Иоганне, который музыку слышит сердцем. О каждом, кто здесь стоит! Толпа замерла, вслушиваясь. — И они согласились! — выкрикнула Мэй, и в голосе её зазвучала торжествующая нотка. — Братья Сантини устроят прослушивание для всех. Для каждого из вас. Они дадут шанс показать себя, свои таланты. И если всё пройдёт хорошо, они обеспечат вас работой. Настоящей работой, с хорошим заработком, со свободой творчества, без унижений и страха, без кабальных контрактов! Она перевела дух и закончила уже тише, но с той же пронзительной искренностью: — Я не хвастаться пришла. Я пришла сказать вам, что у нас есть шанс. У всех вместе. Не поодиночке, а вместе. Потому что мы — одна труппа. Все эти годы Эстер заставляла нас враждовать, подозревать друг друга, видеть друг в друге конкурентов. Но это неправда. Мы — семья. И сейчас, когда она ушла, мы можем стать настоящей семьёй. Если захотим. Наступила тишина. Густая, тягучая, полная стыда и неловкости. Люди отводили глаза, переминались с ноги на ногу. Кто-то кашлянул. Кто-то вздохнул. Первой не выдержала Карла, женщина-дрессировщица с добрыми, усталыми глазами. Она шагнула вперёд, подошла к Мэй и, не говоря ни слова, взяла её за руку. Потом тихо, но так, чтобы все слышали, произнесла: — Прости нас, Мэй. Мы… мы не знали. Думали, ты как все, о себе только печёшься. А ты вон как… за всех нас. Спасибо тебе. К ней присоединились другие. Кто-то просто кивал издалека, кто-то подходил и касался плеча, кто-то бормотал неловкие слова благодарности. Братья-акробаты, Гарри и Финн, синхронно поклонились, как когда-то на сцене. Старый Иоганн, прихрамывая, подошёл и молча пожал ей руку своей узловатой, дрожащей ладонью. Сэм стоял в стороне, набычившись, но в его глазах, таких всегда колючих и злых, сейчас читалась сложная гамма чувств. Он не подошёл, не сказал ничего, но когда их взгляды встретились, он коротко, едва заметно кивнул. Для него, гордого и обозлённого годами унижений, это было равносильно извинению. Мэй почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы — слёзы облегчения и благодарности. Она справилась. Её услышали. И тут её взгляд упал на одинокую фигуру в стороне, у самого края площади. Старый Мортимер стоял, прислонившись к колесу фургона, ссутулившись так, будто хотел стать невидимым. Голова его была опущена, плечи поникли, и во всей его позе читалось такое безнадёжное, горькое отчаяние, что у Мэй сердце сжалось. Она мягко освободила руку от благодарных пожатий и направилась к нему. Остальные расступились, понимая, что сейчас произойдёт что-то важное. — Мортимер, — тихо позвала она, остановившись в шаге от него. Он поднял голову, и Мэй увидела его глаза — красные, опухшие, с той мутной поволокой, которая бывает после долгого запоя. В них не было ничего, кроме усталости и безнадёжности. — Не трать на меня время, девочка, — прошамкал он глухо, отворачиваясь. — Я знаю, что обо мне говорят. Старый пьяница, ни на что не годный. И Сантини это тоже знают. Зачем им такой? Мэй положила руку ему на плечо. Он был старше её, намного старше, и в этом жесте было что-то почти дочернее. — Мортимер, — сказала она мягко, но настойчиво. — Посмотри на меня. Он нехотя повернулся. В его глазах мелькнуло удивление — столько тепла и уверенности было в её взгляде. — Я знаю, кто ты, — продолжала Мэй. — Не тот, кого все видят сейчас. Я помню, как в первые годы, когда я только попала в труппу, я видела твои выступления. Ты творил настоящие чудеса. Карты исчезали и появлялись у тебя в пальцах, шары парили в воздухе, публика замирала от восторга. Ты был лучшим. Мортимер дёрнул щекой, будто от боли. — Это было давно, — прошептал он. — Очень давно. И я уже не тот. — Неправда — возразила Мэй. — Руки твои помнят. Ты сам мне рассказывал, как учил молодых фокусников. Ты знаешь такие секреты, которых никто не знает. Несколько человек в нашей труппе учились у тебя лично — и они до сих пор говорят о тебе с уважением. Она сжала его плечо чуть крепче. — Да, у тебя есть слабость. Да, ты пьёшь. Но ты борешься с этим, я знаю. Я видела, как ты стараешься, как держишься иногда неделями. И это не потому, что ты слабый. Это потому, что тебя сломали. Эстер тебя сломала. Но это не значит, что нельзя собрать себя заново. Мортимер молчал, но в его глазах, таких безнадёжных минуту назад, начал загораться робкий, неуверенный свет. — Сантини согласились на прослушивание для всех, — продолжала Мэй. — И для тебя тоже. Но решать будешь ты сам. Если ты не придёшь, если опустишь руки, они ничего не увидят. И тогда они решат, что ты действительно ни на что не годен. Но если ты придёшь, если покажешь им, что ещё можешь, что умеешь, — они увидят. И тогда, может быть, всё изменится. Она помолчала, давая словам осесть в его душе. — Главное — дать себе шанс, Мортимер. Никто другой тебе его не даст. Ни Сантини, ни я, ни кто-то ещё. Только ты сам. Я верю в тебя. А ты? Старый фокусник долго молчал. Потом медленно, с трудом, словно поднимая непомерную тяжесть, выпрямил плечи. Взгляд его, хоть и оставался усталым, обрёл какую-то новую, почти забытую твёрдость. — Я… я попробую, — прошептал он хрипло. — Ради тебя… попробую. Мэй улыбнулась той тёплой, светлой улыбкой, которая так редко появлялась на её лице за эти годы. — Не ради меня. Ради себя, Мортимер. Ради того мужчины, который когда-то заставлял публику замирать от восторга. Он ещё жив. Я знаю. Она отступила на шаг и, уже уходя, обернулась: — Завтра. Прослушивание. Я буду там. И буду болеть за тебя. И она пошла прочь, оставляя старого фокусника наедине с его мыслями, надеждой и тем робким, едва теплящимся огоньком в груди, который, может быть, ещё способен разгореться в пламя.