Иллюзия тишины

Утро выдалось на удивление ясным и погожим. Солнце, поднявшееся над верхушками сосен, заливало карнавал тёплым, золотистым светом, прогоняя остатки ночной прохлады. Мэй стояла у повозки, запряжённой старой, но крепкой лошадкой, и чувствовала, как внутри неё разливается то самое, почти забытое чувство — лёгкости, почти счастья. Рядом, пританцовывая на месте от нетерпения, крутилась Ингрид. Девочка была одета в своё лучшее платьице — ситцевое, в мелкий цветочек, тщательно выстиранное и выглаженное Бобом. Тёмные кудряшки её были перехвачены лентой, а глаза сияли таким предвкушением, что Мэй невольно улыбнулась. — Мы едем в город! В настоящий город! — щебетала Ингрид, дёргая Мэй за руку. — Я никогда толком не была в городе! Только когда мы приехали, но тогда папа был занят, и мы только прошли по одной улице! А тут мы будем ходить по магазинам! Настоящим магазинам! — Настоящим, настоящим, — рассмеялась одна из актрис, грузноватая женщина лет сорока по имени Роза, игравшая в карнавале роль «бородатой женщины». Борода, к слову, была искусной бутафорией, но публика верила. — Только не улети от радости раньше времени, пташка. Рядом с Розой стояли ещё две девушки из труппы Сантини — воздушные гимнастки, сёстры-близняшки Анна и Мария, худенькие, большеглазые, похожие на двух ласточек. Они тоже вызвались сопроводить Мэй и Ингрид в город — и за компанию, и по своим делам. Мэй слушала этот беззаботный щебет, и на душе у неё было тепло. Ещё несколько дней назад она и представить не могла, что будет вот так, запросто, стоять в кругу людей, которые не смотрят на неё с подозрением или презрением. Людей, которые приняли её — не как «немую диковинку», а как свою. Всё благодаря тому, что случилось тогда, — подумала она, и мысли её унеслись на два дня назад.

***

Два дня назад. Шатёр, который братья Сантини выделили для прослушивания. Мэй сидела в первом ряду, сжимая в руках край платья, и сердце её колотилось где-то у горла. На импровизированной сцене один за другим выступали артисты её бывшей труппы. Кто-то выходил уверенно, кто-то робко, оглядываясь на братьев Сантини — Карло и Луиджи, которые сидели в центре с непроницаемыми лицами, изредка перебрасываясь короткими фразами на своём итальянском наречии. Акробаты показывали свои номера. Жонглёры ловили шары и булавы. Одна женщина пела — негромко, но с душой. Мэй смотрела и радовалась за каждого, кто получал одобрительный кивок и приглашение остаться. Но больше всего она ждала Мортимера. Фокусник появился на сцене одним из последних. Он вышел — и у Мэй сжалось сердце. Мортимер был бледен, его руки заметно дрожали, а в глазах застыло такое отчаяние, будто он уже знал свой приговор. Он поклонился — чуть не упал, споткнувшись о собственную ногу, — и достал колоду карт. — Я… я покажу вам… фокус с картами… — пробормотал он, и голос его сел. В шатре повисла напряжённая тишина. Братья Сантини переглянулись. Луиджи, кажется, уже собирался махнуть рукой — мол, следующий. Мортимер начал. Пальцы его тряслись так, что карты сыпались из рук. Одна упала на пол, за ней вторая. Кто-то в задних рядах хмыкнул. Мортимер побелел ещё больше, на лбу его выступила испарина. Мэй не выдержала. Она подалась вперёд, насколько могла, и поймала его взгляд. И в этом взгляде, в этом коротком, отчаянном мгновении, она вложила всё, что у неё было: Ты сможешь. Я верю в тебя. Ты сможешь. Мортимер замер на миг. Посмотрел на неё — и вдруг, неуловимо, что-то в нём изменилось. Плечи его расправились. Он глубоко вздохнул, собрал карты с пола, и начал снова. И это было чудо. Карты в его руках ожили. Они летали, переливались, исчезали и появлялись в самых неожиданных местах. Он доставал их из воздуха, из рукава, из-за ворота рубашки. Он жонглировал ими, и они не падали. Он делал пассы — и колода превращалась в веер, в ленту, в птицу, которая, казалось, вот-вот вспорхнёт. Когда он закончил, в шатре стояла такая тишина, что было слышно, как за стенами перекликаются птицы. А потом Луиджи Сантини хлопнул в ладоши. Один раз. Второй. К нему присоединился Карло. А потом и все остальные — артисты, работники, случайные зрители, которых пустили поглазеть. Мортимер стоял на сцене, бледный, потрясённый, и смотрел на свои руки, будто не веря, что это они только что творили такое. А потом он поднял глаза и нашёл в первом ряду Мэй. И улыбнулся. Так, как не улыбался, наверное, много лет. Светло, растерянно, счастливо. После объявления результатов, когда братья Сантини подтвердили, что берут его в труппу, Мортимер сам подошёл к Мэй. Он долго молчал, переминаясь с ноги на ногу, а потом вдруг схватил её руку и сжал в своих. — Спасибо, — выдохнул он хрипло. — Я… я думал, не смогу. А ты… ты посмотрела… и я вспомнил, зачем вообще это делаю. Не для денег, не для Эстер… а потому что люблю. Люблю это. Спасибо тебе. Мэй не знала, что сказать. Она просто улыбнулась — той самой улыбкой, которую многие в труппе видели впервые. Светлой, открытой, чуть смущённой. И в этой улыбке было столько тепла, что стоявший рядом Сэм, который всё это время хмуро наблюдал за происходящим, вдруг отвернулся и что-то пробурчал себе под нос. Но Мэй заметила, что даже его взгляд стал мягче. А когда чуть позже она проходила мимо, он вдруг буркнул: — Ну… ты это… молодец. Что заступилась тогда. И вообще. Мэй остановилась, удивлённо глядя на него. Сэм смотрел куда-то в сторону, но в его голосе, таком обычно грубом и насмешливом, сейчас звучало что-то похожее на… уважение? — Я не знал, — добавил он, помолчав. — Про оспу. Что ты тогда… за меня вступилась. И лечила. Мне старик Иоганн рассказал. Так что… спасибо. Он резко развернулся и ушёл, не дав ей ответить. Но Мэй и не нужно было отвечать. На душе у неё и без того было так тепло, так легко, как не было, кажется, никогда в жизни.

***

— Мэй! Фея! Ты чего задумалась? — голос Ингрид вырвал её из воспоминаний. Повозка уже тронулась, мерно покачиваясь на ухабах просёлочной дороги. Ингрид сидела рядом, прижимаясь к ней тёплым боком, и смотрела снизу вверх с той детской непосредственностью, от которой у Мэй каждый раз таяло сердце. — Просто вспоминала кое-что хорошее, — улыбнулась Мэй. — А! — Ингрид кивнула, будто это объясняло всё, и тут же переключилась на другое. — А ты знаешь, что в городе есть кондитерская? Мне папа рассказывал! Там продают такие пирожные с кремом! И леденцы! И шоколад! — Ох, Ингрид, ты нам все уши прожужжала этой кондитерской, — рассмеялась Роза, сидевшая напротив. — Дайте девочке пирожное, а то она лопнет от желания. Все засмеялись. Ингрид надулась было, но тут же снова засияла. Дорога до Дерри заняла около часа, но время пролетело незаметно — под безостановочную болтовню Ингрид, негромкие разговоры женщин и мерный стук колёс. Когда впереди показались первые дома, девочка так и подпрыгнула на месте. — Город! Город! Мы приехали! Повозка остановилась на небольшой площади, где уже бурлила утренняя жизнь: торговцы раскладывали товары, хозяйки спешили по делам, дети с криками носились между повозками. Мэй помогла Ингрид спуститься, и они вчетвером — вместе с Розой и сёстрами-гимнастками — направились к лавкам. Первым делом — к мануфактурной лавке, где продавались ткани. Ингрид, едва переступив порог, замерла с открытым ртом. Рулоны материи всех цветов и оттенков громоздились на полках, переливались на свету, манили и дразнили. — Ой… — выдохнула девочка. — Ой, какое… и это… и вон то… Она заметалась между прилавками, трогая ткани, прижимая их к щеке, ахая и восторженно повизгивая. Мэй наблюдала за ней, и сердце её наполнялось таким теплом, что, казалось, ещё немного — и оно выплеснется через край. — Ну что, выбрала? — улыбаясь, спросила Роза. — Да! — Ингрид подбежала к прилавку и ткнула пальчиком в два рулона. — Вот этот! И этот! Один рулон был нежно-розового цвета, как лепестки дикой розы, что цвели у них за фургоном. Второй — светло-бежевый, цвета топлёного молока. Рядом с ними легли мотки тончайшего кружева — для воротничка и манжет. — Прекрасный выбор, юная леди, — одобрительно кивнула хозяйка лавки, пожилая женщина в очках. — Из этого выйдет чудесное платье. Ингрид сияла так, что, казалось, освещала всю лавку. Мэй уже собиралась расплачиваться, когда взгляд её упал на соседний стеллаж. Там, среди прочих, лежал рулон ткани нежного, пастельно-голубого цвета. Такого же, как утреннее небо в ясный день. Лёгкого, струящегося, с едва заметным серебристым отливом. Она замерла, глядя на него. И в голове сама собой пронеслась мысль: А как бы он смотрелся на мне? В новом платье… для выступления? — Хотите примерить, милочка? — спросила хозяйка, заметив её взгляд. — Ткань отличная, чистый шёлк. Как раз для сцены. Мэй колебалась лишь мгновение. А потом кивнула. Ткань оказалась даже лучше, чем она думала. Мягкая, струящаяся, она переливалась в руках, обещая стать чем-то прекрасным. Мэй представила себе платье — простое, но изящное, с длинными рукавами и неглубоким вырезом, которое будет так идти к её глазам, к её новой стрижке… — Беру, — сказала она, и это слово прозвучало так легко, так естественно, будто она всю жизнь только и делала, что покупала для себя красивые вещи. Когда вышли из лавки, Ингрид подпрыгивала от радости. — Теперь у меня будет костюм! Настоящий сценический костюм! Я буду в нём выступать, и папа увидит, и все-все увидят! — Выступать? — удивилась Анна, одна из близняшек. — Ты тоже будешь выступать? — Ага! — гордо заявила Ингрид. — Вместе с папой и Мэй! Мы придумаем номер, и я буду в красивом костюме, и все будут хлопать! — Ох, держитесь тогда, Сантини, — рассмеялась Роза. — Такая артистка вырастет — никому мало не покажется. Они прошлись по главной улице, заглядывая в витрины, разглядывая прохожих, вдыхая запахи свежей выпечки и кофе, которые доносились из маленьких кафе. Ингрид то и дело подбегала к Мэй, хватая её за руку, что-то показывала, рассказывала, смеялась. А потом Мэй заметила вывеску: «Кондитерская Мари Дюбуа». — Ингрид, — позвала она, — кажется, мы нашли то, что ты искала. Ингрид обернулась, увидела вывеску — и издала такой вопль восторга, что прохожие обернулись. Она рванула к двери, но на полпути остановилась, обернулась и, схватив Мэй за руку, потащила её за собой. Внутри пахло так, что у любой сладкоежки подкосились бы ноги. Ваниль, корица, шоколад, свежие булочки — всё это смешивалось в головокружительный аромат. За стеклянными витринами, переливаясь глазурью и кремом, выстроились ряды пирожных, эклеров, корзиночек с ягодами. Ингрид прильнула носом к стеклу и замерла, не в силах выбрать. — Вот это, — прошептала она, указывая на пирожное с розовым кремом и засахаренной фиалкой сверху. — Или вот это… Или, может, вот то, с шоколадом… — А если взять одно, но самое-самое любимое? — предложила Мэй, улыбаясь. Ингрид задумалась. Долго, мучительно, переводя взгляд с одного пирожного на другое. Наконец, приняв, видимо, самое трудное решение в своей восьмилетней жизни, ткнула пальцем в эклер с заварным кремом, политый шоколадной глазурью. — Вот это. Точно. Я такое ни разу не ела, но оно такое красивое, что, наверное, вкусное. Мэй купила эклер, и ещё несколько пирожных — для Розы, для сестёр, для Боба, для себя. И они вышли на улицу, где тут же, на скамеечке, Ингрид с самым блаженным видом вонзила зубы в своё сокровище. — Мммм… — промычала она с набитым ртом. — Мэй, это самое вкусное, что я ела в жизни. Точно-точно. Мэй смотрела на неё, на это счастливое, перепачканное кремом личико, и чувствовала, как внутри разливается то самое, ни с чем не сравнимое тепло. Тепло от того, что она может дарить радость. Что она нужна. Что она — свободна. Они гуляли по городу долго, насколько позволяло время. Ингрид резвилась, как маленький котенок, — бегала впереди, кружилась на месте, пыталась ловить голубей и заливисто смеялась, когда у неё ничего не получалось. Мэй шла следом, неся покупки, и чувствовала, как в груди разливается такое простое, такое человеческое счастье, что его, казалось, можно было потрогать руками. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо над Дерри в нежные, пастельные тона. Город готовился к вечеру — зажигались первые фонари, лавочники закрывали ставни, где-то вдалеке заиграла музыка. Мэй сидела на скамейке, Ингрид, утомлённая впечатлениями и сладостями, пристроилась рядом, положив голову ей на плечо. В руках у девочки был зажат пакет с тканью — она не выпускала его ни на минуту, боясь потерять своё сокровище. — Мэй, — сонно пробормотала Ингрид. — А когда мы приедем, я сразу покажу папе ткань? Или это сюрприз? — Сюрприз, — улыбнулась Мэй, гладя её по голове. — Сначала мы сошьём костюм, а потом уже покажем. — Ага… — Ингрид зевнула. — А папа обрадуется? — Очень обрадуется. — Мэй, а знаешь… я так рада, что ты у нас есть. Ты самая лучшая фея на свете. Мэй обняла её, прижала к себе, и в этом объятии, на тёплом солнце, в шумном, пыльном, обычном городе, ей вдруг показалось, что жизнь — она вот такая. Простая. И от этого бесконечно прекрасная.

***

Обратная дорога обещала быть лёгкой и приятной — в повозке пахло сладостями и новыми тканями, Ингрид, переполненная впечатлениями, то и дело принималась напевать какой-то незамысловатый мотивчик, а сёстры-близняшки тихо переговаривались о своём, изредка посмеиваясь. Мэй сидела, привалившись к борту, и смотрела, как закатное солнце золотит верхушки сосен, провожая их обратно в карнавал. До места оставалось, по словам возницы, всего ничего — минут двадцать, не больше. И тут повозка вдруг жалобно скрипнула, дёрнулась и встала как вкопанная. — Чёрт бы побрал эту ось! — выругался возница, пожилой мужчина с прокуренными усами, спрыгивая на землю. — Похоже, подшипник полетел. Придётся чинить. Ингрид, которая уже задремала было, положив голову Мэй на колени, встрепенулась и надулась: — Ну вот! Мы же почти приехали! Я хочу домой, я устала! Мэй погладила её по голове, улыбнувшись той особой, успокаивающей улыбкой, которая всегда действовала на девочку безотказно. — Это ненадолго, солнышко, — сказала она мягко. — Дядя быстро починит. А пока можно поиграть. Хочешь? Ингрид оживилась мгновенно. Сон как рукой сняло. — В прятки! — воскликнула она, подпрыгивая на месте. — Давай в прятки! Мэй хотела было предложить что-то другое — ну, например, в города или в съедобное-несъедобное, что-то, что не требовало бы от них отходить далеко от повозки. Взгляд её невольно скользнул в сторону леса, который тёмной стеной подступал к самой дороге. Внутри, где-то глубоко, шевельнулось знакомое, тревожное чувство — то самое, от которого по коже бежали мурашки. — Только, — начала она, но Ингрид уже смотрела на неё своими огромными, умоляющими глазами. — Только недалеко, хорошо? Чтобы я могла тебя сразу найти. — Хорошо-хорошо! — Ингрид чмокнула её в щёку и соскочила с повозки. К ним присоединились и сёстры-близняшки — им тоже наскучило сидеть без дела. Анна и Мария, худенькие и лёгкие, как пушинки, забегали вокруг, предлагая свои правила и тут же их нарушая. Смех звенел в вечернем воздухе, заглушая тревожные мысли Мэй. Игра началась. Мэй водила первой, закрыв глаза и считая до двадцати на кантонском — так, для интереса. Голоса девочек разбегались в разные стороны, затихая где-то среди деревьев. Когда она открыла глаза, вокруг было тихо и пусто. Она нашла Анну довольно быстро — та притаилась за кустом, но выдало её неумение сидеть смирно. Мария обнаружилась в старой бочке, оставленной кем-то у обочины. А вот Ингрид… Ингрид нигде не было. Мэй обошла повозку, заглянула под неё, окликнула девочку по имени. Тишина. Только лес шумел где-то вдалеке, да возница возился с осью, что-то бормоча под нос. — Ингрид? — позвала Мэй громче, и в голосе её уже звучала тревога. — Ты где? Игра окончена, выходи! Ответа не было.

***

Ингрид, честно говоря, и не думала нарушать обещание. Сначала. Она спряталась за большим деревом, прижалась к шершавой коре и замерла, стараясь не дышать. Но время шло, а Мэй всё не находила её. Ингрид стало скучно. Она осторожно выглянула из-за ствола — никого. Только лес, тёмный и загадочный, манил своей таинственной глубиной. А что, если я спрячусь чуточку дальше? — подумала она. — Совсем чуточку. Мэй всё равно меня найдёт, она же фея. И она пошла. Сначала осторожно, крадучись, потом смелее. Деревья расступались перед ней, пропуская в свой сумрачный мир. Где-то вдалеке послышались голоса — детские, возбуждённые, с жестокими, злыми нотками. Ингрид замерла. Сердце её забилось быстрее — но не от страха, а от любопытства. Она двинулась на голоса, раздвинула ветки и выглянула. На небольшой поляне, у старого пня, собрались мальчишки. Четверо или пятеро, оборванных, чумазых, с такими лицами, какие бывают у детей, которых жизнь не гладит по головке. Они окружили что-то на земле и, судя по звукам, пинали это что-то ногами. — А ну дай я! — крикнул один, самый рослый, и с размаху пнул. — Ха! Смотри, как летит! — заорал другой. Ингрид пригляделась и ахнула. То, что они пинали, было черепахой. Небольшой, с тёмно-зелёным панцирем, который жалобно стучал о камни и корни при каждом ударе. Черепаха была ещё жива — её лапки слабо дёргались, голова втянулась в панцирь, но это не спасало от жестоких пинков. — Прекратите! — выкрикнула Ингрид, выскакивая из укрытия. Мальчишки обернулись. На их лицах не было ни стыда, ни испуга — только удивление, быстро сменившееся насмешкой. — О, гляньте, девчонка! — протянул тот, что покрупнее. — Тебе чего? — Я сказала — прекратите! — Ингрид подбежала к ним, размахивая кулаками. — Не смейте мучить животное! Оно же живое! — Живое? — хмыкнул один из мальчишек, мелкий и юркий, с въедливыми глазами. — Да это просто черепаха. Тупая и медленная. Ей всё равно. — Не всё равно! — Ингрид встала между ними и черепахой, раскинув руки. — Убирайтесь! Мальчишки переглянулись. Третий из них— оборванный, тощий с лохматыми каштановыми волосами и дерзким взглядом — шагнул вперёд и насмешливо склонил голову набок. — Слышь, мелюзга, — процедил он. — Это не твоего ума дело. Проваливай, пока цела. — И не подумаю! — Ингрид топнула ногой. — Вы злые и гадкие, и я вас не боюсь! — Ох, ты ж, какая храбрая, — осклабился лохматый. — А если я тебя сейчас толкну? Или вон в ту лужу макну? Ингрид, недолго думая, толкнула его первой. Со всей своей восьмилетней силы. Мальчишка пошатнулся, но устоял, и лицо его перекосилось от злости. — Ах ты… Он замахнулся, и остальные, подхватив, уже готовы были наброситься на дерзкую девчонку, как вдруг из-за деревьев раздался голос: — Ингрид? Куда ты убежала? Что здесь происходит? Мэй вышла на поляну и замерла, оценивая ситуацию. Ингрид, увидев её, тут же кинулась к ней, вцепилась в руку и затараторила: — Мэй! Они! Они черепаху мучают! Пинали её, как мячик! Я сказала, чтобы перестали, а они на меня полезли! Мэй перевела взгляд на мальчишек. Те смотрели на неё с вызовом, но в глазах уже мелькала неуверенность. Взрослая женщина, да ещё и с таким странным, восточным лицом, могла оказаться опасной. — Разве так можно? — спросила Мэй тихо, но с укоризной. — Она же маленькая и беззащитная. Она не может дать вам сдачи. Тощий мальчишка, тот самый, что стоял впереди, скрестил руки на груди и сплюнул под ноги. — А ты кто такая, чтобы нам указывать? — спросил он нагло. — Чай, не мамка наша. И вообще, вон, рожа у тебя странная. Из этих… из жёлтых. Чего вы тут забыли? Мальчишки захихикали, почуяв поддержку. — Да она, поди, из тех, что в карнавале этом выступают, — добавил другой. — У них там все уроды. И клоуны, и эти… — Цыц! — оборвала их Мэй, и в её голосе вдруг прозвучала такая сила, что мальчишки притихли. — Кто я такая, спрашиваешь? Она сделала шаг вперёд, и в сумраке леса её глаза, тёмные и глубокие, вдруг показались им бездонными. Она заговорила на своём языке — гортанно, резко, вплетая в слова шипящие и рычащие звуки, каких эти деревенские ребятишки никогда не слышали. Руки её взметнулись в странном, пугающем жесте, а потом она резко дёрнулась в их сторону и выкрикнула что-то такое страшное, что у мальчишек душа ушла в пятки. — Ведьма! — заорал кто-то. — Бежим! — подхватил другой. И они бросились врассыпную, ломая кусты и подвывая от страха. Один из мальчишек, обернувшись на бегу, споткнулся о корень, кубарем покатился по земле, вскочил и исчез в чаще, даже не оглянувшись. Мэй проводила их взглядом и тяжело вздохнула. Потом повернулась к Ингрид. — Ты как? Цела? — Ага! — Ингрид сияла. — Ты их так напугала! Они подумали, ты правда ведьма! — Иногда полезно, чтобы так думали, — улыбнулась Мэй. — Где черепаха? Ингрид подбежала к тому месту, где оставила бедное животное, опустилась на колени и осторожно взяла её в руки. Панцирь был тёплым, но по нему шли трещины, а из-под края сочилась тёмная, густая кровь. — Мэй… — голос Ингрид дрогнул. — Она… она умрёт? Мэй опустилась рядом, бережно приняла черепаху из рук девочки. Осмотрела панцирь, осторожно коснулась головы, которая чуть высунулась и снова спряталась. — Она ранена, — сказала Мэй. — Сильно. Но мы постараемся ей помочь. Она поднялась, прижимая черепаху к груди. Ингрид вцепилась в её свободную руку, и они обе, не сговариваясь, побежали обратно к повозке.