Иллюзия тишины

В один из тёплых, наполненных солнцем дней Мэй сидела в гримерке Боба, помогая ему готовиться к дневному выступлению. Она подавала ему реквизит — разноцветные шары, ленты, небольшие булавы — и с улыбкой наблюдала, как он ловко, несмотря на кажущуюся неуклюжесть, управляется со всем этим добром. Ингрид устроилась тут же, на полу, на старом пёстром коврике. Рядом с ней, медленно и важно перебирая лапками, путешествовала по нарисованному кругу черепаха Шан. Лапка её совсем зажила, панцирь посветлел и блестел, и Мэй разрешила девочке иногда брать её с собой — под присмотром, конечно. Шан, казалось, вполне освоилась в новой жизни и с интересом изучала всё, до чего могла дотянуться своей маленькой морщинистой головой. — Пап, а посмотри, — Ингрид вдруг хихикнула, показывая на черепаху. — Шан за твоим шаром поползла. Думает, наверное, что он съедобный. Боб обернулся и рассмеялся — Шан и правда с любопытством тянула голову к ярко-красному шару, лежавшему на полу. — Эй, подруга, это не еда, — назидательно сказал он, убирая шар повыше. — Хочешь, лучше капустки дадим? Шан, будто поняв, повернула голову к нему и замерла, поблёскивая чёрными бусинками глаз. — Ой, она согласна! — Ингрид вскочила и побежала к маленькому ящику, где хранились припасы для черепахи. — Сейчас, Шан, сейчас! Пока Ингрид возилась с капустным листом, Боб закончил раскладывать реквизит и повернулся к Мэй. В глазах его заплясали знакомые, озорные искорки. — Смотри-ка, — сказал он и вдруг, сделав неуловимое движение рукой, извлёк из пустоты… яблоко. Красивое, наливное, с алым бочком. Мэй улыбнулась. Она видела этот фокус много раз, но каждый раз он вызывал у неё улыбку. Она сделала вид, что внимательно осматривает его рукава, потом заглянула за воротник, потом — шутливо прищурилась и, протянув руку, разжала кулак перед его носом. На её ладони лежал бумажный цветок. Нежно-розовый, с зелёным стебельком, искусно скрученный из обёрточной бумаги, что осталась от покупок в городе. Боб комично вытаращил глаза, потом перевёл взгляд с цветка на неё и обратно, и вдруг, прижав руку к сердцу, изобразил такое неподдельное изумление, что Ингрид, обернувшаяся на их возню, прыснула со смеху. — Папа, ты как будто первый раз видишь! — засмеялась она. — Мэй же волшебница, она всё может! — Это да, — согласился Боб, принимая цветок и осторожно, почти благоговейно, рассматривая его. — Волшебница. Настоящая. Их взгляды встретились, и в этом коротком мгновении было столько тепла, что Мэй почувствовала, как щёки начинают гореть. — Слушайте, — вдруг сказала Ингрид, подходя к ним и задирая голову. — А вы когда-нибудь думали… ну… выступить вместе? Они оба удивлённо переглянулись. — Вместе? — переспросила Мэй, не совсем понимая. — Ну да! — Ингрид подпрыгнула на месте, глаза её загорелись. — Папа — клоун, он смешной и танцует, и фокусы показывает. А ты — фея, ты такая красивая и нежная, и у тебя свои фокусы. А если вы будете вместе? Представляете? Клоун и фея на одной сцене! Это же будет так здорово! Она говорила быстро-быстро, захлёбываясь словами и размахивая руками, будто уже видела это представление. — Папа хоть и смешной, но он может быть и романтичным, когда захочет. А ты, Мэй, ты как светлячок в темноте. А вместе вы будете… будете как… как день и ночь, которые встретились! Или как… — Тише, тише, тыковка. — рассмеялся Боб, останавливая её жестом. — От твоих идей у нас уже голова кругом идет. Но лицо его стало задумчивым. Он посмотрел на Мэй, потом снова на Ингрид. — А знаешь… это интересная мысль. Очень интересная. Мэй взглянула на него с долей неуверенности. Идея была красивой, но… осуществимой ли? — Ты думаешь? — спросила она тихо. — У нас же… образы такие разные. — В том-то и дело, — оживился Боб, уже на ходу начиная придумывать. — Разные — значит, можно сыграть на контрасте. Представь: клоун, такой неуклюжий, в своей обычной манере, пытается привлечь внимание дивной феи. А она его не понимает — ни его речи, ни его знаков. Она же иностранка, верно? Можно это обыграть. Он прошёлся по гримерке, жестикулируя. — Или наоборот: фея сама заинтересовывается танцующим клоуном и пытается научить его своему, традиционному танцу. А он, со своей неуклюжестью, всё путает, но старается. Это же смешно и трогательно одновременно! Он остановился, посмотрел на Мэй, и в глазах его горел тот самый огонёк, который она так любила. — В общем, можно придумать много всего. Если ты, конечно, хочешь. Мэй смотрела на него, на его воодушевлённое лицо, на Ингрид, которая замерла в ожидании, прижав к груди капустный лист для Шан, и чувствовала, как внутри разливается то самое, тёплое и светлое, что в последнее время поселилось в её груди. — Хочу, — ответила она, и улыбка её была такой искренней, такой светлой, что Боб на мгновение замер. — Ура! — Ингрид аж подпрыгнула. — Будет номер! Самый лучший номер! Шан, воспользовавшись тем, что о ней забыли, деловито поползла к выходу. Ингрид заметила это, ахнула и бросилась догонять. — Шан! Стой! Куда ты! Ах ты, беглянка! Боб и Мэй переглянулись и рассмеялись — звонко, легко, как смеются люди, которым хорошо вместе.

***

Вечер опустился на карнавал мягкой, тёплой мглой. Выступления закончились, публика разошлась, фонари погасили, и только редкие огоньки светились в окошках фургонов. Карнавал засыпал, уставший после долгого дня, полного смеха и музыки. Мэй и Боб сидели на лавочке у фургона Греев. Ингрид, набегавшаяся за день, уснула, едва коснувшись подушки, и теперь они были одни под звёздным небом, вдвоём в этой тишине. — Значит, решили? — тихо спросила Мэй, глядя на россыпь звёзд над головой. — Клоун пытается привлечь внимание феи? — Ага, — кивнул Боб. — Он такой неуклюжий, пытается и так, и эдак, а она его не понимает. Жесты не те, слова чужие... А он отчаивается, уже думает, что ничего не выйдет. И тут его озаряет: язык танца-то понятен всем! И он предлагает ей станцевать вместе. Мэй улыбнулась. — Красиво. Только... Она замолчала, смутившись. — Что? — повернулся к ней Боб. — Только я... не умею танцевать вальс. И вообще европейские танцы. Никогда не пробовала. Боб удивлённо поднял брови, а потом вдруг расплылся в улыбке. — Так это ж не беда! — воскликнул он, вставая и протягивая ей руку. — Я тебя научу! Прямо сейчас. Мэй замерла, глядя на его протянутую ладонь. Сердце внутри затрепетало, как пойманная птица. Она знала, что стоит принять эту руку — и случится что-то важное. Что-то, что изменит всё. Она приняла. Боб помог ей подняться, и они встали друг напротив друга при свете одинокого фонаря, оставленного у фургона. Он бережно взял её левую руку и положил себе на плечо. Правую сжал в своей. Другую ладонь осторожно, почти невесомо, опустил чуть выше её талии. И слегка притянул к себе — ровно настолько, чтобы между ними оставалось дыхание. Мэй чувствовала тепло его ладони на своей талии, чувствовала, как его пальцы сжимают её руку, и от этого простого прикосновения по коже бежали мурашки. Щёки её залил румянец, и она была рада, что в полумраке это не так заметно. — Смотри, — сказал он негромко, заглядывая ей в глаза. — Счёт простой: раз-два-три. На «раз» мы делаем шаг, на «два» и «три» — два следующих. Получается квадрат. Понятно? Она кивнула, хотя в голове у неё от его близости не было ничего, кроме стука собственного сердца. — Раз-два-три, — начал отсчитывать Боб, чуть заметно покачиваясь и увлекая её за собой. Первый шаг вышел неловким — она наступила ему на ногу и ахнула, отдёргиваясь. — Ничего, ничего, — рассмеялся он. — С первого раза у всех так. Давай ещё раз. Раз-два-три. Она попробовала снова, прислушиваясь не столько к счёту, сколько к движениям его тела. Он вёл уверенно, но мягко, давая ей время понять, куда нужно шагнуть. — Вот так, — одобрительно кивнул он. — Уже лучше. Ещё раз. Раз-два-три. Мэй начала втягиваться. Движения перестали быть деревянными, она поймала ритм, и теперь они двигались слаженнее, почти легко. Он кружил её по маленькому пятачку перед фургоном, и ночь вокруг них, казалось, замерла, наблюдая за этим танцем. — А теперь попробуем поворот, — сказал он, чуть приподнимая её руку. Она послушно крутанулась под его рукой, юбка взметнулась, открывая щиколотки, и Мэй рассмеялась — от неожиданности, от радости, от того, как легко и свободно вдруг стало. Болванчик ожил, — подумала она, и мысль эта была светлой, без горечи. — А теперь — самое интересное, — Боб вдруг, не останавливаясь, подхватил её за талию обеими руками и легко, как пушинку, крутанул вокруг себя. Мэй ахнула, вцепившись в его плечи, мир завертелся перед глазами — фонарь, фургон, звёзды, снова фонарь, — а потом он поставил её на землю. Ноги на миг потеряли твёрдость, голова закружилась, и она, оступившись, качнулась назад. Но его руки были тут как тут — он подхватил её, придерживая за талию, и они замерли друг напротив друга, так близко, что она видела каждую крапинку в его глазах, каждую морщинку у губ. Их лица разделяли какие-то сантиметры. Дыхание сбилось, но не от танца. Мэй смотрела в его глаза, голубые и тёплые, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. — Всё хорошо? — спросил он, и голос его прозвучал хрипловато, чуть ниже обычного. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Щёки горели огнём, и внутри, в груди, билась одна-единственная, отчаянная мысль: Поцелуй. Поцелуй меня. Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то такое, от чего у неё подкашивались колени. Что-то, чему она не смела дать имя. — Ба, а я, кажется, не вовремя? — раздался вдруг насмешливый голос откуда-то сбоку. Они оба вздрогнули и отпрянули друг от друга, как нашкодившие дети. Из темноты, чуть покачиваясь, вышел Джим. Старый зазывала стоял, уперев руки в боки, и в глазах его, даже в полумраке, поблёскивали хитринки. — Чем это вы тут занимаетесь, а? — протянул он, переводя взгляд с одного на другую. — Не помешал ли? — Джим! — Боб кашлянул, пытаясь принять независимый вид. — Мы тут с Мэй номер репетируем. Совместный. Танец разучиваем. — Ага, — кивнул Джим, и в его голосе явственно слышалась улыбка. — Танец. Ну-ну. Он посмотрел на Мэй — долгим, понимающим взглядом. Девушка вспыхнула до корней волос, чувствуя, что старый пройдоха видит её насквозь. — Дело хорошее, — наконец изрёк Джим. — Совместные номера всегда публике по душе. Особенно если... — он сделал многозначительную паузу, — если артисты друг другу подходят. — Я пойду, наверное, — пролепетала Мэй, не в силах больше выносить этот испытующий взгляд. — Уже поздно. — Спокойной ночи, — добавила она торопливо, метнула быстрый взгляд на Боба и почти побежала в сторону своего вагончика, чувствуя спиной два взгляда — один растерянный, другой — понимающий и чуть насмешливый. Джим проводил её взглядом, хмыкнул и повернулся к Бобу. — Хорошая девушка, — сказал он как бы между прочим. — Хорошая, — согласился Боб, всё ещё глядя в ту сторону, куда она ушла. Джим вздохнул, покачал головой и, заложив руки за спину, неторопливо направился к своему фургону. А понимаешь ли ты, Бобби, — пронеслось у него в голове, — что у тебя под носом растет? Или так и будешь хлопать глазами, пока поздно не станет? Но вслух он ничего не сказал. Только усмехнулся в усы и скрылся в темноте, оставив Боба одного под звёздами.

***

Дни репетиций пролетели как одно мгновение — насыщенные, наполненные смехом, неловкими паузами и теми особенными моментами, когда взгляды встречались чуть дольше положенного, а дыхание сбивалось не от усталости. И вот настал тот самый день. Площадь перед сценой, где обычно выступал Боб Грей, заполнилась до отказа. Маленькие дети теснились в первом ряду, приплясывая от нетерпения, взрослые переговаривались вполголоса, гадая, чего ждать от сегодняшнего представления. Слухи о том, что танцующий клоун готовит что-то особенное, разнеслись по карнавалу ещё утром, и теперь зрители сгорали от любопытства. — А где Джим? — донеслось из толпы. — Чего тянут? — Да вон он! Идёт! Старый зазывала неторопливо поднялся на сцену, обвёл толпу тяжёлым, значительным взглядом, и народ притих. Джим умел держать паузу — этому искусству он научился за долгие годы работы. — Леди и джентльмены! — начал он, и голос его, зычный и громогласный, перекрыл даже гомон самых нетерпеливых малышей. — Сегодня вы станете свидетелями не просто выступления. Сегодня произойдёт то, чего вы ещё не видели! Он выдержал театральную паузу. — На этой сцене, как всегда, перед вами предстанет несравненный, неподражаемый, единственный в своём роде — танцующий клоун Пеннивайз! Толпа радостно загудела в предвкушении. — Но! — Джим поднял палец. — Но это будет не просто выступление. Это будет нечто особенное. Нечто, что заставит ваши сердца биться чаще. А что именно — увидите сами! Он хитро прищурился, спустился со сцены и скрылся в толпе, оставив зрителей в томительном ожидании. Алый занавес дрогнул, медленно разъехался в стороны — и на сцену, буквально ввалился Пеннивайз. Он споткнулся о собственную ногу, смешно взмахнул руками, чуть не упал, но в последний момент удержал равновесие, выписывая ногами замысловатое па. Дети заливисто засмеялись, захлопали в ладоши. — Пеннивайз! Пеннивайз! — закричали они. Клоун раскланялся, прижав руки к сердцу, и принялся за привычное действо. Он жонглировал яркими шарами, которые то и дело норовили упасть ему на голову, доставал из карманов бесконечные разноцветные платки, пытался ходить на руках и смешно заваливался на бок. Дети визжали от восторга, взрослые улыбались, наблюдая за этим неуклюжим, но бесконечно обаятельным существом. И вдруг музыка — весёлая, задорная мелодия шарманки — оборвалась на полуслове. Пеннивайз замер с поднятой ногой, изобразив на лице комичное удивление. Он огляделся по сторонам, заглянул под мышку, постучал себя по уху — мол, не ослышался ли? — и развёл руками, показывая публике, что совершенно не понимает, что происходит. Тишина. А потом раздался звук. Тонкий, хрустальный, словно кто-то провёл пальцем по краям хрустальных бокалов. Колокольчики. Ингрид за кулисами старалась изо всех сил, и перелив получался таким нежным, таким волшебным, что даже взрослые замерли, прислушиваясь. А следом за колокольчиками запела скрипка. Старый Иоганн, которого Мэй попросила помочь с музыкальным сопровождением, вложил в эту мелодию всю душу. Она лилась плавно, таинственно, завораживающе, обещая чудо. И это чудо явилось. Из-за кулис, из полумрака, буквально выплыла фигура в голубом. Восточная фея. Мэй ступала так легко, будто не касалась земли, и широкие рукава ханьфу колыхались в такт её движениям, создавая вокруг неё мерцающее облако. В руках она держала изящный зонтик — старый реквизит, который она преобразила, добавив нежно-голубую роспись, перламутровые бусины и тонкие кисти, переливающиеся на свету. Она медленно прогуливалась по сцене, задумчивая, отрешённая, словно не замечая ни публики, ни клоуна, застывшего с открытым ртом. Лицо её было прекрасным и чуточку печальным — лицо существа из другого мира, случайно забредшего в этот. В толпе пронёсся восхищённый шёпот: — Смотри, это же фея! Восточная фея! — Что она здесь делает? — Какая красивая... Пеннивайз, опомнившись, захлопал глазами, потом перевёл взгляд на публику и принялся отчаянно жестикулировать: «Вы видели? Видели? Это же чудо! Давайте познакомимся с ней!» Дети закивали, запрыгали, закричали: — Да! Давай! Познакомься! И клоун, расправив плечи, решительно направился к фее. Но тут же возникла проблема. Он заговорил с ней — на своём, на английском, — но она лишь растерянно хлопала глазами, склоняя голову то к одному плечу, то к другому. Она не понимала. Пеннивайз почесал затылок, изобразил глубокую задумчивость, а потом принялся показывать фокусы. Он доставал из воздуха платки, заставлял исчезать шары, даже попытался сделать сальто — и, конечно, шлёпнулся, смешно раскинув руки и ноги. Дети засмеялись, но фея лишь смотрела на него с тем же недоумением, чуть склонив голову. Пеннивайз в отчаянии развёл руками. Он опустил плечи, понурил голову, уже готовый сдаться... И вдруг его осенило. Он вскинул указательный палец к небу, и лицо его осветилось радостью открытия. Дети зааплодировали, понимая, что сейчас случится что-то особенное. Клоун подошёл к фее, остановился в шаге от неё, изящно — насколько это было возможно в его огромных башмаках — поклонился и протянул руку. Белая перчатка, застывшая в приглашающем жесте. Фея замешкалась. Она перевела взгляд с его руки на его лицо, потом снова на руку. И медленно, словно преодолевая невидимую преграду, вложила свою ладонь в его. Музыка переменилась. Скрипка запела вальс — плавный, чуть печальный, но пронизанный тем особым светом, который бывает только в сказках. И они закружились. Это был не просто танец — это был разговор без слов. Клоун вёл свою фею по сцене, и она следовала за ним, сначала неуверенно, робко, а потом всё смелее, доверяя его рукам. Он кружил её, и широкие рукава ханьфу взлетали, открывая тонкие запястья. Она смотрела на него снизу вверх, и в глазах её, таких тёмных и глубоких, зажигался свет. Публика замерла. Даже дети притихли, заворожённые этим зрелищем. Они сделали поворот, ещё один. Клоун приподнял руку, и фея проскользнула под ней, грациозно покрутившись. Он поймал её за талию, притянул ближе, и на миг их лица оказались так близко, что можно было разглядеть блёстки на её скулах и его глаза, голубые и тёплые, смотрящие на неё так, как не смотрят на партнёршу по сцене. А потом — кульминация. Боб, как и на репетиции, подхватил Мэй обеими руками и легко, словно она и правда была феей, поднял её над собой. Она взлетела в воздух, раскинув руки, и в этот миг, когда всё внимание было приковано к ней, она сделала неуловимое движение пальцами. Сноп серебряных искр обрушился на толпу. Они сыпались сверху, кружились в свете фонарей, оседали на плечах и головах зрителей, и те ахали, смеялись, тянули руки к этому чуду. А когда Боб опустил её на землю, Мэй, чуть запыхавшаяся, с сияющими глазами, повернулась к нему и вдруг отчётливо, на чистом английском, произнесла: — Я поняла тебя. Клоун замер. Лицо его, скрытое гримом, просияло такой радостью, такой детской, чистой улыбкой, что даже те, кто стоял в последнем ряду, не могли не улыбнуться в ответ. Занавес медленно задвинулся, скрывая их от публики. Тишина длилась ровно секунду. А потом площадь взорвалась. Люди кричали, хлопали, топали ногами, свистели. Кто-то вытирал слёзы, кто-то смеялся, кто-то просто стоял, потрясённый увиденным. — Браво! Браво! — Фея! Клоун! Ещё! Занавес раздвинулся снова, и они вышли на поклон — вместе, держась за руки. Мэй улыбалась так светло, так счастливо, как не улыбалась, наверное, никогда в жизни. Боб, в своём клоунском обличье, раскланивался направо и налево, посылая публике воздушные поцелуи. А потом они спустились со сцены прямо в толпу. Дети тут же окружили их, тянули руки к Мэй, трогали её ханьфу, заглядывали в лицо. — Ты правда фея? — спросила маленькая девочка в ситцевом платьице. — Правда, — улыбнулась Мэй, приседая перед ней на корточки. — А ты нас понимаешь? — удивился мальчишка с веснушчатым носом. — Понимаю. И очень рада вас всех видеть. Дети взвизгнули от восторга и облепили её со всех сторон, наперебой задавая вопросы, трогая зонтик, пытаясь поймать оставшиеся на плечах блёстки. Боб стоял чуть поодаль, наблюдая за этой сценой. В глазах его, таких голубых и тёплых, светилось что-то, чему он сам не мог подобрать названия. Счастье? Гордость? Или быть может что-то другое?.. Он смотрел, как Мэй, его Восточная фея, смеётся, окружённая детьми, как она поправляет кому-то бантик, как терпеливо отвечает на бесконечные «почему», и чувствовал, как внутри разливается то самое, ни с чем не сравнимое тепло, которое бывает только дома. Только когда рядом те, кто тебе дорог. — Пап! — Ингрид вынырнула из толпы, сияющая, счастливая, и вцепилась в его руку. — Ты видел? Как они хлопали! Как Мэй искры пускала! Это был самый лучший номер на свете! — Да, самый лучший, — согласился Боб, прижимая дочь к себе и не сводя глаз с Мэй. Та, словно почувствовав его взгляд, обернулась. Их глаза встретились через головы детей, через шум и гам, через весь этот яркий, праздничный день. И они улыбнулись друг другу.