Иллюзия тишины

Этот день в карнавале братьев Сантини протекал бы так же спокойно, как и предыдущие — в привычной суете подготовки к вечерним представлениям, в перекличках рабочих  — если бы не одно обстоятельство. Карета, свернувшая с просёлочной дороги на территорию карнавала, была дорогой, лакированной, с гербом городского совета на дверце. Лошади — сытые, холёные, с блестящими боками. Кучер — в строгой ливрее, с непроницаемым лицом. Всё это вместе выглядело здесь, среди пёстрых шатров и покосившихся фургонов, до того чужеродно, что артисты, работавшие поблизости, замерли, провожая экипаж настороженными взглядами. Дверца кареты распахнулась, и из неё, опираясь на трость с серебряным набалдашником, ступил на пыльную землю господин советник. Лакированный ботинок его утонул в мягкой, перемешанной с опилками грязи, и лицо его исказила такая брезгливая гримаса, будто он наступил в навозную кучу. — Боже правый, — процедил он сквозь зубы, оглядываясь по сторонам. — И в этом клоповнике обитает тот сброд, который... — он не договорил, лишь поморщился ещё сильнее. Следом за ним выбрался адвокат — сухой, высокий мужчина в строгом сюртуке, с папкой под мышкой и очками на длинном, тонком носу. А замыкал процессию шериф, которого, судя по его виду, выдернули из-за стола после очень бурно проведённой ночи. Он был бледен, глаза его слезились, руки заметно подрагивали, и весь его вид выражал одно-единственное желание: чтобы это поскорее закончилось и можно было бы вернуться к прерванному занятию. Советник, не глядя по сторонам, двинулся вперёд, рассекая воздух тростью. Взгляд его, скользивший по лицам попадавшихся на пути артистов, был полон такого откровенного, ледяного презрения, что те невольно отводили глаза. Артисты же смотрели на него с недоумением — кто этот важный господин и что ему нужно в их мире? Взгляд советника упал на мужчину в пёстром жилете и старом, выцветшем цилиндре, стоявшего у одного из фургонов и отдававшего распоряжения рабочим. Вид у мужчины был самый что ни на есть карнавальный — неопрятный, с морщинистым лицом и пышными седыми усами. Советник поморщился, но выбора не было — спрашивать дорогу у этого проходимца было ниже его достоинства, но терять время на поиски главного в этом балагане хотелось ещё меньше. Он подошёл, остановился в эффектной позе, опираясь на трость, и пренебрежительным, ледяным тоном осведомился: — Эй, ты! Кто тут у вас главный? Джим медленно, с ленцой обернулся. Глаза его, голубые и насмешливые, неторопливо ощупали фигуру говорившего с ног до головы — лакированные ботинки, трость, дорогой сюртук, брезгливо поджатые губы, и главное — отсутствие усов, вместо которых красовалась лишь полоска свежевыбритой кожи поверх верхней губы. Он хмыкнул. — Выступления только вечером, сэр, — ответил он спокойно. — Если желаете приобрести билеты, обратитесь вон к тому парню в красной рубахе. Советник опешил. На миг его холёное лицо вытянулось от такого непочтения. — Я приехал не на выступление! — отрезал он, и голос его зазвенел металлом. — Я спрашиваю, кто здесь главный. И будьте любезны, отвечайте быстро и по делу, а не... Он не договорил, но всем своим видом показал: «а не тратьте моё драгоценное время, ничтожества». Джим скрестил руки на груди. В глазах его заплясали те самые искорки, которые обычно предвещали, что старый зазывала сейчас скажет что-то такое, от чего у собеседника пар из ушей пойдёт. — Ну, допустим, я здесь главный, — произнёс он с той же неторопливой важностью, с какой советник минуту назад изображал своё превосходство. — С кем имею честь говорить? Советник нахмурился, окинув Джима взглядом, полным такого уничтожающего презрения, что, казалось, ещё немного — и тот должен был бы рассыпаться пеплом. — Ты-то? — процедил он сквозь зубы. — Да какой из тебя главный? Шут гороховый в дырявом цилиндре. Слушай сюда, деревенщина, я приехал сюда не лясы точить, а по серьёзному делу. И если ты думаешь, что можешь... — Какие-то проблемы? — раздалось сбоку. Боб подошёл незаметно, остановился рядом с Джимом, и теперь они стояли плечом к плечу. Он смотрел на незнакомца спокойно, но в глазах его уже загорался тот холодный огонь, который Мэй видела той страшной ночью, когда он вырвал хлыст из рук Эстер. Советник обвёл взглядом новое лицо — высокий, сутуловатый, с бледным лицом и каким-то странным, чуть косящим взглядом. Одет просто, бедно, никакого намёка на респектабельность. Ещё один. — Проблемы? — переспросил советник, и голос его взлетел на октаву. — Это у вашего балагана будут проблемы! И большие! Если вы немедленно не приведёте ко мне настоящего хозяина, я... Он распалялся всё сильнее, размахивая тростью и брызжа слюной. Боб и Джим переглянулись. В этом коротком взгляде, которым они обменялись, было столько сарказма и понимания, сколько не вместилось бы в длинную речь. Джим чуть приподнял бровь. Боб едва заметно усмехнулся уголком губ. — Простите, — перебил Боб, когда советник на секунду замолк, чтобы перевести дух. — А вы, собственно, кем будете? Советник выпрямился, насколько позволяла его сутуловатая фигура, и голос его зазвучал на всю округу: — Я кто? Я — член городского совета! Я — человек, который вершит судьбы этого города! Я — тот, перед кем дрожат все лавочники и торговцы в округе! А вы... вы — кучка бродячих фигляров, посмевших... посмевших... Он не договорил, потому что на шум начали подтягиваться зрители. Из-за фургонов выглядывали любопытные лица. Подошёл Сэм со своей компанией — жонглёр стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на разворачивающуюся сцену с мрачным интересом. Подтянулись и другие артисты — кто просто поглазеть, кто на всякий случай, чувствуя, что пахнет жареным.

***

Мэй с Ингрид как раз проходили неподалеку между фургонами. Девочка щебетала без умолку, перескакивая с одной темы на другую: — ...а ещё я хочу, чтобы у меня были такие же блёстки, как у тебя на выступлении! Ну, пожалуйста! И чтобы когда я кружилась, они сыпались, как снег! И ещё... — Тише, солнышко, — улыбнулась Мэй, но улыбка её тут же погасла. Они услышали шум. Громкий, раздражённый мужской голос, доносившийся откуда-то из центра карнавала. Ингрид навострила уши. — Что там происходит? — спросила она, дёргая Мэй за руку. — Пойдём посмотрим! Они подошли ближе, выглянули из-за угла фургона. Мэй сразу увидела знакомые спины — Боба и Джима, стоявших плечом к плечу. Чуть поодаль — Сэм со своей компанией. Ещё дальше — кучка артистов, столпившихся поглазеть. А потом она увидела ЕГО. Сердце её остановилось, а потом рухнуло куда-то в ледяную пропасть. Советник. Тот самый. Стоял перед Бобом и Джимом, размахивал тростью и что-то кричал. Мэй не слышала слов — в ушах зашумело, кровь отхлынула от лица. Он пришёл за мной. Он хочет отомстить. Сейчас он меня увидит, схватит, утащит куда-нибудь и... Мысли заметались в панике, обрываясь на полуслове. Она вспомнила ту ночь в гостинице: его липкие руки, его дыхание, его похотливый взгляд… Она вспомнила, как ударила его канделябром, как побежала, как потом... — Мэй? — Ингрид дёрнула её за руку. — Ты чего? Кто этот дядька? Чего он так орёт? Мэй, не отвечая, отступила назад, за угол вагончика, спряталась в тени. Руки её дрожали, сердце колотилось где-то в горле. Она прижалась спиной к деревянной стене, пытаясь отдышаться. Ингрид, нахмурившись, заглянула ей в лицо. Таким она Мэй ещё не видела — бледной, как полотно, с расширенными от ужаса глазами. Девочка поняла всё мгновенно. — Тот плохой дядька? — спросила она шёпотом. — Он тебя обидел? Мэй кивнула, прижимая палец к губам. Ингрид понимающе кивнула в ответ. Она встала так, чтобы заслонить Мэй от возможных взглядов с той стороны, и сама осторожно выглянула из-за угла, оценивая обстановку. — Не бойся, — шепнула она, не оборачиваясь. — Я прикрою. Папа и Джим его не пустят. А если что — я ему покажу! В голосе её звенела такая детская, но неподдельная решимость, что Мэй на миг забыла о страхе и почти улыбнулась. Почти.

***

Чиновник наконец выдохся. Грудь его тяжело вздымалась, лицо побагровело от напряжения, а на лбу выступила испарина. Он промокнул её платком, с отвращением оглядел почерневшую от пыли ткань и сунул обратно в карман. — Ладно, — процедил он сквозь зубы, сбавляя тон, но не теряя надменности. — Мне тут с вами некогда языком чесать. Ведите меня к главному! Живо! Боб, всё это время стоявший с каменным лицом, выслушав гневную тираду до конца, переспросил с той же ледяной, пугающе спокойной интонацией: — Так в чём всё-таки дело, сэр? Вы так и не объяснили. Советник досадливо отмахнулся — мол, даже разговаривать с этим отребьем не желаю, — но всё же процедил, глядя куда-то поверх их голов: — Мне нужна мадам Ван дер Гроот. И чем быстрее, тем лучше. Джим, до этого также молча наблюдавший за спектаклем с ленивой полуулыбкой, вдруг хмыкнул в усы так выразительно, что этот звук прозвучал громче любого слова. — О, как! — только и сказал он. В толпе артистов пронёсся шёпот, послышались смешки. Кто-то кашлянул, пряча улыбку. — Сэр, — Джим сделал шаг вперёд, снял свой потрёпанный цилиндр и прижал к груди в театрально-скорбном жесте. — Вам бы лучше к гробовщику сейчас обратиться. С такими-то намерениями. Сэм хмыкнул — коротко, злорадно. За ним засмеялись и другие. Советник зыркнул на толпу таким взглядом, что смех на миг стих. — Мне сейчас не до ваших дурацких шуточек! — рявкнул он. — У меня с этой женщиной серьёзные, незавершённые дела! — Какие же? — подал голос Боб. Всё так же спокойно, даже чересчур спокойно. — Она мне должна! — выпалил советник. — Компенсацию! За моральный ущерб, за телесные повреждения, за... за всё! — Дело хорошее, — отозвался Сэм. Голос его сочился насмешкой. — Только раньше надо было приходить, ваша милость. Мадам уж неделю полторы как в лесу звери растерзали. Так что поздняк метаться — с трупа-то чего стребуешь? Советник опешил. Лицо его, и без того красное, стало медленно наливаться багровым. — Что значит — растерзали? — выдохнул он. Боб пожал плечами — обыденно, буднично, словно речь шла о погоде. — Вот так, сэр. Обыкновенно. Лес, звери, несчастный случай. Джим, не удержавшись, добавил наглядности: он провёл большим пальцем поперёк горла и издал короткий, выразительный звук — не то хрип, не то кряканье. В толпе снова захихикали. — Я подтверждаю, — подал голос шериф, до этого стоявший в стороне с видом человека, которого мучает жесточайшее похмелье. — Сам видел. Останки. Кровь. Звери, точно. Советник переводил взгляд с одного на другого, пытаясь осознать услышанное. Но сдаваться он не привык. — Тогда... тогда всё равно! — выкрикнул он. — Я заберу компенсацию! Немедленно покажите мне её имущество! Сэм, почувствовав, что публика на его стороне, осмелел окончательно. Он вышел вперёд, скрестил руки на груди и ухмыльнулся во весь свой щербатый рот. — Слушай, дружок, — сказал он с нарочитой, издевательской ласковостью. — От имущества мадам-то ничегошеньки не осталось. Если только ночная ваза, да рваные чулки. Будешь забирать? Толпа загремела. Смеялись уже открыто, не скрываясь. Кто-то выкрикнул: «Ночная ваза! Самое то для советника!», и смех усилился. Чиновник побагровел так, что, казалось, ещё немного — и хватит удар. Глаз у него дёргался, губы тряслись. — Да вы... да вы хоть понимаете, с кем связались?! — заорал он, перекрывая хохот. — Я ваш клоповник в два счёта закрою! У меня связи в городе, у меня знакомства! Антисанитария у вас! Пьяницы! Сброд! Я найду на вас всех управу! Голос его сорвался на визг, но подействовало. Смех стих. Артисты переглядывались — угроза была реальной. Советник, видя, что его боятся, распалился ещё больше: — Да я словечко кому надо скажу — и вы все вылетите отсюда, как пробка из шампанского! Ни одного представления больше не дадите! Ни в Дерри, ни в округе! Я вас... — Господин советник, — прервал его адвокат, до этого молча стоявший в стороне. Голос у него был сухой, скрипучий, как несмазанная дверь. — Позвольте мне. Он шагнул вперёд, поправил очки на длинном носу и заговорил, обращаясь уже не к толпе, а к Бобу и Джиму — как к тем, кто казался ему главным: — Господин советник юридически прав. Ему были нанесены тяжкие телесные повреждения, его честь была унижена. Компенсация ему полагается по закону. Однако, поскольку мадам Ван дер Гроот мертва и не может выплатить требуемую сумму, ответственность ложится на её труппу. — В смысле — на труппу? — не выдержал Сэм. — В прямом, — холодно отозвался адвокат. — Вы все работали на неё. Вы — её люди. Значит, и долги её — ваши. Чиновник, воспрянув духом, поддакнул: — Именно! Вы все мне должны! Каждый! Но больше всех — та противная китайская девка! Это она меня приложила! Боб замер. Лицо его, и без того бледное, стало белее мела. Кровь отхлынула от щёк, оставив лишь серую, мертвенную бледность. Он вспомнил. Вспомнил рассказ Мэй, её сбивчивые, полные стыда и слез слова о гостинице, о чиновнике, о том, как она ударила его канделябром и сбежала. — Так... — голос его прозвучал глухо, страшно. — Это вы. Это к вам она ходила. Чиновник на миг растерялся под этим взглядом — ледяным, пронизывающим, от которого у любого нормального человека мороз по коже продрал бы. Но он быстро взял себя в руки. — Я не понимаю, о чём вы, — надменно отозвался он. — Я — любитель диковинок, ценитель восточного искусства. Я хотел посмотреть на выступление, договорился с мадам Ван дер Гроот. А эта... эта дикарка ни с того ни с сего набросилась на меня! Обокрала! И попыталась убить! Он ткнул пальцем в своё лицо, вернее, в то место, где раньше красовались его знаменитые усы, а теперь была лишь гладко выбритая кожа с едва заметным пятном  — заживающим ожогом. — Вот! Смотрите! Она мне лицо обожгла! Я лечился! Чуть не погиб по её милости! У меня есть доказательства! Доктор засвидетельствовал! Немедленно приведите её ко мне! Если она не может заплатить — она отправится в тюрьму! Уж поверьте, я её засужу! Упрячу далеко и надолго! В толпе артистов произошло движение. Люди, ещё минуту назад готовые смеяться, теперь переглядывались с тревогой. Но Сэм снова шагнул вперёд. — Ты что несёшь?! — выкрикнул он. — Какая тюрьма?! Наша Мэй-Лин никого в жизни не обидела! Она всем помогает, лечит! Вы видели, какая она хрупкая? Как она могла вас покалечить? Он приблизился к чиновнику, и голос его зазвенел: — А может, это вы руки распускали, а она защищалась?! Чиновник окинул Сэма взглядом, полным такого откровенного, брезгливого презрения, что тот на миг опешил. — Слушай ты, — процедил советник, смакуя каждое слово. — Морда шагреневая. Ты хоть понимаешь, с кем сейчас говоришь? И кого смеешь обвинять? Ещё и защищаешь эту... эту потаскуху восточную? Сэм побелел. Кулаки его сжались сами собой, желваки на скулах заходили ходуном. — Да ты!.. — выдохнул он, рванувшись вперёд. Но Боб одним движением — быстрым, точным — вытянул руку, преграждая ему путь. Ладонь его упёрлась Сэму в грудь, останавливая. — Не надо, — сказал он тихо, но так, что жонглер замер. Боб медленно, очень медленно повернулся к чиновнику. Взгляд его — голубые глаза, ставшие сейчас цветом зимнего льда, — впился в лицо советника. — Я понимаю вашу претензию, сэр, — произнёс он. Голос его звучал ровно, спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась такая мощь, такая сдерживаемая ярость, что даже адвокат невольно попятился. — Но мисс Лин вам никто не отдаст. И никто вам ничего не должен. Он сделал паузу, давая словам осесть в сознании собеседника. — Все договоры, которые Эстер заключала со своими артистами, аннулированы. Труппа более не существует. А потому, — голос его упал до опасного, низкого тона, — я вам очень настоятельно советую проваливать отсюда. К чёртовой матери. Чиновник, опешивший от такого напора — этот оборванец, этот циркач смел ему указывать! — но в то же время ощутивший что-то вроде животного страха перед человеком, который был на голову выше и явно сильнее, всё же не сдался. — Я не уйду, пока не получу свои деньги! — выкрикнул он, но голос его предательски дрогнул. — Приведите мне эту девку! Я с ней сам разберусь! — Её нет, — отрезал Боб. — А если я найду? — Чиновник ткнул пальцем в шатающегося шерифа. — Вот Представитель закона! Он может насильно найти и арестовать! А ваша шайка отправится следом, как соучастники, покрывающие преступницу! Сэм снова дёрнулся, но, поймав взгляд Боба, остался на месте. Только кулаки его сжимались и разжимались, выдавая кипевшую внутри ярость. Мэй, спрятавшаяся за углом вагончика, слышала каждое слово. Сердце её колотилось где-то в горле, грозя вырваться наружу. Ей хотелось выбежать, броситься к ним, крикнуть: «Я здесь! Забирайте меня, только не трогайте их!» Но Ингрид, стоявшая рядом, сжимала её руку с такой силой, что пальцы немели. — Не смей, — шепнула девочка, не оборачиваясь. — Не вздумай. Папа справится. Боб тем временем смотрел на чиновника. Долго, не мигая. Потом губы его тронула усмешка — нехорошая, опасная. — Значит, без денег не уйдёте? — переспросил он. — Хорошо. Так и быть. Он повернулся к Джиму, коротко кивнул: — Пошли. Старый зазывала понимающе усмехнулся в усы и двинулся следом. Они скрылись за фургонами. Чиновник проводил их взглядом, полным недоверия, но и надежды тоже — неужели эти нищие и правда отдадут ему деньги? Минута тянулась за минутой. В толпе перешёптывались. Шериф, воспользовавшись паузой, прислонился к стене фургона и прикрыл глаза — его явно мутило. Наконец Боб и Джим вернулись. Они несли небольшой, но увесистый сундук, обитый потёртой кожей. Поставили его перед советником с глухим стуком. Джим отступил на шаг, церемонно поклонился и произнёс: — Получите, сэр. Смотрите, не подавитесь. Чиновник жадно уставился на сундук. В голове его уже крутились цифры, прикидки, сколько там может быть — наверняка не меньше, чем он требовал. Он шагнул вперёд, наклонился, нетерпеливо дёрнул крышку... И в тот же миг из сундука, с оглушительным хлопком и визгом, вылетело нечто. Пружинная игрушка — старая, цирковая, с разрисованной рожей и развевающимися тряпками — взвилась в воздух и, описав дугу, шлёпнулась прямо советнику на голову. — А-а-а! — заорал тот не своим голосом, отшатнулся, споткнулся о собственную трость и, взмахнув руками, рухнул навзничь прямо в грязь. Да так, что лицом — холёным, важным, с дёргающимся глазом — впечатался в жидкую, перемешанную с опилками и конским навозом жижу. И толпа взорвалась . Смеялись все — артисты, рабочие, случайные зеваки. Смеялись до слёз, до колик, хватаясь за животы и утирая глаза. Даже невозмутимый Джим позволил себе широкую, довольную ухмылку. Адвокат застыл столбом, не зная, то ли кидаться спасать своего клиента, то ли делать вид, что он тут вообще случайно оказался. Шериф, очнувшийся от звука падения, открыл один глаз, увидел распластанного в грязи советника, и на лице его, несмотря на похмелье, проступило что-то похожее на злорадное удовлетворение. — Ах вы!.. — заорал чиновник, пытаясь подняться и снова оскальзываясь в жиже. — Да я вас!.. Да вы у меня!.. Но его никто не слушал. Карнавал смеялся. А смех карнавала — это страшная сила. Перед ней бессильны любые титулы и связи. Советник барахтался в грязи, вид у него был до того жалкий и нелепый — дорогой сюртук перепачкан, на лице грязь, в волосах солома, — что даже самые серьёзные артисты не могли сдержать улыбок. — Шериф! — заорал он, наконец кое-как поднявшись на четвереньки и потрясая кулаком. — Ты что стоишь, истукан?! Немедленно арестуй их всех! Всех до одного! Я их засужу! Они у меня попляшут! Шериф лениво перевёл глаза на орущего чиновника. Ситуация, откровенно говоря, казалась ему забавной. Он даже снова позволил себе лёгкую, пьяноватую усмешку. — Они меня убить пытались! — продолжал надрываться советник, тыча пальцем то в Боба, то в Джима. — Покушение! Нападение на представителя городской власти! Боб шагнул вперёд, разводя руками с самым невинным выражением лица. — Да что вы, сэр, какое убийство? — воскликнул он с комичным удивлением. — Это же старый цирковой номер. Мы ж не знали, что вы такой впечатлительный. И что падаете так неаккуратно. Осторожнее надо быть, право слово. Он протянул руку, всем своим видом изображая готовность помочь. — Давайте-ка я вам помогу подняться. А то замарались совсем. Чиновник, всё ещё кипя от ярости, машинально ухватился за протянутую руку. И в тот же миг пальцы Боба сомкнулись вокруг его кисти с такой силой, что кости, казалось, затрещали. Советник дёрнулся, но высвободиться не смог — хватка была железной. Боб наклонился к самому его уху, так, чтобы никто вокруг не слышал. Голос его, тихий и вязкий, как холодный мёд, вполз в уши чиновника, заставляя кровь стынуть в жилах: — Если ты ещё хоть раз пальцем тронешь Мэй, если я ещё раз тебя здесь увижу — тебе не поздоровится. Я больше не буду таким спокойным. В следующий раз я такой фокус покажу, что без башки останешься. Понял меня, сэр? Он разжал пальцы. Чиновник отдёрнул руку, словно обжёгшись, и отшатнулся, чуть снова не упав. — Ты!.. — заорал он, багровея. — Ты мне угрожать вздумал?! Да как ты смеешь, жалкий циркач! Шериф! Ты слышал?! Он мне угрожает! Арестуй его немедленно! Шериф пожал плечами, с трудом отлепившись от стены. — Не слышал я ничего, — лениво протянул он. — Да и угроз не было. Он вам руку подал помочь, вы упали сами. Какие претензии? Чиновник открыл рот, чтобы разразиться новой тирадой, но в этот момент толпа расступилась, пропуская вперёд двоих коренастых мужчин с властными, цепкими глазами и неизменными сигарами в зубах. Братья Сантини — Карло и Луиджи — подошли не торопясь, с той особой, хозяйский уверенностью, которая сразу даёт понять: здесь главные — мы. Окинули взглядом перепачканного советника, своих артистов, разбросанную игрушку, и Карло, попыхивая сигарой, осведомился: — И что тут у вас происходит? Чиновник, увидев новых действующих лиц, снова завёлся. Он тыкал в них пальцем, брызгал слюной, перечислял свои титулы и угрозы, требуя немедленно наказать виновных. Братья слушали молча, с непроницаемыми лицами. Когда поток красноречия иссяк, Луиджи неторопливо вынул сигару изо рта, стряхнул пепел и заговорил: — А какие, собственно, претензии? — голос его звучал ровно, даже дружелюбно, но в глазах поблёскивал холодный расчёт. — Эти люди — артисты нашей труппы. Все до одного. А вы как докажете, что они у Эстер выступали? Документов у вас никаких нет. Контракты покойной мадам — пустые бумажки. Карло подхватил, кивая: — Именно. Все они принадлежат нам. И мисс Лин, о которой вы говорите, — тоже. Так что, если у вас есть вопросы, решайте их через нас и наших юристов. Но сразу скажу: никто из них вам ничего не должен. — Она меня покалечила! — взвизгнул советник. — Я требую справедливости! — Свидетели есть? — спросил Луиджи. — Есть! Вся гостиница! — Вся гостиница, — повторил Карло с лёгкой усмешкой. — И что же, позвольте узнать, делала мисс Лин в гостинице вместе с вами? Чиновник открыл рот и... закрыл. Краска медленно отливала от его лица, сменяясь нездоровой бледностью. — А как она там оказалась? — продолжал давить Луиджи, шагнув ближе. — Сама пришла?Или, может, не по своей воле? И вы уверены, что хотите придавать эту историю огласке? — Мы вот что думаем, — мягко вступил Карло, поигрывая сигарой. — У вас, надо полагать, супруга имеется. У такого важного господина — непременно. И как, по-вашему, ей понравится узнать, что её муженёк в гостиницах с циркачками встречается? А? Согласитесь, для вашей репутации это сыграет злую шутку. Чиновник побагровел так, что, казалось, пар из ушей пойдёт. Он открывал рот, пытаясь что-то возразить, но слова застревали в горле. — Поэтому, — подвёл итог Луиджи, — на вашем месте мы бы такую историю огласке не придавали. Уезжали бы по-хорошему, пока не поздно. — Да я!.. Да вы!.. — задохнулся советник. — Сэр, — раздался сбоку сухой, скрипучий голос адвоката. Он тронул своего клиента за локоть. — Сэр, в данной ситуации лучше отступить. Правда на их стороне. Если вскроются детали... вашей репутации конец. Как вы докажете, что циркачка пришла к вам добровольно? Никак. А если ещё и ваша супруга узнает... боюсь, вам не поздоровится. Чиновник переводил бешеный взгляд с адвоката на братьев Сантини, с них на толпу артистов, скалившихся в усмешках. В глазах его, налитых кровью, бушевала такая ярость, что, казалось, ещё миг — и он лопнет, как перегретый котёл. Но он сдержался. Схватил трость, валявшуюся в грязи, отряхнул — бесполезно, — бросил на всех последний, испепеляющий взгляд и, развернувшись на каблуках, зашагал к карете. Шёл он быстро, спотыкаясь на каждом шагу, и с губ его срывались проклятия, которые ветер разносил по карнавалу. Адвокат поспешил за ним, семеня ногами и что-то примирительно бормоча. Шериф, покачиваясь, потрусил следом, с трудом вскарабкался на козлы и рухнул рядом с кучером. — Давай, вали отсюда! — выкрикнул кто-то из толпы. — И чтоб духу твоего здесь не было! — В грязь мордой — самое тебе место! Свист, улюлюканье, смех — всё смешалось в общий, торжествующий гул. Кто-то запустил вдогонку пригоршню опилок, кто-то просто махал рукой, провожая карету, которая, дёрнувшись, покатила прочь, увозя униженного, раздавленного, но не сломленного — о, нет, такие не ломаются — чиновника. Тишина, наступившая после отъезда, была напоена победой. И в эту тишину из-за угла вагончика, робко, неуверенно, вышла Мэй. Ингрид, стоявшая рядом, ободряюще подтолкнула её в спину, и теперь все взгляды — артистов, рабочих, братьев Сантини, Джима и Боба — обратились к ней. Она стояла, прижимая руки к груди, и в глазах её, тёмных и влажных, светилось такое изумление, такая благодарность, что слова были не нужны. Она смотрела на этих людей — на Сэма, который ещё недавно поливал её грязью, на артистов из её труппы, на всех, кто только что плечом к плечу стоял против общего врага, — и не верила. Они заступились. За неё. Все. Сэм подошёл, положил тяжёлую ладонь ей на плечо. В его глазах, обычно колючих и насмешливых, сейчас было что-то другое — тёплое, почти отеческое. — Ну чего ты? — сказал он, и голос его, обычно грубый, прозвучал удивительно мягко. — Своих не бросаем. Мы же цирковые. Семья. Он подмигнул — коротко, по-свойски. — И в обиду никому не дадим. Поняла? Мэй кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком. Из толпы донеслись одобрительные возгласы: — Правильно, Сэм! — Своих не бросаем! — Молодцы, ребята, что заступились! Кто-то хлопнул её по спине, кто-то просто улыбнулся, проходя мимо. И Мэй чувствовала, как внутри разливается то самое, доселе неведомое ей чувство — чувство принадлежности. Что она не одна. Что у неё есть не только Боб и Ингрид, но и они все. Её новая, большая, шумная, нелепая семья. Она подняла глаза и нашла в толпе Боба. Он стоял чуть поодаль, не вмешиваясь в этот момент единения, и смотрел на неё. В глазах его, голубых и тёплых, было столько всего, что Мэй на миг забыла, как дышать. Она подошла к нему. Остановилась в шаге. Посмотрела снизу вверх, в это родное, усталое, такое любимое лицо. — Спасибо, — сказала она тихо, и в этом слове было больше, чем могли бы выразить длинные речи. Боб улыбнулся — той самой, мягкой, чуть смущённой улыбкой, от которой у неё каждый раз замирало сердце. — Я же обещал, — ответил он просто. — Защищать тебя. И не давать в обиду. Они смотрели друг на друга, и между ними, в этом коротком мгновении, происходило что-то важное, что-то, что не требовало слов. Взгляд Мэй был полон такой открытой, такой явной любви, что, казалось, ещё миг — и она не выдержит, скажет, признается, бросится к нему... — Папа! — Ингрид повисла на отце сзади, обхватив его за туловище и чуть не свалив с ног. — Ты видел, как он упал?! В грязь лицом! И как ты ему руку сжал, я видела, видела! Ты такой сильный! Ты его напугал! Боб рассмеялся, подхватил дочь на руки и закружил, так что та взвизгнула от восторга и заливисто захохотала. — А ну не ври! — шутливо прикрикнул он. — Ничего я не сжимал, это тебе показалось! — Показалось! — заверещала Ингрид, болтая ногами в воздухе. — Ага, показалось! Я всё видела! Мэй смотрела на них — на этого большого, нескладного клоуна, кружащего визжащую от счастья девчонку, — и улыбалась. Так тепло, так светло, как улыбаются только тогда, когда понимают: вот оно. Вот то, ради чего стоило пройти через все страдания, через все потери, через всю ту тьму, что была раньше. Ради этого момента. Ради них. Солнце клонилось к закату, золотя верхушки шатров, и карнавал, переживший очередную бурю, затихал, готовясь к новому вечеру, новым представлениям, новой жизни. Жизни, в которой у Восточной феи была теперь не только свобода, но и семья. Большая, шумная, цирковая семья.

***

Карета, подпрыгивая на ухабах, уносила прочь от карнавала трёх незадачливых пассажиров. Внутри советник, всё ещё багровый от унижения, осыпал проклятиями всех, кто попадался на язык — братьев Сантини, этого наглого шута, шерифа-пьяницу и особенно ту китайскую девку, из-за которой он оказался в грязи. Адвокат сидел напротив, поджав губы, и молчал, понимая, что любой совет сейчас только подольёт масла в огонь. Кучер на козлах, рядом с которым покачивался едва живой шериф, нахлёстывал лошадей, мечтая лишь об одном — поскорее доставить это "сокровище" в город и забыть о сегодняшнем дне как о страшном сне. Дорога вильнула, огибая лес, который стеной подступал к самой обочине. Солнце уже село, и между деревьями сгустилась такая тьма, что, казалось, оттуда на мир смотрит сама бездна. Лошади вдруг заржали, взвились на дыбы. Кучер, выругавшись, дёрнул вожжи, пытаясь унять испуганных животных. Шериф, не удержавшись, слетел с козёл и с глухим стуком покатился по земле. Из лесной чащи донеслось нечто — низкий, вибрирующий рык, от которого у человека стынет кровь и волосы встают дыбом. А потом что-то огромное, тёмное, стремительное метнулось из-за деревьев, ударило в бок кареты. Раздался треск, лошади понесли, карета перевернулась, выбросив седоков наружу, и рухнула в кювет, ломая колёса и ось. Всё стихло. Очнулись адвокат, кучер и шериф почти одновременно. Голова гудела, тело ломило, но в целом они были живы. Карета лежала на боку, лошади, дрожа всем телом, жались друг к другу в стороне. — Где... где господин советник? — прохрипел адвокат, озираясь. Никого. Только тёмный лес, равнодушно взирающий на них своими чёрными провалами, да сладковатый, тошнотворный запах, плывущий оттуда. А на земле — редкие, тёмные капли, ведущие в самую чащу. Кровавый след. Люди переглянулись. В глазах каждого застыл один и тот же вопрос: что могло утащить взрослого мужчину так, что никто даже не услышал крика? Никто не решился пойти по следу. Они стояли, прижавшись друг к другу, и молчали, боясь пошевелиться. А над лесом, высоко-высоко, где кроны деревьев почти касались первых звёзд, ветер вдруг всколыхнулся и разнёс едва уловимые, шелестящие слова. Их не слышали ни люди у перевёрнутой кареты, ни артисты на далёком карнавале. Но они прозвучали, вплетаясь в шум листвы и затихая в вышине: — Никто... не смеет... обижать нашу... феечку...