Закрытая школа

В тихом омуте.

Анна Смирнова училась в закрытой школе-пансионе «Логос» с самого детства, и почти столько же времени — с пятого класса — её сердце принадлежало одному-единственному человеку. Её учителю. Виктор Николаевич Поляков был для неё не просто преподавателем литературы, он был воплощением идеала, сошедшим со страниц тех самых классических романов, которые они изучали. Высокий, с безупречной атлетичной фигурой и пронзительным взглядом, он обладал той редкой харизмой, которая заставляла окружающих невольно выпрямлять спину в его присутствии. Ане казалось, что он трагически ошибся эпохой: его место было в девятнадцатом веке, среди блестящих балов, дуэлей за честь и светских раутов, где его острый ум и врожденное благородство сияли бы еще ярче. На его уроках Смирнова превращалась в безмолвную тень, полностью растворяясь в его образе. Вот и сейчас, сидя за партой, она почти не слышала смысла слов, завороженная самим процессом его речи. Его обворожительная, чуть усталая улыбка сводила её с ума, заставляя коленки предательски дрожать под партой. Она следила за каждым его жестом с пугающей внимательностью: как он увлеченно размахивает руками, доказывая глубину авторской мысли; как мел в его длинных пальцах выводит на доске каллиграфические буквы; как он поправляет лацкан пиджака привычным, отточенным движением. Внутри Ани разливалась горькая нежность, смешанная с отчаянием. Она до боли в сердце жалела, что родилась так поздно. «Всего пять-семь лет разницы, и всё могло быть иначе», — думала она, выстраивая в голове воздушные замки их общего будущего, где нет парт, школьных коридоров и этой непреодолимой дистанции «учитель-ученица». Резкий, дребезжащий звонок с урока ворвался в её грезы, словно ушат ледяной воды. Аня вздрогнула и судорожно отвела взгляд от лица Полякова, делая вид, что очень занята сборами. — Пошли уже, чего ты копаешься! — прошептала Вика Кузнецова, недовольно притоптывая ногой. Для неё это был просто конец очередного урока, для Ани — конец короткого свидания с мечтой. — Аня, задержись на пару минут, — внезапно прозвучал бархатистый, низкий голос Виктора Николаевича. Сердце девушки пропустило удар, а затем забилось в бешеном ритме, отзываясь в самых кончиках пальцев. Этот тембр всегда действовал на неё гипнотически. — Мы ждем тебя в коридоре, — бросила Даша Старкова, подхватывая сумку и увлекая Вику за собой. Дверь за подругами закрылась, и в кабинете воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем настенных часов. Аня осталась наедине со своим кумиром, чувствуя, как воздух в комнате становится густым и наэлектризованным. Она боялась поднять глаза, боясь, что её взгляд выдаст всё то потаенное, что она хранила в душе долгие годы. Она ждала, что он скажет, и это ожидание было одновременно и сладкой пыткой, и высшей наградой. — Ты не против, если мы сегодня проведем наше дополнительное занятие на час позже? — произнес Виктор Николаевич, поднимая на неё взгляд. В его глазах, глубоких и спокойных, Аня всегда пыталась прочесть нечто большее, чем просто педагогический интерес. Она специально выбрала литературу в качестве профильного предмета для ЕГЭ — не из любви к филологии, а ради этих часов тет-а-тет. Дополнительные занятия стали для неё священным ритуалом. В эти моменты мир сужался до размеров стола, заваленного книгами. Она могла чувствовать исходящее от него тепло, улавливать едва заметный аромат его парфюма — смесь дорогого табака и старой бумаги — и замирать, когда он наклонялся над её тетрадью, указывая на ошибку. В такие секунды его дыхание едва касалось её волос, и Ане казалось, что время замирает. — Конечно, не против, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул от волнения. Она лучезарно улыбнулась, надеясь, что эта улыбка скажет ему больше, чем формальное согласие. Виктор Николаевич ответил ей мягкой, понимающей улыбкой — одной из тех, что заставляли её сердце пускаться вскачь, — и кивнул, возвращаясь к своим бумагам. Аня вышла из класса, аккуратно прикрыв дверь. Но как только она оказалась в пустом коридоре, радость сменилась уколом тревоги. Почему он перенес встречу? Мысли, как назойливые насекомые, начали жалить её сознание. Наверняка дело в Елене Сергеевне. При одном упоминании Крыловой внутри у Ани всё вскипало. Эта женщина жутко её бесила. Высокомерная, строгая, вечно затянутая в свои безупречные костюмы — она казалась Ане совершенно чужой для такого тонкого и глубокого человека, как Поляков. Она была убеждена: Елена не пара для Виктора. Она не способна оценить его душу, его харизму, его внутренний мир. Крылова просто пользовалась его добротой, её чувства казались Ане картонными, выверенными и абсолютно неискренними. «Она его не достойна», — яростно подумала девушка, ускоряя шаг. В её представлении только она, Анна, могла по-настоящему понять и оценить его. Ведь её любовь была чистой, выстраданной годами и абсолютно бескорыстной. В то время как Елена Сергеевна видела в нём, возможно, лишь удобного партнера или статусную фигуру, Аня видела в нём всю свою вселенную. До вечера оставалось несколько часов, и каждый из них обещал стать для неё испытанием на прочность. Ожидание встречи теперь было отравлено образом Крыловой, стоявшей между ней и её идеалом.

..........

Подготовка к встрече с Виктором Николаевичем превратилась для Ани в настоящий сакральный ритуал. Каждый взмах щеточки для ресниц, каждое движение расчески были пропитаны надеждой. Она не просто собиралась на урок — она готовилась предстать перед своим божеством. Брюнетка долго выбирала наряд, остановившись на приталенном темно-синем платье с белым воротничком — строго, по-школьному, но при этом оно идеально подчеркивало её фигуру, которую она так старательно совершенствовала. Она нанесла капельку духов на запястья — тонкий аромат ванили и горького миндаля, который, как ей казалось, должен был оставить о ней мимолетное воспоминание в его кабинете. — Куда ты так собираешься? — Даша, оторвавшись от журнала, подозрительно прищурилась. Она уже минут двадцать наблюдала за тем, как подруга возится у зеркала, выкладывая локон к локону. Аня на мгновение замерла с помадой в руках. Сердце предательски пропустило удар. — Просто хочу быть красивой, — как можно непринужденнее отмахнулась она, стараясь не смотреть подруге в глаза. — Настроение такое. Даша и Вика красноречиво переглянулись. В комнате повисла пауза, наполненная немым вопросом. — Влюбилась в кого-то? — Вика хитро улыбнулась, подмигивая Даше. — Признавайся, Смирнова. Кто этот счастливчик? Тема? Или, может, кто-то из новеньких? Аня похолодела. Мысль о том, что её тайну могут раскрыть, была невыносимой. Любовь к учителю в их кругах считалась чем-то либо невозможным, либо грязным, а для неё это было самое чистое чувство в жизни. Она представила, как девчонки начнут подшучивать над ней или, что еще хуже, смотреть с жалостью. — Нет, — отрывисто, почти грубо ответила она, защелкивая косметичку. — Глупости не говорите. Просто подготовка к ЕГЭ выжимает все соки, хочется хоть в зеркале видеть человека, а не зомби. Подруги сделали вид, что поверили, хотя в их глазах всё еще плясали искорки сомнения. Они были уверены: Аня просто скрытничает, и её объектом воздыхания является кто-то из сверстников. Им и в голову не могло прийти, что её мысли заняты мужчиной, который сейчас, возможно, проверяет их сочинения в своем кабинете. — Ну-ну, — протянула Вика. — Смотри, не задерживайся слишком долго на своей «литературе». Аня ничего не ответила. Подхватив стопку книг, она вышла из комнаты. Её ладони слегка вспотели, а дыхание стало прерывистым. Каждый шаг по коридору приближал её к нему. Она чувствовала себя актрисой, выходящей на сцену, где единственным зрителем, чье одобрение имело значение, был Виктор Николаевич. Коридоры «Логоса» в этот час были погружены в мягкие, сиреневые сумерки. Тишина, прерываемая лишь отдаленным гулом голосов из гостиной, казалась Ане уютной и таинственной. Она шла к библиотеке, и на её губах играла мечтательная улыбка. В голове крутились сотни сценариев: как он посмотрит на неё, что скажет, как случайно коснется её руки, объясняя сложную метафору. Она осторожно, словно боясь спугнуть это хрупкое мгновение, приоткрыла тяжелую дубовую дверь. Библиотека встретила её запахом старой бумаги, воска и... его присутствия. Виктор Николаевич сидел за массивным столом в дальнем углу, освещенный лишь теплым кругом настольной лампы. Он выглядел безупречно, даже в этой расслабленной позе. Верхняя пуговица его белоснежной рубашки была расстегнута, открывая сильную шею, а рукава слегка закатаны. В этом образе было что-то домашнее, интимное, что заставило сердце Ани замереть. — Виктор Николаевич, добрый вечер, — негромко произнесла она, проходя вглубь зала. Её голос слегка дрожал от волнения, которое она не могла скрыть. — Добрый, Аня, — он поднял голову от бумаг, и его лицо озарилось той самой мягкой, располагающей улыбкой, от которой у неё подкашивались ноги. — Проходи, присаживайся. Начнем? Он жестом пригласил её сесть рядом, на соседний стул. Аня послушно опустилась на место, раскрывая тетрадь, но как только она оказалась в непосредственной близости от него, её словно ударило током. Вместе с привычным ароматом его одеколона в её легкие ворвался другой запах. Сладковатый, пудровый, вызывающе женский. Это были духи Елены Сергеевны. Запах был настолько отчетливым, словно Крылова только что стояла здесь, прижимаясь к его плечу. Всё праздничное настроение Ани, её тщательная укладка, её надежды — всё рухнуло в одно мгновение. Этот удушливый шлейф чужих духов на его одежде стал неопровержимым доказательством: тот час, на который он перенес их занятие, он провел с ней. С женщиной, которую Аня считала холодной, расчетливой и совершенно недостойной этого человека. Внутри брюнетки всё сжалось от острой, обжигающей ревности. Она почувствовала себя маленькой, глупой девочкой, которая зря накрасилась и нарядилась. Улыбка сползла с её лица, а буквы в учебнике расплылись. Виктор Николаевич что-то говорил, открывая книгу, но Аня видела только его расстегнутый ворот и представляла, как недавно его касались руки Крыловой. Вечер, обещавший стать сказкой, превратился в тихую, невыносимую пытку. Аня сидела неподвижно, стараясь дышать через раз, чтобы этот удушливый запах чужой женщины перестал бередить её рану. Но близость Виктора Николаевича, его спокойное присутствие действовали на неё сильнее любого яда. Она открыла тетрадь, но взгляд, вопреки воле, то и дело соскальзывал с текста к его рукам, которые перелистывали страницы томика Тютчева. Её взгляд, жадный и затаенный, замер на расстегнутом вороте его рубашки. В полумраке библиотеки его кожа казалась теплой, матовой, почти светящейся под лучом настольной лампы. Она видела, как едва заметно пульсирует жилка на его шее, когда он начинал читать стихотворение своим низким, обволакивающим голосом. В её сознании, за занавесом из школьных правил и приличий, разыгрывалась совсем другая сцена. Аня до мельчайших подробностей представляла, как она медленно, почти невесомо, протягивает руку и касается кончиками пальцев этой манящей ложбинки между ключицами. Ей казалось, что она физически чувствует, какой горячей и живой окажется его кожа. Как её пальцы скользнут выше, очерчивая линию подбородка, чувствуя легкую шероховатость вечерней щетины. Она представляла, как он замолчит на полуслове, как его дыхание собьется, а взгляд потемнеет от удивления — а может быть, и от ответного, давно скрываемого желания. Ей хотелось сорвать эту невидимую стену «учитель-ученица», стереть этот запах Крыловой со своих чувств, заменив его своим теплом. — Аня, ты следишь? — мягко спросил он, заметив её долгое молчание. Она вздрогнула, возвращаясь в реальность из своего опасного транса. Виктор Николаевич смотрел на неё, и в его взгляде была лишь добрая учительская забота, которая сейчас ранила её сильнее, чем открытая враждебность. — Да, — выдохнула она, чувствуя, как горят её щеки. — Просто... очень красивое стихотворение. Она снова опустила голову к тетради, сжимая ручку так сильно, что побелели пальцы. Каждое слово, которое он произносил, теперь казалось ей поцелуем, предназначенным не ей, а той, чьи духи всё еще витали в этом пространстве. Эта близость была и высшим блаженством, и невыносимой мукой: быть на расстоянии вытянутой руки, представлять его прикосновение и знать, что прямо сейчас он принадлежит другой. -Ты будешь участвовать в конкурсе от школы?-спросил вдруг Поляков. Вопрос Виктора Николаевича прозвучал как гром среди ясного неба, мгновенно разрушив кокон из её запретных фантазий. Аня замерла, чувствуя, как по лицу разливается предательский жар. Она поняла, что последние несколько минут не слышала ни слова из его объяснений. Пока он говорил о конкурсе, она «считывала» линию его плеч, гадала, какая на ощупь ткань его рубашки, и представляла, как её ладонь могла бы скользнуть по его шее. — Я... — она запнулась, судорожно пытаясь сообразить, о каком именно конкурсе идет речь. Виктор Николаевич слегка наклонил голову набок. Лампа отбрасывала на его лицо мягкие тени, делая черты еще более глубокими и притягательными. Он смотрел на неё с тем самым легким прищуром, который Аня выучила наизусть. — Аня, ты здесь? — в его голосе промелькнула мягкая ирония, но без тени раздражения. — Я говорю о городском литературном конкурсе «Золотое перо». Школе нужно выдвинуть лучшего ученика, и я сразу подумал о тебе. Твои эссе всегда отличаются... особой глубиной чувств. Он произнес слово «чувств» так мягко, что Ане на секунду показалось, будто он всё знает. Знает о её бессонных ночах, о рисунках в конце тетради, о том, как она ловит каждый его вздох. Но нет, он просто хвалил её как прилежную ученицу. — Да, конечно... — она наконец обрела голос, хотя он всё еще звучал немного хрипло. — Если вы считаете, что я справлюсь, то я с удовольствием поучаствую. Она посмотрела ему прямо в глаза, стараясь скрыть за маской энтузиазма ту бурю, что бушевала внутри. Запах чужих духов — Елены Сергеевны — всё еще витал между ними, как невидимая преграда, напоминая о реальности. «Он верит в меня. Он выделил меня среди всех», — эта мысль сладким бальзамом легла на её израненную ревностью душу. — Я не просто считаю, я уверен, — Поляков накрыл её руку своей, лежащей на столе. Это было мимолетное, чисто поощрительное движение — так учитель подбадривает ученика. Но для Ани этот контакт стал коротким замыканием. Кожа к коже. Она затаила дыхание, боясь пошевелиться, чтобы не прервать это мгновение. Его рука была большой, теплой и сильной. В этот миг ей захотелось перевернуть свою ладонь и переплести их пальцы, забыв обо всем на свете. Но она лишь замерла, глядя на его руку, и в её глазах на мгновение отразилось столько немого обожания, что любой другой на месте Виктора Николаевича уже бы всё понял.

........

Ночь в пансионе «Логос» была тихой, но для Ани эта тишина была наполнена оглушительным эхом его голоса. Она лежала в своей постели, уставившись в темный потолок, и чувствовала, как каждая клеточка её тела всё еще вибрирует после того короткого прикосновения в библиотеке. Сон не шел. Стоило ей закрыть глаза, как перед мысленным взором всплывал образ Виктора Николаевича: его расстегнутый ворот, сильные руки, перелистывающие страницы, и этот пронзительный, мудрый взгляд. В ноздрях до сих пор стоял его запах — смесь старой бумаги и едва уловимых мужских нот, которые теперь в её памяти намертво переплелись с приторным ароматом духов Елены Крыловой. Эта мысль о сопернице заставляла Аню до боли кусать губы, но фантазии быстро вытесняли ревность. В полумраке комнаты, под мерное дыхание спящих подруг, Аня позволяла себе самое запретное. Она представляла, как однажды всё изменится. Как она перестанет быть для него просто «прилежной ученицей Смирновой». В своих мечтах она чувствовала, как он медленно сокращает расстояние между ними, как его бархатистый голос шепчет её имя — не официально, а нежно, только для неё одной. Она представляла, как его большие, теплые ладони, которые сегодня лишь на мгновение коснулись её руки, властно ложатся ей на талию, притягивая к себе. Аня вздрагивала, почти физически ощущая тяжесть его объятий и силу этих крепких рук, в которых ей так хотелось исчезнуть, спрятаться от всего мира. Самым сладким и пугающим в этих фантазиях был поцелуй. Она до мелочей воображала, как он наклоняется к ней, как его дыхание обжигает её кожу, и как его губы — те самые, что так красиво читали Тютчева — наконец накрывают её собственные. В этом воображаемом поцелуе не было учительской сдержанности; он был требовательным, глубоким, стирающим все границы и запреты. Аня прижала подушку к груди, судорожно выдохнув. Ей казалось, что она сходит с ума от этого наваждения. В тринадцать лет это была влюбленность, в четырнадцать — обожание, но теперь, в выпускном классе, это превратилось в нечто гораздо более мощное и опасное. Она любила мужчину, который был для неё недосягаем, и эта ночная пытка фантазиями была единственным способом обладать им хотя бы на мгновение. В её снах границы дозволенного рушились, оставляя место лишь для осязаемой, почти пугающей близости. Там, в безопасном пространстве подсознания, Виктор Николаевич больше не был учителем литературы в строгом костюме — он был мужчиной, чьё внимание принадлежало только ей. Ей снилось, что они в той же библиотеке, но свет лампы стал более интимным, а запах чужих духов бесследно исчез. Он подходил к ней со спины, и Аня чувствовала, как его крепкие, сильные руки властно обхватывают её за талию, прижимая к себе так плотно, что она ощущала каждый удар его сердца. Это объятие было настолько реальным, что в полусне её тело невольно выгибалось навстречу этому призрачному теплу. Он наклонялся к ней, и его дыхание — горячее, сбивчивое — обжигало кожу. В её снах он целовал её в шею: медленно, страстно, заставляя всё внутри плавиться. Эти поцелуи были требовательными и в то же время невероятно нежными. Аня чувствовала, как его пальцы — те самые, что так уверенно держали мел — теперь осторожно скользили по её плечам, касались ключиц, исследовали линию её челюсти. Она шумно, прерывисто выдыхала, закидывая голову назад, и в этом сне ей уже не нужно было играть роль примерной ученицы. Но даже там, в глубине своего воображения, она словно боялась полностью открыться, инстинктивно пытаясь скрыть истинную глубину своей реакции на его ласки. Её пальцы впивались в простыню, а губы беззвучно шептали его имя. Каждое его прикосновение во сне было наполнено такой силой, о которой она не смела и мечтать наяву. Он касался её так, словно она была самой хрупкой и в то же время самой желанной ценностью в его жизни. Когда предутренние сумерки начали пробиваться сквозь шторы спальни, Аня резко проснулась. Её дыхание всё еще было тяжелым, а кожа на шее, казалось, до сих пор хранила жар его губ. Она лежала в тишине комнаты, чувствуя оглушительную пустоту реальности. Сны были её единственным убежищем, где она могла быть любимой, но просыпаться после них было сродни падению с огромной высоты. Теперь ей предстояло снова надеть маску, пойти на завтрак и, встретив его в коридоре, просто поздороваться, скрывая за вежливым «Здравствуйте, Виктор Николаевич» всё то безумие, что творилось в её душе этой ночью.

........

День её восемнадцатилетия стал для Ани не просто праздником, а точкой невозврата. Цифра «18» в свидетельстве о рождении казалась ей магическим щитом, который наконец-то давал ей право выйти из тени. Теперь она не просто «маленькая девочка», не просто «ученица Смирнова». Теперь она взрослая. И эта призрачная взрослость придала ей той отчаянной храбрости, которой не хватало все эти годы. Последние недели были для неё адом. Каждый раз, встречая Виктора Николаевича в коридоре под руку с Еленой Сергеевной, или чувствуя на его пиджаке шлейф её духов, Аня ощущала, как внутри неё что-то умирает. Видеть его улыбку, обращенную к другой, слышать, как он мягко произносит имя Крыловой — это было сродни пытке каленой сталью. Ревность больше не была тихой; она кричала, разрывая её изнутри. Она выбрала вечер, когда в школе было относительно тихо. Библиотека снова стала местом их встречи — на этот раз последней в качестве «просто учителя и ученицы», как надеялась Аня. Она вошла в кабинет, плотно прикрыв за собой дверь. Виктор Николаевич сидел за столом, окруженный кипами бумаг, и, когда он поднял голову, его лицо осветилось привычной теплотой. — Аня? С днем рождения, — он поднялся, его голос звучал искренне и радостно. — Совсем взрослая. Поздравляю тебя. Надеюсь, этот год станет для тебя… — Перестаньте, — резко перебила его она. Её голос дрожал, но взгляд был прикован к его глазам с такой силой, что он невольно замолчал. — Пожалуйста, не надо этих формальных слов. Поляков замер, его брови удивленно поползли вверх. Он почувствовал исходящее от неё напряжение, которое буквально вибрировало в воздухе. — Аня, что-то случилось? Ты сама не своя. — Случилось, — она сделала шаг к нему, сокращая расстояние, отделяющее её от пропасти. — Мне восемнадцать, Виктор Николаевич. И я больше не могу. Не могу делать вид, что мне интересно обсуждать Тютчева, когда я думаю только о вас. Не могу смотреть, как вы уходите с ней. Это невыносимо… это убивает меня каждый день. Она видела, как его лицо изменилось — от недоумения к тяжелому, горькому осознанию. Он хотел что-то сказать, возможно, остановить её, но слова хлынули из неё потоком, который невозможно было сдержать. — Я люблю вас. С пятого класса, — её голос сорвался на шепот, а на глазах выступили слезы, которые она так долго прятала. — Каждую ночь я вижу вас во снах. Я знаю каждый ваш жест, каждый взгляд. Я не хочу быть просто ученицей. Я хочу… я хочу, чтобы вы смотрели на меня так, как смотрите на неё. Нет, еще сильнее. Аня стояла перед ним — хрупкая, со следами ночных фантазий в глазах и со всей тяжестью своей многолетней тайны. Она выложила перед ним свою душу, как окровавленное сердце на алтарь, и теперь ждала — то ли спасения, то ли окончательной казни. В библиотеке повисла такая тишина, что было слышно, как бешено и надрывно бьется её сердце. Она наконец-то сказала это. Она была взрослой. Виктор Николаевич молчал. Его лицо, обычно такое выразительное и живое, превратилось в застывшую маску. Он смотрел на неё сверху вниз, и в этом взгляде смешались шок, глубокая печаль и что-то еще, что Аня не могла разгадать. Эта тишина была страшнее любого отказа — она давила на плечи, заставляя воздух в библиотеке казаться свинцовым. «Он сейчас скажет "нет". Он сейчас скажет, что я ещё ребенок», — пронеслось в её голове. Но именно эта мысль, этот страх услышать вежливое, педагогическое отвержение, подтолкнули её к краю бездны. Сегодня ей исполнилось восемнадцать. Сегодня она имела право на этот безумный поступок. Больше не было смысла ждать, мечтать в подушку и видеть сны. Ей нужно было знать — каково это на самом деле. Аня сделала последний шаг, окончательно разрушая границы. Теперь она стояла так близко, что чувствовала исходящий от него жар и видела, как расширились его зрачки. Запах парфюма стал одурманивающим. — Аня, не надо… — его голос был хриплым, надломленным. Он поднял руки, словно хотел осторожно отстранить её, но его пальцы лишь замерли в воздухе, так и не коснувшись её плеч. — Я больше не буду ждать, — прошептала она, глядя прямо в его губы — те самые, что снились ей каждую ночь. Она приподнялась на цыпочки. Её руки, дрожащие от нечеловеческого напряжения, взметнулись вверх и вцепились в лацканы его пиджака, сминая дорогую ткань. Аня зажмурилась, отсекая реальность, и подалась вперед. Её губы коснулись его — сначала робко, почти невесомо, пробуя на вкус эту запретную территорию. Но через секунду всё то отчаяние, вся та накопленная за семь лет неразделенная страсть и боль вырвались наружу. Поцелуй стал отчаянным, глубоким, почти болезненным. Она вкладывала в него всё: свои бессонные ночи, свою ненависть к Крыловой, свою надежду на невозможное будущее. Она чувствовала его замершее, словно окаменевшее тело. Секунда казалась вечностью. Она ждала, что он оттолкнет её, накричит, выгонит из кабинета навсегда. Но её пальцы продолжали сжимать его пиджак, а она всё сильнее прижималась к нему, пытаясь достучаться до него, заставить почувствовать то же самое безумие. Это был вкус её взросления — горький от слез и сладкий от исполнения самой заветной мечты.

❝ Несчастная любовь — это как... боль в горле. Вполне совместимая с жизнью, просто неприятно, но и не думать о ней невозможно. Помогает ненадолго чай с лимоном и медом, а ещё — время и молчание. Когда говоришь, только больнее становится — даже дыхание перехватывает. ❞