Список «Пятидесяти»

***

1945

       В ванной комнате было жарко. От наполненной почти до краев чугунной ванны поднимались клубы влажного пара. Пьер ненавидел эту комнату больше прочих помещений в доме и вместе с тем это было единственное место, где он, пусть и недолго, мог найти так желанное в последнее время уединение. Он не любил ванную за тесноту. Маленькое пространство помимо санитарных приборов — ванны, крохотной керамической раковины, встроенной в панель, и унитаза за перегородкой — каким-то удивительным образом вмещало в себя много вещей. Несколько вставленных друг в друга железных тазов в углу, под раковиной — совок и два потрепанных веника, старое ведро с разложенной на ободке половой тряпкой. Над раковиной висело небольшое квадратное зеркало без оправы, сейчас полностью запотевшее. По диагонали, почему-то в противоположном углу, втиснулась железная тумбочка с двумя ярусами, напоминавшая тележку в больницах, на которой медсестры развозят пациентам лекарства. Она вся была заставлена обычными принадлежностями бытовой химии — внизу средствами для стирки и чистки, какими-то щетками, губками. На верхнем ярусе расположился эмалированный поднос, на котором вплотную друг к другу стояли одеколон, склянка с бритвенными принадлежностями, стаканчик с зубными щетками, коробочка с порошком для чистки зубов и один единственный тюбик универсального крема. Пол, как и стены, был облицован белой керамической плиткой, старой и от времени уже отколовшейся по углам. На полу сейчас было сложено то, что приходилось вытаскивать каждому, кто хотел принять ванну — стиральная доска, алюминиевый чан для кипячения белья, жестяная коробочка, где хозяйкой дома бережно хранились обмылки. Эти кусочки растворялись в горячей воде и использовались для стирки, когда в доме не оказалось дефицитного стирального порошка, что случалось не так уж и редко. Над самой ванной была натянута толстая бельевая веревка с сушащимся нижним бельем — которое сейчас было словно в каком-то порыве отвращения сдвинуто в угол. Не смотря на кажущуюся чистоту, Пьеру помещение всегда казалось неопрятным и грязным. Возможно из-за сколов на кафеле, за которым проглядывал отсыревший бетон. Возможно из-за самого кафеля, который, будто впитав в себя грязь и пот мывшихся здесь людей, из ярко белого, стал желтоватым. И не смотря на кучу вещей ванная комната казалась холодной и голой. Этот холод Пьер ощущал сейчас собственным телом, соприкасавшимся с твердым дном ванны, не смотря на льющуюся из крана горячую воду. Он знал, что пускать ее на полную мощность, в целях экономии строго запрещено, и от того сейчас, глядя на клубящийся пар, испытывал странное удовольствие. Юноша придвинул ближе стоявший поблизости деревянный табурет, на котором лежала снятая одежда и, приподняв ту, аккуратно вытащил из кармана штанов сложенные в несколько раз листки бумаги. Листы были исписаны четким, уверенным почерком. Перебрав их и, достав нужный, молодой человек, откинулся на спину и судорожно сглотнул. Шумящая вода заглушавшая тишину, заглушала и ту бурю в груди и мозгу, которая вновь разразилась, как только он продолжил прерванное ранее чтение. Переписанные наспех, за одну ночь, строчки книги, которую под страшным секретом дал ему друг, от пара немного плыли перед глазами. «...Жаль мне было только прозрачного зеркала. Вас заводят в темную кабинку и убирают ставень. За ним оказывается металлическое полотно; сквозь которое глазу открывается небольшая ванная комната. С обратной стороны полотно представляло собой зеркало, по отражениям в безукоризненной глади которого невозможно было догадаться, что оно полно взглядов. Иногда по воскресеньям, заплатив условленную сумму, заходил туда и я.... Программа была неизменной. Они раздевались и заботливо вешали свои выходные костюмы. Теперь, когда они были не при параде, можно было угадать род их занятий по трогательным профессиональным деформациям. Стоя в ванне, они смотрели в зеркало (в меня) и первым делом корчили чисто парижскую гримасу, обнажающую десны. Затем, почесав плечо, брались за мыло и разводили обильную пену. Намыливание преображалось в ласку. Внезапно глаза их уходили из этого мира, голова запрокидывалась, и тело харкало, как разъяренный зверь...» Он уже чувствовал знакомый жар в теле, разгоревшийся в области живота. Этот жар расширялся, словно по внутренним органам пропускали маленькие электрические разряды. Они устремлялись к паху, где концентрировался так быстро теперь весь центр напряжения в теле. И становления все более нетерпеливым ожидание наслаждения... Пьер полуприкрыл глаза. Сквозь мареву белого пара перед ним проступала описанная душевая. И обнаженные мужские тела... ....Одни оседали, обессиленные, в дымящуюся воду, другие начинали все сначала; самых молоденьких можно было узнать по тому, как они вылезали из ванны и подтирали с кафеля сок, который их слепой стебель безрассудно метнул куда-то в любовь. Однажды какой-то Нарцисс, особо себе нравившийся, приблизился вплотную к зеркалу, прильнул к нему губами и довел любовное приключение с самим собой до конца. Невидимый, как греческие боги, я касался его губ своими и повторял все его движения. Он так и не узнал, что зеркало не отражало, а отвечало, что оно было живым и любило его...» Он прервал чтение, немного дрожащей рукой отложил листок на стул и вытянув руки по краям ванны, закрыл глаза. Воображение никогда его не подводило. Он так ясно представлял себе все то, о чем прочитал, словно в голове его шла трансляция кинофильма. Только все было таким четким, цветным... Он открыл глаза и чуть приподнял бедра так, что возбуждённый член выступил из-под воды. Это было тем, что ему не хватало. Видеть каким твердым, налившимся кровью и вздымавшимся вверх тот был — это многократно усиливало все физические переживания. Он никогда не видел возбуждённый половой орган у других мужчин и сейчас фантазировал, какими они могли быть у тех мужчин в ванной комнате... Когда с естественным процессом взросления его собственный, становясь индикатором телесного возбуждения, открыл невиданные по ощущениям возможности, Пьер уже думал, что нет ничего более красивого — чем мужская эрекция. Он начал ласкать себя, испытывая желание продолжить чтение, но это оказалось физически неудобно — он боялся уронить и замочить листы. Пришлось делать выбор, который сейчас настойчиво определяло его нетерпение. Юноша начал уже вполне уверенными и осознанными движениями двигать рукой, чувствуя как его член становится ещё более твердым и напряжённым. Как отзывается его тело, которое ему так нравилось гладить и исследовать, оставаясь наедине. Прислушиваясь к ощущениям, реакциям, которые порой его удивляли. К своим почти полным пятнадцати годам он знал, что некоторые считают самоудовлетворение делом греховным и в такие минуты был рад, что его собственная семья была чужда всему религиозному. Никто однако никогда не обсуждал с ним те перемены, которые происходили в последние годы и вызывавшие в нем порой до того сильные переживания, что это становилось мучительно. О возможностях и потребностях тела он узнавал довольно много из книг. И в последнее время его особенно привлекали откровенные любовные сцены. Порой подробность и искусность их написания заменяла ему даже сюжет. При этом Пьера что не покидало ощущение, что писатель как будто вынужденно себя ограничивал, никогда не доводя до конца описания то, что вызывало в нем, жадно читающем, желание кульминации. Вот и сейчас где-то внутри шевелилось лёгкое беспокойство — он не мог представить себе все эти образы и картинки как что-то реальное. Словно все это могло существовать лишь в его сумасшедшем мозгу. И одновременно это восторженное любование автора образами мужчин казалось ему совершенно естественным. И хотя сам он уже вполне мог видеть и замечать женскую красоту и она вызывала в нем прилив сексуального чувства, красота девушек оставляла Пьера одновременно удивительно равнодушным. Порой, смотря на обнимающиеся и целующиеся парочки, он ловил себя на том, что смотрит больше всегда на мужчин. Не потому что они были красивыми. А потому что в них было что-то странно недоступное, жестко-противоречивое. Вызывавшее одновременно и отчаянье и протест и погружающее в какую-то чувственную глубину, где эмоции наконец находили соединение с телом. В какой-то момент, когда движения его сомкнутых на напряжённой плоти пальцев ускорились, он услышал в коридоре шум. Пьер замер, прислушиваясь. В дверь постучали.       —Пьер, ты там? Ты скоро? — он услышал тихий голос Мишеля.       —Я почти выхожу. Он понятия не имел сколько сейчас времени. И теперь ему нужна была ещё пара минут чтобы вернуться к прерванному занятию. Он продолжал ласкать себя, но образ уже был потерян, а вместе с ним ушла острота ощущений. Вместо нее пришло раздражение. Даже в ванне полежать ему не дают! Нигде больше в доме он не мог свободно придаваться занятию, которое доставляло сейчас такое удовольствие. Необходимость делить комнату с младшим братом из досадной превратилась в источник постоянного напряжения. Когда первые признаки пробуждения сексуальности стали часто происходить с ним по ночам, Пьера охватывал стыд за следы спермы, оставленные на простынях и одеяле. Нужно было все спрятать, самому все застирать...в доме, где постоянно хлопали незакрытые двери, он просто не мог чувствовать себя безопасно нигде кроме ванной, в которой можно было сразу же смывать все следы преступления. Он опустился глубже под воду, утопая по самый нос, и закрыл глаза, изо всех сил стараясь вернуть волнующий образ... Тонкая струйка горячей воды была единственным звуком нарушающим тишину. Он мог думать только о том, чтобы кончить. Все его существование в эту минуту свелось к этой почти животной потребности и он поджимал губы, чтобы нетерпеливым стоном не нарушить эту драгоценную и возбуждающую тишину. Перед глазами возникла огромная, выложенная кремовым мрамором ванная комната. Там не было ничего... Кроме молодого, стройного, белокурого юноши, стоявшего под упругими струями душа в углу. Лица Пьер не видел...лица у него будто бы не было, потому что лицо было не важно... Словно скрываясь под мантией-невидимкой Пьер приближался к своей прекрасной фантазии, наслаждаясь возможностью беззастенчиво рассматривать тело, которое сложено было, конечно же, по образу античной статуи...Широкие плечи, узкая талия, мускулистые ноги и будто вылепленный рельеф на животе и гладкой груди. Почему-то в мыслях некстати мелькнуло, что древние греки всегда изображали половые органы мужчин очень маленькими, стараясь таким образом подчёркивать интеллектуальную, возвышенную красоту. Большой пенис считался признаком животного, примитивного, грубого начала в мужчине... Не важно. Это его образ и его правила! И юноша в душе обладал массивным достоинством, которое он, точно так же как Пьер сейчас, держал в руке и с нарциссическим восторгом оглаживал, доставляя себе и ему, его воображению, удовольствие... Он подошёл так близко, что чувствовал на себе теплые капли воды и мог протянуть руку...дотронуться до желанного... Все тело напряглось и Пьер слегка прогнулся в пояснице в ожидании пика... Ещё немножечко...вот уже почти... Шумно распахнувшаяся дверь заставила от неожиданности уйти почти с головой под воду, подняв фонтан брызг.       —Так, ну хватит! Ты не один в доме! — раздался громкий и резкий голос матери. Пьер ошалело смотрел на нее, вошедшую, в как ему казалось, закрытую дверь. На лице уже проступало знакомое выражение возмущения.       —Ты что тут устроил?! Всю воду решил израсходовать!? — не обращая внимание на него, очень неловко и инстинктивно пытающегося прикрыться, она подошла и закрутила воду.       —Выйди!! — наконец крикнул он, хватаясь за клеенчатую занавеску и так сильно дёргая, что с задетой бельевой веревки на него упало что-то, оказавшееся подштанниками отца.       —Даю тебе пять минут! И вытри здесь все...устроил потоп...а кто будет платить за воду и свет?! Разлёгся тут...ни совести ни стыда...как будто один в доме... Она ушла, продолжая ворчать. Пьер выдернул затычку из ванны и тут только увидел, что мать, вместе с его одеждой унесла с собой и листы... Сердце упало. Но страх быть разоблаченным неожиданно сменил гнев. Ну и пусть прочитает...пусть! Пусть думает, что это ОН написал. «А ведь я мог бы...почему бы и нет? Ведь я смог все это представить...» Он подумал, что однажды удивит кого-то, рассказав, в какой день и момент он решил, он придумал кем станет ... Он станет писателем. Молодой человек, вылез из ванны, завернулся в полотенце и осмотрел дверь. Все же первым делом ему надо починить разболтанную щеколду.