Список «Пятидесяти»

1948

      Однажды Морис Ростан,* у которого Пьер по приезду в Париж работал личным секретарем, спросил его, когда он осознал свою гомосексуальность? В этом вопросе Мориса, хоть и как будто всегда доброжелательного, Пьер чувствовал некий сарказм. Они сидели в его кабинете —Пьер за письменном столом, Морис, в уютном халате, в своем любимом кресле-качалке с пушистым черным котом на коленях.       —Я всегда это знал. С самого детства. Я не никогда не сомневался. – Пьер ответил небрежно, но ему все равно казалось, что Морис ему как будто не верил.       —Но ведь у тебя были женщины?       —Это была просто возможность, которая мне предоставилась. Ничего серьезного.       —И сколько же у тебя было любовниц в твои юные годы? Морис над ним как будто смеялся. Пьер этого не понимал. Морис Ростан, живущий открыто своей гомосексуальностью, часто вел себя так будто бы сексуальная ориентация — это особая каста, принадлежность к которой надо доказывать, как к королевскому роду. И Пьер, заявивший о себе как о гее, как будто бы ему должен был все же представить некие доказательства.       —Я никогда не вел такие подсчёты, потому что это не важно...– ответил он, подумав при том про себя с некой досадой, что из женщин, что по-настоящему он был только с Вивьен.       —Я дружу с женщинами и люблю их. Но я никогда с ними не спал. Женское тело меня с юных лет приводило в такую растерянность…— вздохнул Морис. А потом неожиданно просто взял и предложил Пьеру сходить с ним в бордель, хозяйка которого была его хорошей знакомой. В этом был весь Ростан — в его окружении можно было найти и философов и поэтов и банкиров и адвокатов и, почему бы и нет, хозяйку публичного дома. Пьер хотел отказаться, но тут взяло верх любопытство. Побывать в настоящем парижском борделе — это тебе не то что провести часок с портовой шлюхой в дешёвом отеле. Сам бы он, конечно же, не пошел...зачем ему платить за то, что и так можно получить довольно легко? Он нравился женщинам и это всё-таки ему льстило. Иногда, прогуливаясь по набережным и Елисейским полям, он ловил себя на том, что его взгляд останавливается на какой-нибудь привлекательной девушке, которая, поймав его, улыбается. И он улыбался в ответ. Парижанки! В том, как они двигались, одевались, говорили, смеялись была особая магия, отличающая их от девушек из провинции. Пьер, по приезду сюда, даже сходил на пару свиданий, забавности ради. Мимолётные прикосновения и поцелуи на заднем ряду кинотеатров или в каком-нибудь маленьком сквере... ничего не значащие милые ласки — вот предел его похождений. Он не хотел заходить далеко, потому что его отвращали возможные последствия и проблемы. С женщинами тяжело. Секс без обязательств с буржуазным воспитанием многих был едва ли не преступлением. Пьер ничего не хотел обещать. Ему не нужны были романы. Ни с женщинами ни с мужчинами. По крайней мере не в ближайшее время. Иногда он ловил на себя меланхоличный и одновременно как будто масляный взгляд Ростана... От этого взгляда, в котором читалось явное сожаление, Пьеру становилось не по себе. Их разделял сорок один год разницы в возрасте и, пожалуй, только это Мориса останавливало, чтобы попытать счастье... Его утонченные и нежные в молодости черты лица, с возрастом стали выглядеть карикатурно жеманными. Он становился похож на постаревшую женщину и Пьеру лишь оставалось надеяться, что не все гомосексуалисты, старея, выглядят так.       —Элиза моя хорошая знакомая. Так что ты можешь выбрать любую девочку...это будет тебе мой подарок. У тебя ведь будет как раз день рождения...— небрежно сказал ему Морис, когда они вечером подходили к неприметному трехэтажному кирпичному зданию с кованным подвесным фонарем в Латинском квартале. Часть фасада была повреждена во время освобождения от оккупации в 45. Все эти сколы и битый, местами обгорелый кирпич, наводили на Пьера уныние.       —Не переживай. Внутри там все не так...— Морис приобнял его и позвонил в колокольчик. Открылось окошко, в котором мелькнула странная, жутковатая физиономия неопределенного пола. Морис назвал произнес какое-то слово, которое, по мнению Пьера было паролем. Дверь открылась и они очутились в темном подъезде, где наверх вела круговая, лестница. Пьер пока не сказал Морису, что вообще-то пришел сюда не снимать девочек, а просто посмотреть. На втором этаже была ещё одна дверь, синего цвета, в которую Ростан подстучал. Едва та открылась, на Пьера обрушился вихрь ощущений — запах духов, табака, звуки фортепиано, смех, голоса и цвета... Они оказались в большой комнате. Все здесь рябило цветами — голубые обои с золотым орнаментом, красная мебель, черное пианино посередине, а по углам — кадки с зелёными пальмами. Зала освещалось торшерами, создававшими интимную полутьму, из-за который Пьер не сразу мог разглядеть людей в помещении. Их, впрочем, было не так уж и много. Всего несколько женщин и мужчин. Почти все они пристроились на диванах и креслах, вдоль стеночек. За роялем сидел и довольно задорно наигрывал неизвестную Пьеру мелодию толстенький, лысый человек средних лет, одетый в клетчатый костюм тройку.       —Да ней робей. Заходи...— Морис потянул Пьера за собой. Он не робел, но был ошеломлён всей обстановкой — нелепой, вульгарной, но одновременно приятно небрежной и очень свободной. Здесь царил дух гостеприимства, которое каждого вошедшего неизвестного почитало как самого желанного и долгожданного гостя. К ним с Морисом подошла хозяйка. Пьер подумал, что совершенно иначе себе представлял мадам Элизу. Он ожидал увидеть какую-нибудь страшную толстуху с золотыми зубами, косую, кривую, пошло накрашенную и с вытравленными перекисью волосами. Из прочитанных книг у него сложился образ хозяйки борделя, как уродливой от природы и за это ненавидевшей всех мужчин женщины и зарабатывающей чужими прелестями, потому что сама в любви была неудачницей. Но женщина, которую ему представил Морис, была маленькая, субстильная брюнетка средних лет, с коротко стриженными волосами. Не красивая, но довольно эффектная и элегантно одетая. На ней был мужской костюм в узкую полоску, скрывавший фигуру и делавший мадам Элизу немного бесполым субъектом. Пьеру она показалась деловой и дружелюбной одновременно.       —Вот, дорогая, привел к тебе нового гостя...— Морис расцеловался с Элизой и указал той на Пьера. — Рекомендую. Мой друг и мой секретарь. Очень толковый. Я такой потрясающей памяти отродясь не встречал!       —Дорогой, ты так его рекомендуешь, будто предлагаешь мне взять его на работу! — Элиза рассмеялась, а Пьеру стало неловко. Он машинально разглядывал людей в помещении, пытаясь на чем-то остановить свой взгляд. Он видел девушек. Их было всего восемь в зале. Все разного возраста. Старшей из них можно было дать все пятьдесят лет. С удивлением он отметил, что ни одна из них не была красива, скорее про пару-тройку из них можно было сказать, что они были милы и смазливы. Их одежда, в которой оставалось много места обнажённому телу, соответствовала роду занятий и при том явно намекала на индивидуальные особенности каждой. В отличие от портовых проституток Ла Рошели, которые следовали шаблонным представлениям о привлекательности, таким, как яркий макияж и каблуки, девушки мадам Элизы выглядели гораздо более свободными. Худые и полные, с макияжем и без него, на каблуках и босые, в платьях всевозможных фасонов, они определенно учитывали вкусы разных мужчин.       —Можно нам кабинет отдельный?       —Разумеется! Кстати, здесь сегодня Ришар...— понизив голос сказала хозяйка.       —Неужели! Вот это удача! Пьер! — торжественно обратился к нему Ростан. — Я должен непременно познакомить тебя с моим другом! Это такая это удача, его встретить здесь...ведь он человек занятой... Мадам Элиза провела их в небольшую комнату, шотландский узор на обоях которой Пьеру напомнил стены английского клуба. В комнате, за круглым столом сидели, играли в карты и пили шампанское двое мужчин. Один из них повернулся в их сторону. Он был одет в элегантный, светло-серый костюм с синим шейным платком вместо галстука. Темные волосы аккуратно уложены на косой пробор. Лицо благородное, с тонкими чертами, но уже выдававшее возраст — за сорок. Когда мужчина поднялся навстречу Морису, стало заметно, что он высок и строен. Но главное, его движения были исполнены непередаваемой грациозностью. Пьер даже толком не обратил внимание на второго — пожилого джентльмена с седой бородой и трубкой, который поздоровался с ними.       —А я как чувствовал, что тебя сегодня здесь встречу! — двое мужчин обнялись, после чего Морис указал на Пьера. — Рики, помнишь я тебе рассказывал про того невероятного парня, которого взял к себе на работу? Знакомься, вот это Пьер Берже. Держу пари, ты его быстро запомнишь! Мужчина посмотрел на Пьера, который вдруг оробел перед этим элегантным, красивым мужчиной, словно перед ним стоял король или герцог. От него исходило ощущение спокойной уверенности, как от человека, который достиг того уровня, когда можно не беспокоится, что думают о тебе все другие. И вместе с этим в его образе было что-то неуловимо трагическое и возвышенное. Казалась что именно его судьбы делала этого мужчину даже в собственных глазах исключительным. Словно, чтобы получше его рассмотреть, тот достал из нагрудного кармана очки в тонкой оправе и водрузил их на нос. Потом сдержанно улыбнулся, протянул ему руку и поздоровался. Тембр голоса у него был ласкающий слух — бархатистый и низкий. Так Пьер впервые встретил Ришара Анакреона. Разлили шампанское. Пьер взял фужер двумя пальцами за тонкую ножку, как учил его Морис, испытывая при этом безотчетный страх уронить тот или облиться. Этот тончайший хрустальный бокал, где искрились лёгкие, золотистые пузырьки, показался ему в эту минуту самым тяжёлым на свете. Он сделал глоток слишком большой и тут же почувствовал, как шампанское ударило ему в голову.       —Пьер, дорогой, думаю, не стоит тебе с нами, со стариками, терять время здесь. — Елейным голосом произнес Морис. — Молодость требует давать волю желаниям тела. Элиза представит тебе всех девушек и ты выберешь. Пьер бросил на Мориса отчаянный взгляд, который тот сделал вид, что не заметил. Он хотел громко сказать, что никакие проститутки его здесь не интересуют, но он видел, как внимательно наблюдал за его реакцией Анакреон и понимал, что попытка сопротивления, отказ в последний момент, его опозорят. Как глупо сейчас, стоя здесь, и приняв от Ростана как будто этот "подарок" отказываться его принимать. И все же сознание необходимости безропотно подчиняться, в глубине души повергало юношу в ярость.       —Вам уже кто - нибудь приглянулся? — обратился к нему Анакреон с вежливой улыбкой.       —Нет, если честно. Я никого толком не успел разглядеть.       —Пьер впервые в женском борделе. — Пояснил Морис, сделав упор на слове "женском". — Мы решили, что этот опыт в любом случае необходим любому мужчине. "Ты решил..." — с ненавистью подумал про себя Пьер.       —Позвольте мне в таком случае порекомендовать вам Нину. — Анакреон сидел, положив ногу на ногу, и его лицо выдавало полное умиротворение.—И непременно попросите ее сыграть на пианино. Пьер в два глотка допил свой бокал и, подгоняемый Морисом, вернулся в большую гостиную, чувствуя себя подло изгнанным. И все же «рад был наконец увидеть вас, Пьер», произнесённое Ришаром Анакреоном когда он был уже у двери, обнадежило.       —Мне нужна Нина. — Обратился Пьер к мадам Элизе, которая сидела за стойкой в центре комнаты, прямо возле рояля. На столе перед ней была рассыпана горсть жетонов, похожих на те, что дают в казино. Она раскладывала их на разные стопки.       —Нина? — она приподняла брови, удивленная. — Ты уверен, милый?       —Да. У меня нет времени выбирать. Ее рекомендовал месье Анакреон. — Пьер произнес это с лёгким вызовом, чувствуя себя как покупатель перед витриной, просящий завернуть ему "вооон тот" кусок сыра.       —Как пожелаешь. Нина! К тебе гость! — крикнула мадам Элиза куда-то. Одна из девушек, сидевших на диване в углу, поднялась и очень неторопливо направилась в их сторону. Пьер рассматривал ту, с которой ему предстояло подняться наверх. Маленький рост, стриженные под каре боб черные волосы с челкой, светлая кожа…тоненькая, субтильная, с выпирающими ключицами, издалека она Пьеру показалась подростком, но когда подошла стало заметно, что возраст у нее не юный — лет двадцать пять, двадцать семь. Маленький носик, тонкие брови и глубоко посаженные серо-голубые глаза делали лицо девушки не то чтобы совсем некрасивым, но каким-то невзрачным. Пьер не смог сдержать вздоха разочарования.       —Нина, вот молодой человек хочет провести с тобой время. —Строго сказала мадам Элиза, а потом наклонилась к девушке и прошептала на ухо что-то.       —Салют…ну идем…— та кивнула в сторону лестницы, ведущей на второй этаж, но Пьер остановил ее.       —Мне сказали, что вы играете на пианино. Можете сыграть что-нибудь? — вспомнил Пьер. — Я люблю музыку. Если эта просьба девушку и удивила, то виду она не показала и, кивнув, направилась к инструменту, который коротышка в клетчатом костюме тут же освободил для нее. Платье на ней было таким коротким и узким, что когда она села, по-мужски расставив колени, стало заметно что на ней нет белья.       —Эй, Нинон! «Кокаинетку!» – крикнул кто-то из девушек. Расположившись на маленьком табурете, Нина поставила руки на клавиши и Пьер, наконец, увидел нечто совершенно прекрасное. Ее руки! Маленькие, с тонкими, длинными пальчиками и идеально сделанным маникюром, они уверенно коснулись инструмента и заиграли. В зале притихли. Мелодия была ужасно знакомой и Пьер вспомнил, что нередко слышал ее по вечерам из трактиров в порту Ла Рошели. Девушка запела на русском. «Что ж вы плачете одинокая глупая деточка… Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы… Вашу детскую шейку одиноко прикрывает горжеточка… Облысевшая, мокрая вся и смешная как вы…» Пьер неотрывно следил за Ниной, чье хрупкое тельце вдруг стало проводником такой силы, что казалось приросло к инструменту, стало его продолжением. Она играла восхитительно. Легко, живо, и у нее был приятный, нежный, лирический голос. В момент очарованный, он только подумал: «и с таким вот талантом она работает проституткой! Что за нелепость!» Когда Нина кончила петь, весь зал и он в том числе разразился аплодисментами. Кто-то одобрительно засвистел. Нина же встала из-за рояля и, удивительно равнодушная ко всему, взяла Пьера за руку и повела за собой. Они поднялись на третий этаж по узкой лесенке и с каждой ступенькой Пьер оставлял позади частичку уверенности. После такого потрясающего музыкального выступления меланхоличная покорность Нины, ее равнодушие, делали все происходящее искусственным и фальшивым. Ее выбрали, как предмет, без ее воли. И Пьер думал, что возможно он ей совсем даже не нравится и ее тело станет лишь функцией, чтобы обеспечить купленное удовольствие. Довольно сомнительное сейчас для него. Покорить Вивьен, добиться от нее позволения обладать ее телом — было делом его гордости и достоинства. Сношать проститутку, которую до него трахали десятки, а может и сотни, совсем не то наслаждение, к которому он стремился. Пока они шли по безликому, темному коридору, он думал, что откажется от всего. Но чтобы не упасть лицом в грязь перед Ростаном, возможно попросит сказать ее, что между ними все было... Однако...чего ради ему та унижаться? Возможно Морис привел его сюда, чтобы над ним посмеяться... Нина открыла дверь в самом конце коридора и они вошли в ее комнату. И едва переступили порог, у Пьера вылетели из головы абсолютно все мысли, потому что комната, которую он увидел его поразила, как несколько минут назад поразила игра девушки на пианино. Просторная, она из мебели вмещала в себя двухспальную кровать с бархатным балдахином, зеркало и трюмо, платяной шкаф и, в противоположном углу, за перегородкой, чугунную ванну и умывальник. Нина явно тяготела к китайскому стилю. Красные бумажные обои с декоративным китайским сюжетом, бамбуковая циновка вместо ковра, на кровати — пурпурное покрывало с вышитым изображением дракона, на потолке люстра в виде традиционного цветного фонарика из рисовой бумаги. Здесь было тепло, на удивление чисто, но главное...это цветы. Орхидеи! Их было так много...Белые, розовые, бордовые, оранжевые и пятнистые, они стояли в горшках на полу и подоконнике. Цветы здесь явно были не просто элементом декора, а личной страстью хозяйки.       —Располагайся, —сказала Пьеру Нина. Она сбросила с себя платье, на пару мгновений оставшись в одних только поясе и чулках, и накинула пеньюар. Пьер подошёл к окну, на ходу снимая верхнюю куртку и сделав вид, что рассматривает цветы.       —Какие красивые. Это ты сама вырастила?       —Да. Нравятся?       —Нравятся...я как будто в оранжерее...— он потрогал пальцем тоненький лепесток. Краем глаза он видел, что Нина что-то достала из верхнего ящика туалетного столика, повертела и высыпала на темно-лакированную поверхность белый порошок. Наклонилась, почти соприкасаясь со столом носом и, короткими рывками втянула ноздрями. «Кокаинистка...» — подумал Пьер, но, странное дело, ему не стало противно. Только чуточку грустно.       —Ну, ты не цветы сюда пришел рассматривать, да? — девушка встала и села на кровать, закинув ногу на ногу. — Иди же сюда...чего ты там встал? Он присел рядом с ней на край кровати. От Нины пахло чем-то приятным, но не духами. Как будто бы шоколадом...       —Где ты училась музыке? –спросил он, стараясь отсрочить то неизбежное, что должно было произойти вскоре.       —Мой отец был музыкантом ансамбля.       — Нина, наверное, не твое настоящее имя? Ты из России?       —Ой, ну вот только не начинай...— она закатила глаза. —Не люблю вот такое. Приходят, начинают расспрашивать всякое личное...как будто бы это имеет значение! На ближайший час я, мой хороший, ты можешь называть меня так, как захочешь.— она обняла его рукой за шею и притянула к себе.       —Знаешь, а я гомосексуалист...— это вырвалось у Пьера, словно поднятый против атаки щит. Нина несколько мгновений смотрела на него с удивлением, а потом рассмеялась.       —Правда? Хахаах...ну а сюда зачем ты пришел? Хочешь себя испытать и ещё раз убедиться?       —Нет. Просто...а почему бы и нет? — с лёгким вызовом ответил он, вдруг, понимая, что отрезал себе пути к отступлению. Во взгляде девушки, до этого как будто отстраненном и пустом, мелькнуло теперь любопытство. Она рассматривала его, словно впервые заметила того, кого привела к себе в комнату.       —Ты бывал с женщиной? Сколько тебе лет? — она погладила его по щеке и неожиданно улыбнулась. Впервые за вечер.       —Мне восемнадцать.       —Ммм...ты пришел с Морисом Ростаном... понятно...и как это я сразу не поняла? Так и чего же ты хочешь..Пьер? Он встал в каком-то волнении и тревоге и от того смог сказать только:       — А ты что можешь мне предложить?       —Да что пожелаешь, мой милый. Зависит от твоих устремлений...в рот, в хвост...или в гриву...— она слегка откинулась на локтях на постели, как будто бы себя демонстрируя. — Ты такой молодой ещё...ты ведь ничем ещё не болеешь?       —Я? — Пьер оскорбился и бросил ей грубо. — Я здоров. А вот ты если меня чем-нибудь заразить, вернусь и сверху тебе шею! Нина рассмеялась, ни капельки не обидевшись. Ее холодные голубые глаза, как будто бы потеплели. Она протянула к нему тонкую руку.       — Давай, подойди. Или может быть сперва хочешь выпить...для храбрости?       —А чего мне бояться? Тебя? Он подошёл к ней и встал напротив кровати, вплотную. Нина чуть опустила голову и ее длинные пальцы, которые его так пленили с первой минуты, начали неторопливо расстёгивать на его джинсах ремень. Пьер закрыл глаза, испытывая непонятное смущение. Телом он желал получить наслаждение, но почему-то не мог отделаться от странного ощущения, что поступает нехорошо по отношению к Нине. Лучше бы он не слышал как она пела… Впрочем сомнения его довольно быстро покинули, когда Нина прикоснулась своими проворными, аккуратными пальчиками к его члену и уверенными движениями профессионалки начала ласкать и поглаживать. И вот уже к рукам добавили нежные губы и Пьер сам не заметил, как возбудился так сильно, что излился в этот маленький рот уже через две минуты.       —У тебя это ведь не первый раз, правда? – Нина встала и вытерла губы.       —Нет, конечно…–он чувствовал легкую дрожь в ногах и головокружение. И еще было немножечко стыдно…Она, теперь наверное подумала, что он, как какой-нибудь школьник, кончает если прижимается к дереву. Он наблюдал, как она идет за ширму, к рукомойнику и споласкивает рот водой. Он попытался застегнуть джинсы, когда она возвратилась и удивленно сказала: что, ты нам этом хочешь закончить?       —Я хочу выпить. Она налила ему чистый виски, предусмотрительно припрятанный в шкафчике, но сама пить отказалась. «Я не пью. Да нам и нельзя на работе.» «А кокаин, значит, можно?»— вертелось у Пьера на языке, но он ничего не сказал. Должно быть от волнения, но он опьянел быстро и когда Нина присела рядом с ним на кровать, обнял ее и попытался поцеловать. Она засмеялась, уворачиваясь от его губ и подставляя вместо своих щеки и шею. У нее была очень нежная кожа, такая тонкая, что сквозь нее были видны голубоватые вены.       —Прости, милый, но в губы я не целуюсь…–сказала она.       —Это что, как и спиртное, у вас под запретом? А кто увидит…– пробормотал Пьер, которому ужасно захотелось узнать, как Нина целуется, особенно после того, какой минет она ему сделала. Эти руки…эти ее волшебные руки совершенно его покорили.       —Нет, это правило шлюхи. Мы не целуемся в губы. Поцелуи - не для работы…       —А что, ты может быть меня и полюбишь…– он сказал он и сам в это поверил. Ему вдруг стало очень хорошо и прошло все смущение. Виски согревал кровь, как и объятья Нины и вскоре Пьер вновь ощутил возбуждение. Он попытался уложить ее на кровать, но девушка сперва заставила его встать, чтобы стащить покрывало с драконом, взбить подушки и только после этого легла и протянула к нему руки, давая понять, что теперь уже можно. Эта маленькая деталь, это стремление к комфорту, показалось ему очень милым. Все, что дальше происходило, он помнил несколько смутно. Полстакана чистого виски, выпитого после шампанского и на голодный желудок сделали свое дело. Он не знал, сколько прошло времени, но ему казалось, что он брал ее несколько раз, почти безостановочно. Ее тело, такое хрупкое и нежное на первый взгляд, обладало какой-то удивительной, почти мистической силой. Оно втягивало в себя, гибкое и податливое, как стебель растения. Ее лоно было горячим и влажным и доставляло невероятные ощущения, сжимаясь вокруг его плоти, как будто бы не желая отпускать из себя. Когда все закончилось, Пьер заснул и проснулся, когда Нина его разбудила, сообщив, что пошло уже два часа. Выглядела она очень эротично — обнаженная, только в поясе и чулках, с тоненькой сигаретой в руках. Пьер инстинктивно потянулся к этому телу, но Нина мягко и немного насмешливо его остановила.       —Хватит с тебя на сегодня. Я и так провела с тобой больше времени, чем мне положено…Ох и влетит мне за это, – а потом вдруг добавила: –Давненько меня никто за один час четыре раза кряду не трахал. А ты точно гей? Последнюю фразу она произнесла со смехом и Пьер запустил в нее подушкой.       —А ты точно женщина? Но сейчас бы он и сам перед собой признался, что этот секс был самым лучшим. И он думал о том, что не прочь был бы еще раз все повторить. Только не здесь. Не в борделе.       —Может быть мы с тобой как нибудь встретимся? Когда ты будешь не на работе…у тебя же есть выходные? – спросил он, одеваясь.       —Зачем тебе?       —Ну не знаю…просто…в кино сходим…–ляпнул он первое что пришло в голову. Нина посмотрела на него с изумлением.       —Милый, ты что, меня зовешь на свидание?       —А ты на свидания не ходишь? –ловко перевел вопрос он.       —У меня на это нет сил да и времени. Хотя с тобой бы я может бы б и сходила…– она засмеялась. – Знаешь, я не помню когда последний раз кончала с клиентом… Пока он одевался, она расчесывала волосы и курила, сидя у зеркала. И Пьер вдруг подумал, что ему интересно узнать ее. Как странно, что Вивьен такое желание у него после того, как он получил от нее то что хотел, больше не вызывала.       —Так и не скажешь, как зовут тебя на самом деле? – обратился он к девушке, уже почти стоя в дверях. Она обернулась и он запомнил ее вот такой. Улыбающейся в окружении орхидей.       —Нина — мое настоящее имя.       —Я это запомню. Я приду еще...скоро. Он не пришел. Иногда, уже позже, когда ему случалось засыпать одному, Пьер вспоминал Нину и представлял, что на следующие выходные он заглянет в бордель и они увидятся. Она на этот раз расскажет ему про себя и сыграет Вертинского на пианино. А он возможно даже уговорит бросить ее низкое ремесло. И как-то Ришар Анакреон упомянет ее в разговоре. «Она дочь русского эмигранта. Отец ее умер и у нее никого не осталось в Париже. Она хотела подзаработать немного денег в борделе и вернуться в Россию…глупышка верила, что сможет потом соскочить…она невероятно талантливая пианистка, но кокаин ее однажды погубит». Только спустя четыре года, уже живя вместе с Бернаром и остановившись проездом в Париже, Пьер, вдруг, поддавшись порыву, зашел в знакомый дом в Латинском квартале. Публичный дом мадам Элизы переживал не лучшие времена – правительство генерала де Голля объявило войну проституции, которая расцвела после войны, и борделям. Теперь они работали под прикрытием дешевого танцевального клуба. Пьера, конечно, никто не узнал и не вспомнил. Он спросил, работает ли здесь еще Нина, «которая играла на пианино». И услышал в ответ: «Нина больше не работает здесь. Она умерла два года назад. От туберкулеза.» Когда он вышел на улицу, то вспомнил, что в самом углу обшарпанной залы, которая давно требовала ремонта, стояло маленькое пианино. Пьер подумал, что оно, как осиротевший ребенок, потерявший родителя. И внезапно заплакал. Он мог тогда, в их единственный вечер, уговорить ее, убедить оставить работу в борделе. Откуда-то он был уверен, что непременно тогда смог бы это сделать. Между ними двумя что-то особенное все-таки было. Он мог бы спасти ее, но не спас. Проходя мимо цветочного рынка, молодой человек купил белую орхидею в горшочке. Он только теперь вспомнил, почему орхидеи — его самые любимые цветы.