Серафина

Энжин совершенно не хочет думать о том, как сильно заебался, и однозначно потребует у Корвуса премию за эту неделю мучений. Он вёл машину двадцать часов без перерыва, объезжая горы сраного непредсказуемого хлама и иногда сдуру на них наезжая. Пост сдал — пост принял. Вон он, Грис, едет бодрячком и шутит шутки, хотя провёл за рулём раза в два больше времени. Как он, блять, живой до сих пор? Может, он на каких-то стимуляторах сидит? Говорят же, в тихом омуте дохрена чего водится. Ну это полный бред, учитывая, как сильно Грис ненавидит наркоту. Энжину точно надо проспаться. Вот приедет Энжин домой и пролежит на кровати целые сутки. Перед этим бы помыться, обожраться и нажраться — единственно верная формула крепкого сна. Как же ему, сука, хочется спать... Вселенная была на его стороне. Он просто задрых, прижавшись лбом к пыльному стеклу, и не просыпался до самого прибытия в город. Всё ещё удивляет, как при его бессоннице он так легко вырубается во время поездок с Грисом. Будто чей-то нудный пиздёж, гул двигателя и тряска по вечно кривой дороге лучше домашней мягкой постели. Ну, Энжин уже давно принял тот факт, что дело тут вовсе не в них. Его разбудил скрип тормозов, сопровождающийся подозрительным запахом гари. Надо будет сказать, чтобы механики посмотрели... О, уже городская дорога. — Вот это я поспал. Мы где? — Доброе утро! Как раз почти доехали, — и какого хера Грис до сих пор такой бодрый?! — Заебок, — у Энжина не в тему урчит живот, — А то я щас от голода сдохну. — Хах! Как и все здесь. Грис бросает быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Уголок его рта дёргается. Улыбка или сочувствие? Энжин медленно обводит салон глазами, оценивая состояние всех пассажиров. Рудо дрыхнет с открытым ртом, уткнувшись лбом в стекло. Сколько он уже в отрубе? Рию, напротив, не спит. Скрутилась калачиком у окна, обхватив колени руками с ободранными костяшками пальцев. Она машет рукой Энжину. С ней всё в порядке. Про Занку... и говорить нечего. Только на всех порах гнать до базы. Хорошо, что он спит все эти два дня. Сильный парень, прорвётся. Помятые, грязные и уставшие, они выглядят точно похуже него. Да и пахнут соответствующе: потом, пылью и чем-то сладковато-кислым. — Кстати, мне в красках описали, как вы... Чуть не умерли на границе, да?.. В теле мутированной мусорной твари, — то, как в масштабах общего пиздеца Грис умудряется выстраивать эти аккуратные фразы, Энжин находит забавным, — Да уж, это звучит... В салоне на секунду становится тише. Даже Занка, кажется, на миг прерывает свой тяжёлый сон. — Ебануто, — сам Энжин никогда изящным подбором слов не отличался. Он произносит это с уставшим выдохом, как обычный факт. Грис на секунду поворачивается к нему лицом и слишком тепло улыбается. — Именно. А что было до этого, ребята сказали спросить у тебя. Расскажешь? Вы видели эти глаза? Они такие: «Ты можешь рассказать нам всё, Энжин!» «Доверься нам, Энжин!» И как такому отказывать? — Один большой сюжет для сатиры, если коротко, — он повторно проверяет самого пострадавшего среди них, лениво бросая взгляд на Занку, который тревожно спит, укутавшись в плащ, — Ну, для Занки, скорее, трагикомедия. А у Рию будет психологический хоррор. Да, Рию? Он знает, что давит, и делает это специально. Ловит её виноватый взгляд в зеркале заднего вида. Она не отвечает, лишь чуть заметнее сжимается в своём кресле. Грис осуждающе косится на него, чуть нахмуривая брови, и тут же переводит тему. Ему никогда не нравились его методы наставничества. Или обучения. Или воспитания. Или всё в одном, опционально. — А подробнее? Расскажешь? — Грис поворачивает голову в его сторону и смотрит этими своими глазами. Нет, ну вы видели эти глаза? «Расскажи нам страшилку на ночь, Энжи!» Вот как такому, блять, отказывать?! Аж сердце ёкает. Лучше бы это была аритмия. — Бля, Грис, расскажу, конечно, — Энжин сдаётся, и от этого звучит почти зло, — Но на трезвую я об этом думать не хочу, — он отворачивается к окну на вид знакомого района, лишь бы не видеть эту ожидающую улыбку, — У моей башки вообще передоз. Лопнет, будешь салон от моих мозгов вычищать. Грис неловко усмехается и кивает, привычным жестом сжимая руль со слезающей краской. — Понял. В бар тогда? — Мысли читаешь. — Тогда заедем в бар. А! Только дети не пьют! Он клянётся, что услышал разочарованные вздохи спящих. А ещё — короткий, едва уловимый фырк Рию. ...Фу, блять, как же у них из их ртов воняет, аж до пассажирского доносится! Да и не только изо ртов. Да и не только у них. — Сначала бы на базу, помыться и почистить зубы. В срочном порядке. — Амбре от вас всех роскошное, это правда, — Грис говорит это беззлобно, с какой-то усталой нежностью, — За два дня на всю жизнь надышался, — он приоткрывает окно, впуская внутрь поток относительно чистого воздуха. Энжин усиленно старается к себе не принюхиваться и не думать о том, что от него всё это время воняло. Грис дышал этим дерьмом двое суток с лишним. И ни слова упрёка, ни одного. Бедный Грис. Хороший Грис. Машина с глухим стуком останавливается на обочине, шины чуть пробуксовывают в рыхлой пыли у края дороги. От тачки реально пахнет какой-то гарью... Похуй, разберутся потом. Боже, они наконец-то дома. Энжин с облегчением выдыхает скопившуюся усталость. Грис, как истинный джентльмен, с лёгким поклоном открывает девушке дверь. Рию же просто вываливается наружу, будто её выплюнуло. Ну, леди. А заебавшемуся Энжину дверь открыть никто не хочет?.. Он выходит из машины, растягивая онемевшие ноги, и опирается на капот. — Всё, приехали! — Грис трижды хлопает ладонью по крыше, пробуждая спящих, — Встречаемся тут же через полчаса! — Полчаса слишком мало, чтобы нормально помыться! — Рию подбегает к нему и хватает за рукав, задирая голову. Кто-то, по всей видимости, научил её тактике «хлопай глазками, и мужики сделают для тебя всё,» — Давайте через часик? Хочу отмыться не только от грязи, но и этого... говёного запаха! Ну нихуя себе, через часик он сдохнет! — А жрать хочешь? — тактика не учла обстоятельство в виде Энжина. — Очень хочу! Злого... — Вот и драпай мыться. Ныть не будешь, уложишься в полчаса и перестанешь вонять. Заебавшегося... — Ты злюка! Воняющего... — Я самый злючный злюка из самых злючных злюк. Шуруй уже! И очень голодного Энжина. Он провожает её взглядом, а затем тяжело выдыхает. Потягивается, с хрустом разминая затёкшую шею. Да уж, жёсткие сидения рабочих вездеходов не созданы для комфорта. Сейчас бы на кровать... А лучше на массаж. Хотя нет, лучше всего будет, несомненно, душ. Желательно с нормальным напором, чтобы получилось вместе с грязью смыть это отвратительное ощущение бесконечной дороги. Но все неприятные факторы перекрывает один огромнейший плюс — Энжин просто потрясающе выспался. Он переводит взгляд на Гриса и кивает головой. — Грис, я охеренно поспал, руки твои целовал! — говорит это с экспрессией, выделяя каждое слово, и показывает ему большой палец вверх. — Хах! Иди давай, ты пахнешь не лучше других, — Грис хлопает его по плечу. Грис слишком тепло улыбается, Энжин уже это упоминал? Энжин идёт ко входу на базу, волоча ноги и всё ещё мечтая о трёх самых простых вещах: помыться, обожраться и нажраться. Где-то за его спиной бредёт сонный Рудо, а Грис помогает Занке добраться до лазарета. О, как же прекрасен контрастный душ! Струи ледяной, практически шпарящей воды... ...И священное бухло! — ...Что-что? Как-как вас разделило, говоришь? — Грис постоянно переспрашивает, потому что уже пьян и тупит, или потому что в произошедшее настолько сложно поверить? — Смыло мусором нас. По разным частям этой твари. — Мусором?.. — Прикинь. Реально, просто кучей мусора. — Я в шоке. Энжин усмехается с цензурности этой реакции. — А я был в ахуе. Но решил смириться с реальностью и прокатился по нему на зонте. — Молодец, очередная история в твою копилку абсурда, — он опрокидывает в себя ещё один шот, — Что дальше? Эти шоты, коктейли и другие смеси из всего, что пьётся, Энжин никогда не понимал. Полная херня. У него всё просто — несколько литров безвкусного пива и ещё по одной. — Они планировали разобраться с нами по отдельности, поэтому разделили нас примерно по парам со своими дарителями. Рудо остался с тем ёбнутым, у которого секса не было лет тридцать, — Энжин пьян настолько, что всё ещё может произносить длинные предложения, но не контролировать свой язык, — Рию попалась бешеная баба со взрывающимися волосами. Занке достался тот чёрный гном под тяжёлыми. На кортексе вот точно сидит. А ещё что юзает, интересно? Со мной поделится? — У тебя с этим точно проблем нет. — Вот не начинай. К Бро с Дием отправился безрукий дед. Ну, как безрукий... Ещё как рукий, — о, пошла жара, выдуманные слова, — Рук у него было много. — И куда они таким составом?.. — Ну, дед реально прикольный, я бы с ним побухал. Он бы сейчас и с мусорной тварью побухал, если честно. Налил бы ей какого-нибудь ядрёного самогона, чтоб сдохла потом. Хотя от этого они явно не умирают. Выпил бы с ней на брудершафт. Вот настолько заебался. Грис упирается щекой в кулак с задумчивым выражением лица, пытаясь что-то вспомнить. Его взгляд застывает на трещине в столе, заполненной засохшим воском. — Погоди... — он медленно отрывает взгляд от стола, и его глаза, затуманенные алкоголем, находят Энжина, — А с Гитой что? Про Гиту-то Энжин и забыл. Хотя когда услышал её восторженный рассказ, так ржал, чуть не обоссался. В воздухе повисает вопрос, наивный и прямой. У Энжина созревает отличный план. — Гите достался таракан. Он замолкает, давая словам осесть, и делает глубокий глоток пива, прикрывает улыбку краем кружки, типо смакуя горьковатый вкус и тяжёлую правду. — Таракан, — повторяет Грис, не понимая. — Таракан, — Энжин кивает, ставит кружку с глухим стуком и медленно вытирает губы тыльной стороной ладони, растягивая момент. Расширяет глаза, делает преувеличенно-серьёзное лицо. «Расскажи нам страшилку на ночь, Энжи!» — Пиздец огромный. Мерзкий. Размером с её голову. Он шевелил усами... — он водит собственными пальцами перед своим лицом, — ...и, наверное, думал свои гадкие тараканьи мысли. Делает паузу. Театральную, выверенную. Даёт Грису представить. Видит, как тот медленно обрабатывает информацию, как его лицо проходит все стадии принятия неизбежного. И в самый последний момент, ровно за секунду до того, как Грис найдёт нужные слова... — Шутка, — говорит он спокойным, невозмутимым тоном, отхлёбывая пиво, — Там был обычный таракан. Ну, может, чуть крупнее обычного. Пауза теперь уже настоящая. Грис замирает с полуоткрытым ртом. Что же там происходит в замедленном алкоголем мозгу? На лице вот чистейшая, неподдельная растерянность. Энжин очень любит издеваться над пьяным Грисом. — Бедная Гита, — выдыхает он наконец, но Энжин слышит, что в его голосе нет уверенности. — Бедная? — Энжин фыркает, — Мы все были бы рады таракану вместо тех ебанутых! — Она же ребёнок! Ей явно обидно, что у других были достойные соперники, а у неё... Таракан. Он произносит последнее слово с такой обречённой серьезностью, что Энжину снова хочется ржать. Если Грис в кондициях — мастер спорта по сердобольности, то Энжин в кондициях... — Ты переоцениваешь критическое мышление Гиты и её способности к анализу. Она же тупая, как пробка. ...Как Энжин в квадрате. Не очень приятное уравнение. — О... Ты ужасен, Энжи, — Грис неодобряюще качает головой. — Ну, не повезло такой родиться, что сказать. Да и вообще, ей самой до лампочки, — он пожимает плечами, — По дороге, пока ты дрых, она мне все уши прожужжала, как было интересно играть с тараканом в догонялки. — Оу... — уголки его губ всё же подрагивают. Битва с улыбкой проиграна. Энжин делает несколько глотков из своей кружки, почти допивая до конца. — А про достойных соперников. Мой, например, стоял и пялился на меня минут тридцать с кислым еблом. — Чего?.. У Гриса, тянущего к своему рту очередную стопку, рука застывает в воздухе, и эта стопка замирает ровно в сантиметре от губ. Хотя, почему ровно? Энжин не мерил... Расслабленное лицо Гриса сменяется выражением полного недоумения. Эта реакция пробирает Энжина на дикий, неконтролируемый ржач. Бля, какой же он угарный, когда бухой! — Да чё ты смеёшься?! — Грис кричит, но возмущение его фальшивое, насквозь пропитанное растерянностью. — Ты пиздец смешной! — Энжин выдыхает сквозь смех, едва выговаривая слова. — Я ничего не сделал! — Да у тебя на лице всё написано! — очередной приступ смеха сотрясает его, он стучит кулаком по столу, — Ёб... Погоди... Я щас задохнусь... Энжин делает пару глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Допивает свою кружку и машет официанту, тощему пареньку с какой-то тупой татухой на предплечье, чтобы добавил ещё. — Так... Чё я говорил? — он проводит ладонью по лицу, смахивая остатки слёз и пытаясь собрать рассыпавшиеся мысли. — Твой соперник пялился на тебя полчаса, — Грис повторяет это медленно, с расстановкой, будто проверяя, не ослышался ли. Грис ложится на стол, делая из своего локтя подушку. Смотрит на него снизу вверх. Пристально так. Ждёт продолжения рассказа. Слушает внимательно, медленно моргая. Ну... вы видели эти глаза? Энжину требуется секунд десять, чтобы перестать залипать. — Так... Мой соперник, да! У него имя пиздец тупое, Фу. Грис моргает несколько раз. — Фу? — Фу. Водит пальцем по очередному шоту, рисуя на запотевшем стекле бессмысленную загогулину, задумчиво поджимает губы и качает головой. — Родители его, — о-о-о, он пытается не заржать! — Явно не любили. — Пхах, бля! — Энжин фыркает, — Какой ты жестокий, оказывается! — Ну правда же. Кто так ребёнка называет? — Грис садится, чтобы возмущённо взмахнуть руками. Логично. Энжина, судя по имени, тоже не любили. Хотя он и так не сомневался. Грис выпивает ещё одну стопку. Подпирает щеку рукой. — И что, вы просто стояли и смотрели друг на друга? Продолжает смотреть на Энжина этими своими глазами. Энжин очень старается на этот взгляд не залипнуть. — Ау? Энж? ...Не залипнуть, видимо, не получилось. Энжин сглатывает застывший в горле ком. — Ну, мы поболтали. Он сказал напасть на него первым, а я не напал, и он разнылся. Плакался, что может только приказов чьих-то слушаться, — он присвистывает и играет бровями, — Мне такое, конечно, было бы интересно, но он выглядел лет на двенадцать, поэтому у меня слегка поубавился интерес. Грис закатывает глаза и отчаянно стонет. Звук получается глухим, утопающим в общем гуле бара, но от этого не менее выразительным. — Ты ужасен, Энж... Иногда как скажешь что-то такое, от чего волосы дыбом. Энжин злобно хихикает. Это осуждающее выражение лица — отдельная причина шутить отвратительные шутки. Он делает глоток пива и закусывает каким-то вяленым мясом неясного происхождения, продолжая говорить с набитым ртом. — Потом он сказал, что мы внутри мусорной твари. Продолжение ты знаешь. Грис пьяно кивает и тоже пробует закуску. Жуёт медленно, вдумчиво. Фатальная ошибка. — Фу, ну и дрянь, — у Гриса лицо такое, будто он только что пережил предательство. Мясо из ближайшего задрипанного бара, как ты посмело поступить так с нами! — Эту хрень лучше сразу глотать, — хрипит Энжин, запивая пивом, — Иначе потом блевать пойдёшь. — На трезвую я бы это не ел. — Я тоже. Они съедают эту тарелку до конца. Грис первым нарушает молчание, вертя пустую стопку в руках. Тяжелый взгляд упирается в поверхность стола. — Знаешь, этот огромный мусорный зверь, созданный человеком... Не нравится мне, что в последнее время таких странных вещей всё больше и больше, — он говорит медленно, подбирая слова с пьяной тщательностью, — Даже стабильные зоны начали «шевелиться». Будто сам мусор ожил. Энжин улавливает напряжение, охватившее Гриса. Сука, как же жаль, что для полного отключения мозга требуется слишком много алкоголя. А сейчас избавить его от сраной тревоги помогло бы только это. Энжин тяжело вздыхает. Вздох выходит грубым, разорванным. Он достает из кармана зажигалку со смятой пачкой сигарет. Сигарета спасает его всегда. — У нас небесник с небес свалился и не сдох, после этого сложно чем-то удивить. — Это да, — согласие Гриса звучит как-то пусто. То, что в последнее время всё резко стало идти через жопу, напрягает даже Энжина, давно махнувшего рукой на логику этого мира. Он достаёт сигарету из пачки. Ладно, люди. У вандалов и прочих более незначительных преступников интерес спровоцировало появление небесника. Зажигалка поджигается со второго раза. Но сам Рудо, выживший непонятно как? Какой-то ебучий ангел, который переносит людей через границу? Да даже эта аномальная буря? Энжин закуривает третью по счёту сигарету за этот вечер. Увольте, пожалуйста. Лёгкие наполняет едкий дым. Густой, знакомый, желанный. — Как думаешь, это началось из-за Рудо, или Рудо тоже является последствием? — Грис наконец-то смотрит на него. Лучше бы не смотрел. Не таким грустным взглядом. Хочется либо обнять, либо наорать. Лишь бы перестал так смотреть. Энжин выдыхает в сторону, потому что он помнит, что Грису неприятно, когда дымят ему в лицо. — Рудо мог свалиться без причины, до этого тоже тела небесников находили, пускай и редко, — он делает новую затяжку, намного более глубокую, — Но выжить после этого? Нет. Так что первый вариант вообще не вариант. Рудо — не причина. Рудо — симптом. Сигарета спасает его всегда. Помогает выдержать даже взгляд этих глаз. Но сегодня она явно справляется плохо. — Глупый вопрос я задал, — Грис, пожалуйста, перестань так смотреть. Перестань смотреть так, будто Энжин знает ответ. Будто кто-то вообще его знает. — Ты спросил, потому что хотел услышать, что Рудо не виноват. — Меня просто... Пугает то, что мы не знаем причину происходящего, — он трёт свой рот ладонью, словно стирая сказанные слова, и хмурит брови, — Это не даёт права обвинять невиновного. Обычная человеческая потребность — искать объяснение. Неизвестность всегда пугает людей больше всего. Даже таких, как Грис, которые правда верят в высшую справедливость. — Ты просто пьян, Грис. — Меня пугают собственные мысли. — Скажу тебе честно, — затяжка глубже, до самого упора, — когда я в первый раз его увидел, я сам подумал, что лучшим решением будет его убить. Быстро. Чисто. Без проблем. Грис смотрит на него с облегчением, но тут же одёргивает себя и, как обычно, неодобрительно хмурится. — Ты ужасен, Энжин. — Ты сам подумал об этом, — говорит Энжин тихим и вкрадчивым тоном. Обычная человеческая потребность — врать себе о собственных мыслях и чувствах. Особенно когда эти мысли ужасны. — Он же ещё ребёнок. Энжин усмехается и снисходительно улыбается. Как наивно. Добро. Сказочно. Грис же у нас очень добрый. — Твоя правда. Поэтому он и жив сейчас, — он делает финальную затяжку, сигарета шипит, сгорая до фильтра, и тушит её об пепельницу, — Ох уж эти дети... От них слишком много проблем. Проблемы требуют решений, но решений у них нет и никогда не было. В его голове, как на складе, стоят ящики с надписью «Варианты». Все запечатаны. Все с одинаковым штампом: «Хуёвый». Он давно перестал их открывать. Грис мгновенно меняется в лице — самый действенный способ изменить его настроение, это заговорить о ребятишках. Он подпирает щеку ладонью и внимательно, с загадочной ухмылкой, смотрит на Энжина. — Ты сейчас звучал прямо на свой возраст. Тебе же скоро тридцать? Если бы Энжин сейчас пил, он точно бы подавился. Желательно и удавился. — Не-не-не, блять, ты чё?! — он крутит пальцем у виска, — Ещё не тридцать! — Это число всё ближе и ближе... — произносит это Грис с такой широкой улыбкой, что хочется запечатлеть её на фото, спрятать снимок в карман и носить с собой как талисман до самой смерти. — Да завали! — Энжин взмахивает рукой и отворачивается от него. ...Лучше бы не отворачивался. — Бля, я передумал, пусть мне будет тридцать. Это лучше, чем пятнадцать. Энжину после увиденного срочно требуется ещё одна банка пива, а желательно несколько. — Ха-ха-ха! А что плохого? Энжин показывает пальцем на открывшуюся картину, строит трагичное лицо и качает головой в отрицании, не забывая пару раз стукнуть кулаком по столу. Грис смотрит в ту же сторону и усмехается. У Рию с Рудо там своя атмосфера. Девочка на нём чуть ли не висит, всё теребит-теребит-теребит его волосы. Ещё и шепчет что-то на ухо, пока бедный парень теряет дар речи. — Они милые, — да уж, Грис превращается в совершенно другого человека, когда речь касается детей. — Да ну нахуй. У Рудо аж ручки дрожат. Вот насколько бледный как призрак Рудо может покраснеть? Ого... Кажется, процесс пошёл не только на лице. — Ты посмотри, он обкончается щас, в него женщина тыкнула, — Энжин произносит это с отстранённым, научным интересом. Занимательные брачные игры. — Боже, не говори об этом, — Грис в своей привычной манере закатывает глаза. — Ну а что? Это же правда! Я в эти годы согласился бы и кружку выебать. — Ты ужасен, Энжи... — кажется, ещё чуть-чуть и Грис его стукнет. — У тебя будто не было такого, — он закуривает четвёртую сигарету. Теперь Рию точно висит на этом бедняге. Что там происходит вообще? Почему все ржут? Нет-нет-нет-нет-нет, блять! Отмена! Энжин совершенно не хочет знать. Его мозг и так перегружен. Места для подростковых драм в нём точно не осталось. — Я тебя и кружку теперь никогда не развижу... — Грис стонет, упираясь лбом в ладонь, и его плечи вздрагивают то ли от смеха, то ли от отчаяния. — Супер, лежи и представляй по ночам, — Энжин цокает языком и одобрительно кивает. Грис ничего не отвечает. Энжин ничего не добавляет. Последняя фраза растворяется во внезапной тишине. Тишина... Неотъемлемая фаза любой пьянки. Каждый думает о своём: Энжин смотрит в потолок, Грис — на рябь в стакане. У Энжина отлично получается притворяться хорошим парнем. А вот Грис... С Грисом приятно даже молчать. С ним приятно даже, сука, молчать... Если бы Бог не обошёлся с ними так, Грис бы, без сомнений, следовал всем заповедям и посещал церковь по воскресеньям. Если бы здесь, среди ржавых алтарей наглухо отбитых культистов, вообще существовали церкви. Грис ведь, блять, даже в Бога верит. Энжин никогда не поймет. Он также никогда не поймёт, как в их проклятом мире вообще мог появиться Грис. Грис-Грис-Грис-Грис. От него воротит, как от самых паршивых сигарет, как от липкого пота после бессонной ночи. Как от сладковатой вони мусора, что настигает на пути домой и не выветривается сутками. Хочется ткнуть его мордой в грязь, в которой они все варились годами, и спросить: «Ну как, святой отец, Вас ещё не тошнит?» Захлестнуть его этой грязью с головой, чтобы он наконец задохнулся, как все. Чтобы перестал быть укором. Чтобы стало легче дышать. А он... А он кормит бездомных сирот. А он помнит дни рождения всех «отбросов». А он первый лезет разнимать драку. А он верит, блять, в добро. Искренне. И смотрит на тебя такими глазами, в которых нет ни капли той самой грязи. И ты понимаешь, что захлестнуть его можно. Но он не задохнётся. Он отплывёт, отряхнётся и протянет тебе руку. Снова. И нет от этого никакого спасения. С Грисом, блять, приятно даже молчать. Энжин зажимает пятую за вечер сигарету между пальцами. Раздаётся сухой щелчок зажигалки. — Слишком много куришь, Энж. Свет выхватывает из полумрака скулу, резкую линию брови, и насмешливый взгляд. Грис смотрит на детей. Энжин смотрит только на Гриса.