Я буду твоими глазами

Гук бежал по тёмным улицам, и с каждым шагом тепло дедушкиного домика выветривалось из него, сменяясь ледяной дрожью. Телефон в кармане молчал, но сообщение матери впилось под кожу: «Срочно домой, гадёныш». Он перечитывал его мысленно раз сто, и каждый раз внутри всё сжималось. Она не писала «сынок». Не спрашивала, где он. Даже не сделала вид, что волнуется. Просто «гадёныш». Значит, уже всё знает. Значит, звонили из школы. Или мать Сэма уже нажаловалась. Или директор. Да какая разница, ему по любому кабзда. Будет снова орать или игнорить? Второе хуже. Он вспомнил, как мать с ним неделю не разговаривала, когда он её любимую чашку разбил. И как он ни просил прощения, как ни извинялся — полный игнор, от которого было жутко, хотелось выть и биться головой о стену. Простила только тогда, когда он час простоял на коленях, вымаливая прощение. «А я же ещё и вещи в школе забыл, мне точно хана», — мысли долбились в черепную коробку, грозя пробить насквозь. Голова расскалывалась от них. Страх накатывал волнами паники. «Она меня возненавидит и никогда не простит. Или нет? Может, спрячет? Она же умная, придумает что-нибудь. А если там уже ждут люди из интерната? А если она меня сейчас вообще выгонит? Или нет?» — Он бежал, не успевая за собственными мыслями. Ноги несли его сами, хотя в голове билось: не ходи, беги обратно к деду, спрячься, исчезни. Но мать… Он не мог ей перечить. Она буквально вдолбила в него послушание. Дверь квартиры была не заперта. Гук толкнул её и замер. В прихожей горел тусклый свет. Пахло табаком — мать не курила дома никогда. Значит, курила сейчас, прямо на кухне, и дым тянуло в коридор. Он скинул кроссовки, повесил рюкзак на крючок и пошёл на свет. Мать сидела за кухонным столом. Перед ней стояла пепельница, полная окурков, и чашка с остывшим чаем. Она даже не обернулась на звук его шагов. Смотрела в стену, где обои уже совсем отошли. — Мам, — сказал Гук тихо. Мать одна, ни инспекции, ни полиции. Может, всё обойдётся? Он несмело сделал шаг. Она медленно повернула голову. Глаза красные, опухшие. Но взгляд такой чужой, пустой, будто она смотрела не на сына, а на пустое место. — Где был? — голос хриплый, без интонации. — Я… гулял. — Врёшь. Гук промолчал. Захотелось подбежать, обнять, разрыдаться и услышать в ответ: не плачь, я, всё улажу, всё будет хорошо. Мать встала. Медленно, тяжело, будто ей было сто лет. Подошла к нему, остановилась в шаге. И вдруг замахнулась. Пощёчина обожгла щёку. Гук даже не дёрнулся. Только сжал зубы. — Ты хоть понимаешь, что ты натворил? — зашипела она. — Мне звонили из школы. Ты напал на ученика. Сломал нос. Ты! Ты, которого я десять лет прятала, учила молчать, не высовываться! А ты что? Вмазал! Как последний уличный пёс! — Он меня предал, — выдавил Гук. — Он рассказал про меня директору. А я его спас! Я же ненарочно, так просто получилось. — А ты думал, он будет молчать? — мать засмеялась, и смех резанул по ушам. По тем самым большим, мягким, шерстяным, которыми хотелось похвастаться и услышать: красивые! — Ты думал, он примет тебя такого? Думал, вы будете дружить, как раньше? Идиот! Ты никто! Ты ошибка, которую я родила! Каждое слово било под дых, и было намного больнее, чем от пощёчины, но Гук не проронил ни звука. Стоял и слушал. — А я говорила! Я предупреждала, но тебе же плевать! Тебе плевать не только на свою жизнь, но и на родную мать! Гуку нечего было ответить. Она же и правда предупреждала. — Я собрала твои вещи, — сказала мать, выдыхаясь, не в силах больше кричать. — Завтра утром приедет машина. Повезут в интернат. Всё решено, документы подписаны. Гук поднял голову. — В интернат? — А ты думал, я буду тебя тут прятать дальше? После того, как ты засветился перед всей школой? Меня чуть не уволили, когда узнали, что я мать такого! — она ткнула пальцем ему в грудь. — Ты мне всю жизнь сломал, понял? Всю жизнь! И теперь я имею право пожить спокойно! Гук смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё замерзает. Ещё недавно, у деда, было тепло. Пирог, чай, разговоры. А здесь — лёд. — Я не поеду, — сказал он тихо, и голос сломался, как сухая ветка. Горло сжало спазмом, а голова закружилась — неужели мама правда так поступит? Вот просто так откажется и вычеркнет его из своей жизни? — Поедешь, — она сказала так спокойно, что захотелось взорваться и начать всё крушить, только не видеть её решительное спокойствие. — Нет! — он врервые закричал на мать. Во всё горло, отчаянно. — Нет! — Да куда ты денешься! — Не поеду. Я лучше под мостом сдохну. — Теперь и он был уверен. Правда, лучше утопиться, но не видеть, как его опять предают. Второй раз за день. Мать снова замахнулась, но Гук перехватил её руку. Сам не понял, как. Просто рука сама взлетела и сжала её запястье. Мать замерла. В её глазах мелькнул страх. Настоящий страх, словно перед ней стоял не он, её сын, а правда монстр, не воображаемый, а настоящий монстр. Вот значит как. Значит, она его правда таким считала. Гук отпустил. — Я не трону, — сказал он устало. — Не бойся. Она отшатнулась, прижалась к стене. — Ты… ты зверь, — выдохнула она. — Такой же, как твой отец. — А он был хороший, — сказал Гук. — Мне сегодня рассказали. Он человека спас. А ты говоришь — зверь. Мать побледнела. — Кто тебе сказал? — Старик один. Работает на станции у моста. Знал его. — Гук врал. Но ему почему-то было очень важно защитить отца. Важно знать, что он не порождение монстра. Мать молчала долго. Потом отвернулась, взяла сигарету, закурила трясущимися руками. — Иди в свою комнату, — сказала она в стену. — Завтра вставать рано. Гук пошёл. В комнате всё было, как всегда, но на стуле стояла спортивная сумка, забитая вещами. Он открыл — свитера, джинсы, его блокноты, карандаши, любимая толстовка с капюшоном. Мать даже не спросила, что брать. Просто собрала. Он осмотрел комнату, показавшуюся ему чужой, и лёг, глядя в потолок. За стеной мать всё курила. Иногда кашляла. Потом заплакала — тихо, сдавленно, чтобы он не слышал. Но Гук слышал. Он всегда всё слышал. Почему она плачет? Из-за сломанной жизни? Или из-за него, Чонгука? Жалко ли ей единственного сына или она вздохнёт с облегчением, что наконец от него избавилась? Он сегодня потерял двух единственных близких людей, они оба его предали, и от этого больно. Чертовски больно. А ещё страшно. Он теперь один и сам по себе, и совсем непонятно, что будет дальше. Он закрыл глаза и попытался представить завтрашний день. Интернат. Чужие. Такие же, как он, но чужие. Волки, лисы, может, ещё кто. И все будут смотреть, оценивать, решать: свой или чужой. А он просто хочет рисовать. И чтобы его не боялись. И быть своим. Как же он хочет быть таким же, как все! — Папа, — прошептал он в темноту. — Ты меня слышишь? Тишина. — Я не хочу быть зверем. Я просто хочу жить. За стеной мать закашлялась и затихла. Гук так и не уснул. Под утро он встал и подошёл к окну. Голова гудела, во рту было сухо. А ещё хотелось очнуться и… встать на четвереньки, выгнув спину. Он с трудом привычно поборол это желание. Даже наедине с собой он не хотел становиться зверем. За окном начинался серый, холодный рассвет. Где-то там, за рекой, был домик деда, тёплая печка и пироги. А здесь — только сумка с вещами и мать, которая боится своего сына. Он услышал шорох за дверью. Мать стояла на пороге, смотрела на него. В руках она держала кружку с чаем. — На, — сказала хрипло. — Попей перед дорогой. Гук взял кружку. Чай был сладкий, с мёдом. Мать стояла рядом и молчала. Гук тоже не знал, что сказать. Умолять не бросать его? Попытаться разжалобить? Но он знал, что не прокатит. Никогда не прокатывало. — Ты это… — начала она и запнулась. — Там, в интернате… не пропадёшь. Там такие же. Может, даже легче будет. Гук не ответил. Было ощущение, что она уговаривает не его, а саму себя. Она постояла ещё, потом развернулась и ушла. Чай остывал в руках. За окном засигналила машина. — Приехали, — сказала мать из коридора. Голос дрогнул. Гук осторожно поставил кружку, зачем-то следя, чтобы сильно не ударилась о столешницу. Неуклюже надел толстовку, деревянными руками натянул капюшон на голову и как-то отстраненно — будто даже привычно — спрятал уши, почему-то вспомнив аджосси с его «ухами красивыми» А мама так ничего про них и не сказала… «Интересно, они теперь навсегда или спрячутся?» — мелькнула мысль. Странно, он больше не испытывал страха. Только горькое разочарование. Вот так, в одно мгновение вся его жизнь рухнула и оказалась погребена под той самой бетонной стеной, которой он не дал раздавить Сэма. А может, надо было дать? Гук замотал головой. Ну уж нет. Вот тогда он бы точно стал монстром. А он не такой! И мать ещё узнает, что он не такой! Он докажет ей и всем докажет, всему миру докажет, что он не монстр! Он такой же человек! Она ещё передумает и заберёт его обратно, а он всё сделает, наизнанку вывернется, чтобы доказать, что он человек. Настоящий человек! У двери он обернулся. Мать стояла, вцепившись в косяк, и смотрела на него. В глазах ни злости, ни жалости. Что-то другое. Может, страх, а может, любовь, которую она так и не смогла показать. — Прощай, мам, — сказал Гук. И вышел, не дожидаясь ответа.