Я буду твоими глазами

Старая, явно повидавшая многое, пропахшая чужим потом и бензином машина удручала потрёпанным, откровенно убогим видом. Проржавевшая по низу дверь скрипуче хлопнула, а стёкла задребезжали, когда Чонгук уселся на заднее сиденье. Неужели нельзя проветрить? Неужели водителю норм? Гук сидел, вжавшись в угол, и смотрел в окно. Время словно специально растягивали, и дорога казалась бесконечной. Ноги сводило судорогой, настолько хотелось выбить дверь и убежать. В глазах темнело, картинка расплывалась, но он внимательно смотрел в окно, пытаясь запомнить дорогу. Зачем? Он сам не знал, но не мог смириться, что на этом всё, прежней жизни больше не будет. За стеклом проплывали серые многоэтажки, частные дома, лес, потом опять дома, но уже ниже, беднее, обшарпаннее. Водитель молчал. Ему было плевать. Чонгуку казалось, что всему миру было на него плевать. Он нащупал в кармане телефон с забитым дедушкиным номером. На всякий случай. А вдруг? А вдруг что? Сбежать? Куда? Мать уже подписала бумаги. Он теперь собственность государства. Машина свернула на грунтовку. За окном потянулся высокий забор из серого бетона, поверху виднелась колючая проволока. Он сглотнул. Горло пересохло. — Приехали, — сказал водитель и заглушил двигатель. Чонгук вышел. Ноги не слушались. Перед ним возвышалось серое, трёхэтажное здание с облупившейся краской и узкими окнами, похожими на бойницы. Где-то внутри лаяла собака. Или не собака. Из дверей вышел мужчина в форме охранника. Посмотрел на него без интереса, махнул рукой: — Заходи давай, не стой. Чонгук взял сумку и пошёл. Каждый шаг давался с трудом, будто ноги увязали в бетоне. Что его ждёт? На дом, милый дом — это точно не походило, скорее, на тюрьму для особо опасных. Неужели тут правда держат монстров, и он станет одним из них? И всё. Дороги обратно нет? Он никогда не станет нормальным? Чонгук медлил, словно боялся, что если сделает последний шаг и дверь за ним закроется, всё окончательно рухнет. Все мечты, надежды, желания. У него всё отнимут. И его самого не будет, его сделают монстром, и всё. Окончательно конец. Охраннику, видимо, надоело мёрзнуть на улице, ещё и дождь стал накрапывать. Он бесцеремонно толкнул его в спину, и тот оказался внутри. Дверь с грохотом захлопнулась. Чонгук машинально закрыл уши руками. Слишком громко, до боли громко. Внутри так воняло хлоркой, аж нос зачесался. Стены выкрашены зелёной краской до половины, выше — грязно-белая побелка. Лампы под потолком мигали, и от этого казалось, что коридор бесконечный. Чонгук оцепенел, забывая, как сделать вдох. Неужели он это заслужил? Неужели он тут и сгинет? Охранник опять пнул в спину, мол, не стой на пороге, и Чонгук, еле передвигая ногами, пошёл вперёд. Мужчина довёл его до какой-то двери, постучал и пропустил его внутрь. В маленьком кабинете за столом, заваленном бумагами, сидела полная женщина в очках, с гладко зачёсанными седыми волосами. Она подняла голову, оглядела его с ног до головы, задержалась взглядом на капюшоне. — Сними, — сказала она. Он не двинулся. На него накатило какое-то странное отупение. Звуки в уши просачивались, а до мозга доходили словно через толщу ваты. — Я сказала, сними капюшон. Здесь не школа для людей. Здесь все свои. Что прячешь? Чонгук медленно стянул капюшон. Уши тут же встали торчком, будто специально хотели показаться во всей красе. Женщина хмыкнула. — Из семейства кошачьих, значит. Метис? — Метис, — выдавил Гук. — Отец был котом. — Ясно. — Она что-то записала в толстой тетради. — Будешь жить в третьем корпусе. Это общежитие для старших. Тебе… сколько? — Восемнадцатый год. — Чонгук словно находился на приёмке товара, где товаром оказался он сам, настолько спокойно, равнодушно его расспрашивали. Интересно, а если он сейчас зарычит и когти с клыками выпустит, она удивится? Жаль, он не научился это контролировать, а то бы проверил. — Значит, старший. — Она снова записала. — Правила знаешь? — Нет. — Подъём в семь, отбой в десять. Завтрак, обед, ужин по расписанию. Уроки с девяти до трёх. Потом свободное время, но с территории не выходить. Самоволка — карцер. Драки — карцер. Неподчинение — карцер. Понял? Гук кивнул. — Я не слышу. — Понял. — Вот и молодец. — Она протянула ему бумажку. — Третий этаж, комната 314. Соседей пока нет, будешь один. Вещи оставишь и спускайся в столовую, обед скоро. Ты теперь на государственном обеспечении, мальчик. Будешь жить, учиться, может, даже профессию получишь. Если повезёт. Иди. Гук не спросил, что значит «если повезёт». Испугался ответа. Он взял бумажку и вышел. В длинных пустых коридорах где-то хлопали двери, слышались голоса, но никого не было видно. Может, это шанс сбежать? Только куда? Он поднялся на третий этаж, нашёл 314-ю. Дверь не запиралась. И как он будет тут жить? Каждый сможет зайти в любое время. А переодеваться как? А в туалет? Тут что, один туалет на всех? В комнате его нет. А вещи? Просто оставить тут? Ага, а потом вернётся и половины нет. Хотя у него и ценного-то ничего нет, только блокнот с рисунками и карандаши. Ну и телефон, но его он фиг оставит. В кармане надёжнее. Внутри оказалось ещё хуже, чем он представлял. Узкая комната на двоих, но вторая койка пустовала. Окно выходило на забор. И на нём — встроенная решётка. Решётка! Словно он и правда зверь. Странно, что ещё ошейник не надели. Или просто не успели? У стены стоял шкаф, весь в царапинах. Койка продавленная, пружины скрипели и впивались, если просто сесть. Пахло сыростью и старыми вещами. Чонгук бросил сумку на пол, сел на кровать и закрыл глаза. За что? Кто виноват и что теперь делать? Извечный вопрос, прям по классику. Ответа не было. Отупение помогало, словно он уже смирился с неизбежностью. Чувства, тусклые, как и звуки, тоже проходили словно сквозь толщу ваты. Нужно просто потерпеть, немного потерпеть, а потом всё наладится. Мама заберёт его, поймёт, что он не монстр и заберёт. Нужно просто потерпеть. Он посидел так минут пять, уговаривая себя, потом встал и пошёл искать столовую. Столовая оказалась внизу, в конце главного коридора. Он услышал её раньше, чем увидел: гул голосов, звон посуды, смех, звучащий странно для такого места. Он толкнул дверь и замер. В столовой находилось человек пятьдесят. Они сидели за длинными столами, ели, разговаривали, смеялись. Обычная столовая. Обычные подростки. Но стоило ему войти, и звук словно выключили. Гул стих. Головы повернулись. И на него уставились десятки глаз. Разных: карие, голубые, зелёные, жёлтые, с вертикальными зрачками, с круглыми. И уши. Самые разные: лисьи, волчьи, заячьи, чьи-то ещё, незнакомые. Гук почувствовал, как его собственные уши прижались к голове сами собой. Пальцы сжались в кулаки. Он заставил себя сделать шаг. Потом ещё один. Кто-то хмыкнул. Кто-то шепнул соседу. Гул пополз снова, но теперь в нём слышались смешки. Он на негнущихся ногах, с неестественно ровной спиной поковылял к раздаче и взял поднос с какой-то кашей и котлетой, огляделся в поисках места. Уши прижались. В горле пересохло, а ладони начали противно потеть. Он видел свободные места, но ни одного с краю. Пришлось выбрать самый дальний стол, у стены, и сесть лицом к залу. Взял ложку, попробовал кашу. Она оказалась безвкусной, резиновой. Котлета пахла непонятно чем. Да, не мамины — мясные, мягкие, которые таяли во рту. От мыслей о домашней еде рот наполнился слюной, а в животе заурчало. Он же после дедушкиного пирога больше ничего и не ел. Он огляделся. Лис заметил сразу: они яркие, сидели большой кучей, уши торчали, хвосты мелькали, не спутаешь. Барсуки — в углу, тоже с ушами, с полосками на головах. Мышиные — вообще мелкие, серые, с длинными хвостами, которые они прятали под скамейки. А потом он увидел их. За центральным столом, на лучших местах, сидели шестеро. И у них не было ушей. Гук замер с ложкой у рта. Они выглядели как люди. Самые обычные люди, каких полно на улице. Ни меха, ни хвостов, ни звериных морд. Просто парни. Обычные парни. Но что-то в них было не так. Гук всмотрелся. Тот, что сидел во главе стола, с иссиня-чёрными волнистыми волосами, откинутыми назад, — он двигался не как человек. Даже когда просто тянулся за хлебом, в этом движении чувствовалась такая плавность, текучесть, будто он экономил каждую каплю силы. Хищник. Гук вдруг понял это отчётливо, хоть и не мог объяснить словами. Хищник в облике человека. Рядом с ним сидел серый. Парень с наглой рожей и коротко стриженными волосами. Он громко смеялся, запрокидывая голову, и когда смеялся, Гук заметил клыки. Не такие, как у него самого: мелкие, кошачьи, которые можно спрятать. А настоящие, длинные, хищные клыки, которые явно торчали, когда тот широко открывал рот. Ещё один — с тёмно-серой шерстью на загривке. Жёсткие, короткие волосы спускались с затылка на шею и уходили куда-то под футболку. Но особенно Гука удивили глаза. Жёлтые. Не карие, не зелёные — именно жёлтые, с вертикальными зрачками, которые сужались и расширялись, когда они переводили взгляд с предмета на предмет. — Это волки, — прошептал кто-то сзади. Гук обернулся — рядом стояла маленькая девочка с лисьими ушами. «Шпионить за мной её послали, что ли?» Она тоже смотрела на центральный стол. — Настоящие оборотни. Не гибриды, как мы. Они могут в волка оборачиваться. Полностью. Гук сглотнул. — А почему у них ушей нет? — Потому что они не гибриды, — повторила мелкая, с интонацией: ты идиот или идиот? — У них два облика. Человек и волк. Когда в человеческом — они выглядят, как люди. Только глаза выдают. И клыки, — начала она ему объяснять, как маленькому. — И то, как они двигаются. — Она поёжилась. — Их лучше не злить. Чонгук снова посмотрел на центральный стол. Волки ели. Много, жадно, с хрустом разгрызая кости (у них почему-то были куриные ноги, а не котлеты), облизывая пальцы. Между ними витала какая-то особая тёплая атмосфера, сразу понятно, что тут свои. Они толкали друг друга локтями, перебрасывались шутками, и в этом не было злобы, они словно мерялись силой, но понарошку, но так, чтобы другие видели — они сила. Сила стаи. Гук смотрел на них и чувствовал, как в груди разливается что-то тягучее, сладкое и горькое одновременно. Вот оно. Вот как это бывает. Когда ты свой. Когда тебя не боятся. Когда можно быть собой, и никто не шарахнется. Когда тебя принимают. И ему нестерпимо захотелось туда, к ним. Тот, что крупнее других, с выступающими под облегающей футболкой мышцами, с чёрными волосами, сидел чуть поодаль от остальных, но явно во главе. Он не участвовал в общей толкотне, только краем глаза следил за своими. Иногда уголок его губ дёргался в усмешке, когда серый слишком громко ржал над какой-то шуткой. Он был красив. Так красивы бывают хищники — невероятной, опасной, притягательной красотой, от которой холодеет спина, и хочется смотреть ещё. Гук смотрел. — Тэхён, — шепнула мелкая. — Его Тэхён зовут. Вожак. «Вожака зовут Тэхён, надо запомнить». Тот будто почувствовал взгляд и медленно повернул голову. Гук уткнулся в тарелку, но было поздно. Он видел, как Тэхён смотрел на него — спокойно, холодно, будто изучал. Без интереса и злобы. Просто фиксировал: новенький. Кот. Мелочь. Потом Тэхён отвернулся. Гук выдохнул. Оказывается, он не дышал. Гук, испугавшись, отвёл взгляд и сделал вид, что внимательно рассматривает другие столы. Лисы, от которых в глазах рябило, занимали целый стол. Два барсука примостились в углу, нахохлившись. Но котов не было. Ни одного. Теперь уже Гук на самом деле внимательно обвёл взглядом всю столовую. Вглядывался в лица, в уши, в хвосты. Лисы. Волки. Барсуки. Непонятный парень с ними. Енот? Кажется, енот. Ни одного кота. Он здесь один. Сердце ухнуло куда-то вниз. Он хотел бы находиться среди своих. Очень хотел. Десять лет он чувствовал себя чужим среди людей. И вот он попал туда, где все гибриды. Где все понимают, каково это — прятаться, бояться, быть не такими. Но он всё равно чужой. Потому что котов нет. Чонгук сидел и смотрел на оборотней. Они казались такими сильными, уверенными. Если бы он смог стать своим для них… Если бы они приняли его… Он сам не понял, как встал и зашагал к центральному столу. — Извините, — сказал он. Голос прозвучал тихо, почти жалко. — Можно я тут сяду? Я новенький. Разговоры за столом стихли. Волки уставились на него. Шесть пар жёлтых глаз — холодных, насмешливых, оценивающих. Гук почувствовал, как под их взглядами холодеет спина. Тот, что сидел во главе стола, с иссиня-чёрными волнистыми волосами, острыми скулами и тяжёлым, немигающим взглядом, медленно отложил ложку. — Ты кто? — спросил он. Голос низкий, спокойный, но от него мурашки побежали по позвоночнику. — Я Чонгук. Новенький. Я… я кот. — Мы видим, — усмехнулся кто-то слева. Серый, с наглой рожей. — Уши торчат — не заметить сложно. За столом засмеялись. — Я просто… — Гук сглотнул. — Я подумал, может… ну… вы тут старшаки, я тоже. Я хотел бы… дружить с вами. Если можно. Тишина. Потом серый расхохотался: громко, противно, запрокинув голову, словно выдавливая смех из глотки. — Слышали? Кот хочет дружить с нами! — он ткнул пальцем в Чонгука. — Ты вообще видел, кто ты? Ты кот, мелкий, тощий, уши — как лопухи. Какое тебе место среди волков? — Я сильный, — выдавил Чонгук. — Я могу… — Что ты можешь? — перебил его другой волк, с тёмной шерстью на загривке. — Мышей ловить? На деревья лазать? — Он обвёл взглядом своих. — Пацаны, нам только кошака тут не хватало. Ещё будет в тапки ссать, по ночам орать и обои драть. Смех стал громче. Кто-то за соседними столами тоже начал оборачиваться, прислушиваться, ухмыляться. Он стоял, сжимая поднос так, что он покрылся бы трещинами, будь пластмассовым, а не железным. Внутри всё горело. Хотелось провалиться сквозь землю. Или выпустить когти. Или заорать. Он посмотрел на того, с тёмными волосами. На вожака. Тот молчал. Просто смотрел, так спокойно, холодно, будто изучал насекомое. — Ну что, Тэхён? — серый толкнул его плечом. — Возьмём котика в стаю? Будем вместе на охоту ходить, мышей ловить? Вожак чуть заметно усмехнулся. Одним уголком губ. — Свободных мест нет, — сказал он. И отвернулся. Это был приговор. Окончательный и без права помилования. Серый встал, шагнул к Гуку, навис над ним: — Слышал? Мест нет. Вали отсюда, кошара. И чтобы мы тебя больше за своим столом не видели. Понял? Гук не мог пошевелиться. — Я спросил, понял? — Понял, — выдавил Гук. В горле образовался комок и затошнило. Его с головой накрыл стыд. Такой липкий, тошнотворный, от которого захотелось провалиться сквозь пол. — Вот и молодец, — серый хлопнул его по плечу, сильно, почти сбив с ног. — Иди, ищи своих. Вон лисы в углу сидят. Или барсуки. Там тебе самое место. Он заржал и вернулся за стол. Гук пошёл. Ноги не слушались, но он шёл. К самому дальнему столу, в углу, где никого не было. Сел, поставил поднос. Схватил ложку. Еда не лезла. Перед глазами всё плыло. Свободных мест нет. Ищи своих. А своих нет. Ни одного кота во всём интернате. Он один. Гук сидел, вжавшись в стул, и смотрел в тарелку. Волки за центральным столом снова смеялись, очень громко, свободно. Они не смотрели в его сторону. Он перестал для них существовать. Десять лет среди людей — чужой. Теперь среди гибридов — тоже чужой. «Где моё место? Есть ли хоть где-то в этом мире для него место?» Ответов по-прежнему не существовало, только вопросов становилось всё больше.