Я буду твоими глазами

Следующие дни он плохо помнил, они слились все в один вязкий ком. Уроки в интернате оказались такими же серыми, как это мрачное здание. Гук сидел за партой, смотрел в окно и считал минуты. Учительница что-то бубнила про математику, но слова текли мимо, как вода. Перед глазами всё ещё стояли волки из столовой. Их колкие взгляды и злой смех. «Котов не было, и на хрен не нужны». Он сжал ручку и не рассчитал силы — она разломалась пополам. Чонгук вообще стал плохо понимать своё тело. Словно оно тоже решило предать его и жить своей жизнью. Уши то прятались, то появлялись, как и клыки. Мышцы болели, кости выкручивало, как при средневековой пытке. То знобило, то кидало в жар. В общем, было паршиво. Очень паршиво. А пожаловаться некому. Он нахрен никому не нужен. Интересно, если сдохнет, его спишут и забудут? — Чонгук! — голос учительницы выдернул его из мыслей. — Ты вообще слушаешь? — А? Да. Нет. То есть… — он замялся. Класс захихикал. Кто-то сзади шепнул: — Кот ушастый, ему не до математики, он вместо ворон мышей ловит. Он сделал вид, что не услышал. Многолетняя привычка помогла. После уроков в расписании стояла какая-то свободная деятельность, и можно было пойти в библиотеку или в спортзал, но Гук выбрал коридор. Там оказалось пусто и тихо. Он сел на подоконник, достал блокнот и карандаш. Стены в интернате толстые, словно кто-то боялся, что их будут таранить. Подоконники широкие, удобные: можно забраться с ногами и смотреть на серый мир за окном. На окнах в коридоре решёток почему-то нет, в отличие от комнаты, и это радовало. Тогда он ещё не знал, насколько этот факт будет для него фатальным. Чонгук удобно устроился, прижавшись спиной к стене и подтянув к животу колени. Руки сами потянулись рисовать. Блокнот удобно устроился на ногах. Он не думал, что именно. Просто линии, тени, пятна, штрихи. Получился лес, потом забор, последней — фигура. Кто-то стоял у забора и смотрел вдаль. Гук даже не сразу понял, что нарисовал себя. Стало ещё тоскливее. — Можно посмотреть? Гук вздрогнул и машинально захлопнул блокнот. Перед ним стоял мужчина, лет сорока, в очках, в строгом тёмно-синем костюме, с растрёпанными бежевыми волосами и добрыми, чуть уставшими глазами. Из-под воротника белоснежной рубашки торчали перья — мягкие, серо-коричневые. — Прости, если напугал, — улыбнулся он. — Я не хотел. Просто увидел, как ты рисуешь, и стало интересно. Ты ведь новенький? — Да, — выдавил Чонгук, прижимая блокнот к груди. — Я Хван Хёнджин, учитель рисования. — Мужчина протянул руку, и Гук несмело её пожал. Ладонь оказалась тёплой и мягкой, приятной на ощупь. — А ты Чонгук, да? Мне говорили: новенький кот поступил. Гук напрягся. Ну вот, опять начинается. Сейчас скажет что-то про уши, про то, что коты тут не в почёте и ему бы не отсвечивать. Он спустил ноги с подоконника, с досадой думая о том, что сейчас ещё прилетит за то, что в кроссовках залез и напачкал. — Я не… — начал он. Но учитель перебил: — Я не кусаюсь, не ругаюсь и не допрашиваю, — он усмехнулся и показал на свои перья. — Сам не человек, понимаю. Птицы у нас в интернате редкость, все больше волки да лисы. Так что мы с тобой тут в меньшинстве. Гук не знал, что ответить, просто смотрел на учителя и чувствовал, как внутри что-то оттаивает. Всё-таки хорошо, когда ты не один такой… Такой другой. Учитель не отводил взгляда, не разглядывал его уши с любопытством или брезгливостью. Смотрел как на обычного человека. — Покажешь? — Хёнджин кивнул на блокнот. — Если не хочешь — не надо. Но я по глазам вижу, что ты рисуешь не просто так. Ты живёшь этим, да? Гук помедлил. Никто никогда не смотрел на его рисунки. Матери было плевать, Сэм только ржал: «Опять калякаешь? Лучше бы на футбол пошёл». А тут… учитель. Который сам рисовал, наверное. Который, возможно, понимает. Он медленно открыл блокнот. Учитель смотрел долго, листая страницы медленно, останавливаясь, всматривался в детали. Гук следил за его лицом, пытаясь угадать, что тот думает. Сейчас скажет: «Неплохо для любителя» или «Рисуешь, как все», улыбнётся снисходительно и уйдёт. — Это кто? — спросил Хёнджин, ткнув пальцем в рисунок Сэма на стройке. Гук дёрнулся было закрыть, но поздно. — Никто, — быстро ответил он. — Просто… тип один. Ему совсем не хотелось рассказывать про Сэма, вспоминать о предательстве и о том, что это из-за некогда бывшего лучшего друга Чонгук теперь тут. Да просто этого гада хотелось навсегда вычеркнуть из памяти. Настолько сильно, что кончики пальцев заболели. Он увидел, как появились когти, и Гук машинально спрятал правую руку за спину. Нужно порвать этот рисунок, зря он нарисовал. — Сильно, — сказал учитель. — Ты передал его взгляд. Такой… холодный. И в то же время испуганный. Ты это чувствуешь? Гук не знал, что сказать. Конечно, он чувствовал. Но откуда учитель знает? — Я преподаю здесь пять лет, — сказал Хёнджин, закрывая блокнот. — И редко вижу таких, как ты. Большинство рисует, потому что надо. Чтобы оценку поставили, чтобы маму порадовать. А ты — потому что не можешь не рисовать. Это дар, Чонгук. — Дар? — Гук усмехнулся горько. — Мой дар — это когти и уши. Ими сыт не будешь. — А ты пробовал? Гук поднял голову. Учитель смотрел на него серьёзно, без жалости и насмешки. В его глазах было что-то такое, похожее на понимание и принятие, чего никогда не было в глазах матери, такое отеческое, что ли, отчего Гуку вдруг захотелось разреветься. Никогда никто на него так не смотрел. — Рисование — это тоже дар. И его у тебя никто не отнимет, — Хёнджин говорил тихо, но каждое слово врезалось в память. — Даже этот интернат. Понимаешь? Это твоё. Только твоё. И пока ты рисуешь — ты существуешь. Гук сглотнул. В горле стоял ком. — Я… я не знаю, — прошептал он. — Я просто рисую. И всё. — И всё, — повторил учитель. — Это и есть самое главное. Он помолчал, потом полез в карман пиджака и достал что-то. Протянул Гуку. Это был листочек с напечатанным на стареньком струйном принтере: «Хван Хёнджин, изостудия, левое крыло, комната 12». — Хочешь, приходи после уроков, — сказал учитель. — У меня есть краски. Разные: гуашь, масляные. Мольберты, бумага, уголь — всё, что нужно. Я научу тебя, чему смогу. Если захочешь, конечно. Гук смотрел на визитку и не мог пошевелиться. Внутри потряхивало от волнения. — Я… можно? — спросил он чужим, севшим голосом. — Можно, — улыбнулся Хёнджин. — Завтра после обеда. Не потеряешься? — Не потеряюсь, — пообещал Гук. Учитель кивнул и пошёл по коридору. Перья на его шее чуть подрагивали при ходьбе, мягко, как настоящие. Хотя почему как? Они и были настоящие, и это было очень непривычно. Вообще видеть столько разных гибридов в одном месте, вот так спокойно не прячущих свои особенности за шарфами и длинными пальто. Очень непривычно и как-то неправильно, что ли. Они должны прятать и стесняться, а не выпячивать. Гук остался сидеть на подоконнике, сжимая листок в руке. Он смотрел на него, боясь, что тот исчезнет, как всё хорошее в его жизни. Потом открыл блокнот и внимательно оценил свой рисунок. Лес, забор, одинокая фигура. Ничего особенного. — Не потеряюсь. Не идиот же я совсем, — решительно заявил вслух. «Как же, не идиот», — Гук ухмыльнулся уже про себя: его рисунок похвалили, и он уши развесил, и готов хвостиком завилять, которого нет. Бляхер, даже хвоста нет! И побежать следом, лизать пятки. «А вот хрен вам», — не пойдёт он никуда, не нужен ему никто. Он смял визитку и бросил на пол. Горло сдавило, захотелось разреветься. Прислонился лбом к холодному стеклу, стало немного легче. Гук долго так сидел и смотрел на то, как за окном темнело, тени наползали на забор, включались фонари. Пытался дышать ровно и ни о чём не думать. …Думать. Но в голове крутились тысяча мыслей — обо всём сразу. О маме: переживает ли она? Думает ли о нём или даже не вспоминает? Он пытался звонить, но абонент — вне зоны доступа. Интересно, она его в чёрный список кинула? О Сэме, чтоб его собаки съели или волки разорвали, или школу взорвали вместе с директором и всеми правильными учениками, чистокровными человеками. О новой жизни в этих серых стенах, напоминающих тюрьму, к которой он никогда не привыкнет. Нужно всё же как-то попробовать вернуться обратно. Но как? Может, мама передумает? Или уже поздно? Надо, наверное, как-то учиться выживать здесь, найти хоть какое-то решение, какой-то выход. А вдруг этот учитель сможет помочь? Или нет? От мыслей, которые, как льдины в ледоход, наскакивали друг на друга, трескались и грохотали, голова заболела. До тошноты. Когда он понял, что ужин он уже пропустил, спрыгнул с подоконника и пнул ногой скомканный кусок бумаги. Застыл, смотря, как тот скользит по полу. Догнал, наклонился, схватил и сунул в карман. В комнату он вернулся уже затемно. Соседняя койка всё так же пустовала. Гук сел на свою, достал блокнот и, расправив визитку, вложил между страниц. Потом взял карандаш и начал рисовать. Птицу. С серо-коричневыми перьями. В очках, с добрыми глазами и улыбкой, от которой внутри становилось тепло. И опять хотелось вильнуть несуществующим хвостом так сильно, что аж копчик зачесался. Может, он никакой не кот, а самый настоящий пёс? Не зря мама называла отца псом подзаборным. Где-то в коридоре завыли волки. Протяжно, тоскливо, по-звериному. В ответ на этот вой кто-то начал громко ругаться, кто-то застучал по батареям. Всё как всегда. Раньше Гук вздрагивал от этого звука, вжимал голову в плечи и прижимал уши. Чего они так воют? Неужели им так же одиноко, как и ему? Но у них же стая, а у него даже соседа по комнате нет. А потом привык. Воют и воют — их проблемы. За стеной кто-то ходил. Лампочка под потолком мигала. Койка противно скрипела при каждом движении. Гук лёг, положил блокнот рядом, закрыл глаза и сразу уснул, не ворочаясь, не шатаясь полночи по комнате, меряя её шагами, как в прошлые ночи, не плача, не моля маму вспомнить и забрать. Просто закрыл глаза и уснул. На следующий день после обеда Гук стоял перед дверью с табличкой «Изостудия». Рука не поднималась постучать. Вдруг учитель забыл? Вдруг это была просто вежливость? Вдруг он посмотрит на рисунки ещё раз и скажет: «Знаешь, а вообще-то я погорячился»? Гук сжал блокнот и выдохнул. Хуже уже не будет. Наверное. Да куда уже хуже? Или будет? Гук ещё немного помялся, переступая с ноги на ногу, и постучал. — Войдите! — голос Хёнджина звучал приглушённо, будто из-за мольберта. Гук толкнул дверь и замер. Студия оказалась большой. Гораздо больше, чем он думал. Высокие окна, сквозь которые лился серый осенний, но всё же свет. Мольберты стояли в ряд, как солдаты. На стенах висели рисунки — чьи-то работы, наброски, этюды. Пахло краской, растворителем, но всё это не отталкивало, а наоборот, делало комнату какой-то уютной, не такой стерильной, как другие классы. Хёнджин с синим пятном краски на щеке стоял у одного из мольбертов и что-то правил кистью. Увидев Гука, он улыбнулся: — А, Чонгук! Заходи, заходи. Я уже думал, что ты не придёшь. — Можно? — Гук нерешительно переступил порог. — Можно, конечно. — Хёнджин отложил кисть и вытер руки о тряпку, висевшую на поясе. — Смотри, вот тут у меня краски. Масло, акрил, акварель — бери, что хочешь. Мольберты свободные вон там. Бумага в шкафу, карандаши в банке. Чувствуй себя как дома. Гук медленно прошёл вдоль стены, касаясь пальцами холстов. На одном был нарисован осенний, жёлто-рыжий лес, такой настоящий, почти живой. Захотелось туда. Бегать, швыряя ногами упавшие листья, смеяться, толкаться, беситься, как было в детстве, а потом вернуться домой с мокрыми ногами и получить от мамы нагоняй за грязную куртку. Гук вздохнул. Нельзя думать о доме, нельзя, а то глаза опять будут предательски щипать. — Это ваши? — спросил он. — Мои, — кивнул Хёнджин. — Ну и учеников тоже кое-что. Вон тот пейзаж, например, Чан нарисовал. Помнишь, серый волк? Гук поперхнулся: — Чан? Тот… который… — Который тебя в столовой строил, да, — Хёнджин усмехнулся. — Он не всегда такой зверь. Когда рисует, становится другим человеком. Жаль, редко берёт в руки карандаш. Стая отвлекает. Гук не знал, что сказать. Чан и рисует? Этот псих, который готов был его разорвать? — Садись, — Хёнджин указал на свободный мольберт. — Покажи, что умеешь. Не стесняйся, здесь я не ставлю оценки. Гук сел. Положил блокнот на подставку, открыл на чистой странице. Взял карандаш и замер. Рука не двигалась. Внутри было пусто и холодно. Мысли путались. — Не получается? — тихо спросил Хёнджин, подходя ближе. — Не знаю, — признался Гук. — Я… я последние дни только и делал, что рисовал. А теперь… — Теперь страшно? Гук кивнул. — Понимаю. — Хёнджин присел рядом на табурет. — Знаешь, я тоже так боялся, когда первый раз сюда пришёл. Не в эту студию, а вообще в рисование. Думал: а вдруг не получится? А вдруг я бездарь? А вдруг все увидят, что я просто птица, которая мажет бумагу? — И что? — спросил Гук. — А ничего. — Хёнджин пожал плечами. — Взял и нарисовал. Криво, косо, но нарисовал. И подумал: даже если я бездарь, мне всё равно. Это моё. Я не могу не рисовать. Понимаешь? Я буду рисовать, и всё тут. Этого никто у меня не отнимет. Гук смотрел на него и вдруг спросил то, что вертелось на языке с прошлого раза: — А вы… вы всегда здесь работали? Хёнджин замер. Улыбка чуть дрогнула. — Всегда, — ответил он тихо. — А что? — Ну… — Гук замялся. — Вы же рисуете так… по-настоящему. Разве нельзя было… ну… поступить куда-то? В академию? Учиться дальше? Хёнджин молчал долго. Так долго, что Гук испугался: а вдруг он сказал что-то не то. — Можно, — наконец ответил учитель. — Можно пробовать. Я пробовал. — И? — И мне сказали: «Извините, молодой человек, но у нас квоты», — Хёнджин говорил спокойно, будто о погоде. — Квоты для людей. Для гибридов мест нет. Вообще нет. Ни в одной художественной академии этой страны. Ни в одном университете. Гук почувствовал, как внутри что-то оборвалось. — Но вы же… вы же талантливы! — вырвалось у него. — Я же видел ваши рисунки! Они не хуже, чем у любого человека! — Талант тут ни при чём, Чонгук. — Хёнджин посмотрел на него с жалостью. — Ты ещё не понял? Мы — не люди. Нас не пустят туда, где учат людей. Максимум — интернат. А после интерната… — Что после интерната? — Работа. — Хёнджин развёл руками. — Грузчиком. Уборщиком. На стройке. На складе. Там, куда человек сам не пойдёт. Там, где можно платить в три раза меньше, потому что «ты ж гибрид, тебе и так хорошо». Так что мне ещё повезло, что меня не выкинули из интерната на улицу, а разрешили остаться здесь и работать. Гук смотрел на него и не верил. — Но… но есть же законы… — Законы? — Хёнджин усмехнулся. — Законы пишут люди. Для людей. А мы так, исключение. Терпимое, пока не мешаем. Он встал, подошёл к окну, за которым серело небо. — Я говорю это не для того, чтобы ты отчаялся, — сказал он тихо. — Я говорю, чтобы ты знал правду. Чтобы не надеялся на то, чего не будет. Но рисовать ты не бросай. Слышишь? Рисовать — это единственное, что у тебя останется, даже когда всё отнимут. Гук сидел, сжимая карандаш. В голове было пусто. — А если… — начал он и запнулся. — Если? — Если я всё равно попробую? Если докажу, что я лучше? Хёнджин обернулся. В его глазах блеснуло что-то — то ли гордость, то ли боль. — Тогда ты молодец, — сказал он. — Тогда ты — настоящий. Тогда рисуй. Прямо сейчас. Не думай о завтра. Просто рисуй. Гук посмотрел на чистый лист. И провёл линию. Потом ещё одну. Потом тень, пятно, контур. Он рисовал, и с каждым штрихом внутри отпускало, мышцы расслаблялись и начинали болеть, как после долгого напряжения. Но это была приятная боль, как приятная усталость после хорошо сделанной работы. Хёнджин стоял за спиной и молчал. Только иногда кивал. Когда Гук закончил, за окном уже стемнело. — Можно я… можно я завтра ещё приду? — спросил он, не поднимая глаз. — Можно, — ответил Хёнджин. — Всегда можно. Гук собрал блокнот, карандаши, встал, потянулся всем телом, выгнул спину и почти встал на четвереньки, но вспомнил, что не один. Надо же, как расслабился, что даже забыл, где находится. У двери обернулся: — Спасибо. — Не за что, — улыбнулся учитель. — Иди. Завтра жду. В коридоре было темно и пусто. Гук шёл к своей комнате, а в голове опять толкались мысли и крепло желание доказать. Доказать всем, что он лучше, что достоин, что не такой, как все! Он докажет и поступит, и все увидят!