Я буду твоими глазами

Раньше Чонгук и боялся физкультуры, и одновременно страстно её желал. В школе пугала раздевалка, чужие взгляды, страх, что кто-то заметит. Здесь раздевалка отсутствовала, все переодевались в своих комнатах или прямо в спортзале скидывали толстовки и худи, оставаясь в майках, и никому не было дела до чужих ушей или хвостов. Но Гук всё равно стягивал толстовку медленно, пряча глаза. А волки… Гук замер, забыв, что держал в руках сменку. Волки стояли в центре зала толпой, и среди них, на полголовы выше, — вожак. Он снял футболку, и Гук впервые увидел Тэхёна без одежды. Не то чтобы совсем голого — в спортивной майке, которая облегала так, что было видно каждое движение мышц. Широкие плечи, узкая талия, длинные ноги. Вожак стоял, слегка расставив ноги, в настолько уверенной позе, что Гук непроизвольно попятился, и о чём-то говорил с Серым. Солнце било из высоких окон, и в его лучах волосы Тэхёна отливали синевой. Иссиня-чёрные, волнистые, чуть длиннее, чем надо. В его школе такое бы не допустили, — заставили бы подстричь. Гук поймал себя на том, что смотрел, как они падали на лоб, как Тэхён откидывал их ленивым движением головы. Красивый. Очень красивый. Мысль пришла и ушла, оставив после себя странное чувство где-то под рёбрами. Зависть? Нет, что-то другое. Странно: Гук на девчонок так не пялился, а тут залип. — Чего застыл? — лисичка дёрнула его за рукав. — Идём, сейчас разминка. Он моргнул и пошёл за ней, но краем глаза всё равно следил за волками. Если он и здесь чужой, то и ему нахрен никто не нужен. Лисицы эти ещё глазки строили, мелкая — так вообще, как банный лист, к нему прилипла и таскалась везде вместо хвоста. Кстати, а где его хвост? Почему у всех есть, а он что? Кот бесхвостый? Вот вечно ему «везёт»? Разминка заключалась в простых движениях: бег по кругу, махи руками, наклоны. Гук делал всё механически, думая о своём. Может, правда подружиться с лисами? Но они все девчонки, и совершенно непонятно, что у них на уме. Барсуки на него шипят. В прямом смысле — ни слова не сказали, только шипели. Неформалы какие-то. Гук настолько погрузился в свои мысли, что потерялся во времени, но физрук, огромный мужчина с медвежьими ушами и грубым голосом, вышел на середину зала и пробасил: — Старшаки, сегодня у вас свободная программа. Волки, вы в футбол? Барсуки, можете к ним, если хотите. Остальные — прыжки в длину, потом козёл. Гук вздрогнул от этого баса и вернулся мыслями в спортзал. Футбол? А это шанс. Волки довольно загалдели. Один сразу поволок в центр зала ворота, причём одной левой, второй пинал мяч, проверяя, накачан ли. Гук смотрел на них и чувствовал тягучее, больное, отчаянное: «Я тоже хочу! Я тоже могу! Ноги же у меня есть, и по мячу я точно попасть в состоянии». Он сделал шаг. Потом ещё один. — Эй, — окликнул он Серого, который что-то втирал барсукам. — Можно с вами? Серый обернулся и, узнав его, ехидно усмехнулся. — Опять ты, кошара? — он оглянулся на своих, ища поддержки. — Слышь, пацаны, кот в футбол хочет. Волки заржали. Дружно так, словно по команде. Они вообще всё делали очень слаженно, словно долго тренировались. — Ты хоть мяч видел когда-нибудь? — спросил кто-то. — Видел, — Гук старался, чтобы голос не дрожал. — Я играл. — Где? В мышиный футбол? — Серый шагнул ближе. — Слушай, кот. Ты мелкий. Тощий. Куда тебе в волчий футбол? Затопчем. — Я быстрый, — сказал Гук. — Быстрый? — Серый прищурился. — А ну, покажи. Гук не понял. Это проверка? Настоящая, или они хотят поиздеваться? — Беги, — Серый махнул рукой в сторону стены. — До стены и обратно. Если добежишь быстрее меня, то возьмём. Гук посмотрел на стену. Метров двадцать, недалеко, чего там бежать-то? Ну ладно, если так надо, он сбегает, несложно. И Гук побежал. Он правда бежал быстро. Ноги пружинили, тело слушалось, ветер свистел в ушах. Он долетел до стены, развернулся и рванул обратно. Серый даже не тронулся с места. — Быстрый, — кивнул он, когда Гук, запыхавшись, остановился перед ним. — Только вот что, кошара: мы не в салочки играем, а в футбол, и в футболе надо корпусом работать, отбор идти, в стык лезть. — Он оглядел Гука с ног до головы. — Тебя любой толкнёт — ты улетишь. На кой ты нам сдался? — Я не улечу, — упрямо сказал Гук. — Улетишь. — Серый уже потерял к нему интерес. — Вали к лисам. Они там через козла прыгают. В самый раз для кошаков. Он развернулся и ушёл к своим, не собираясь больше спорить. Волки снова загалдели, забегали, застучали по мячу. Они не смотрели на Гука, им было плевать на него. Он чужой, ненужный, лишний. Гук стоял посреди зала и чувствовал, как щиплет глаза, а в горле появляется ком обиды и бессилия, не дающий дышать. Не плакать. Только не заплакать. Позор какой: сейчас разревётся, как девчонка, и всё тогда — хоть с крыши прыгай. Интересно, а лестница на крышу есть? Он готов был рвануть проверить и, если повезёт, спрятаться на чердаке. — Идём, — мелкая рыжая лисичка снова оказалась рядом. — Правда, идём. У нас весело. Мы в чехарду играем, — она состроила глазки, но Гук не повёлся. — Я не хочу в чехарду. — А придётся, — лиса вздохнула. — Потому что волки тебя не возьмут. Никогда. Понял? Гук не ответил. А что он мог сказать? Она права, они его никогда не признают своим. И от этого было чертовски больно. А ещё от того, что вожак даже не посмотрел в его сторону. Не дал и маленького шанса. Он пошёл за ней. Потому что надо было куда-то идти. Не стоять же, как дурак, посреди спортзала. И так уже выставил себя на посмешище, повёлся, как идиот на «сбегай». Вот он и сбегал. Спасибо, не тапочки в зубах принёс. Лисы и правда играли в чехарду. Прыгали друг через друга, визжали, смеялись. Лисичка пыталась втянуть Гука, но он стоял в стороне и смотрел на волков. Они носились по залу, перехватывали мяч, кричали, толкались. Тэхён был в центре. Он двигался не как другие, а плавно, текуче, будто каждое движение стоило ровно столько сил, сколько нужно. Ни грамма лишнего. Мяч лип к его ногам, он обводил одного, второго, бил, и вратарь только проводил взглядом снаряд, влетевший в сетку. Всегда попадал. Ни разу мимо. Вот это глазомер! Гук чувствовал, как задыхается от восхищения. Когда очередной мяч оказался в воротах, волки заорали, захлопали. Кто-то хлопнул Тэхёна по спине. Тот улыбнулся только уголками губ, но Гук увидел. Он умел улыбаться. Значит, он не совсем сухарь, есть же в нём что-то человеческое. И, возможно, у Гука есть шанс? Шанс влиться в стаю и стать своим. Свой среди чужих — как старый фильм, который он смотрел в детстве, сидя на диване с мамой. Они сидели по разным углам, мама не любила, когда её касались, а Гук вечно хотел к ней прилипнуть, но она отсаживала и смотрела недобро. Фильм был неинтересным, он даже толком не помнил, о чём, только почему-то название запомнилось и грустные глаза главного героя. Думал ли он тогда, что сам станет таким вот уставшим человеком с грустными глазами? И как многое бы он отдал за право очутиться дома и сидеть с мамой на одном диване — пусть и по разным углам, пусть и смотря совсем неинтересный фильм. Но всё равно дома, рядом, вместе. Гук совсем уже расскис, но Тэхён, будто почувствовав взгляд, повернул голову и посмотрел прямо на Гука. Секунда. Две. Гук замер, не в силах отвести глаза, даже моргнуть боялся и, кажется, забыл, как дышать. Тэхён смотрел спокойно, холодно, как на пустое место. Потом отвернулся и снова побежал за мячом. Гук выдохнул. Оказывается, всё это время он не дышал. — Ты чего? — лисичка трясла его за плечо. — Ты белый, как мел. — Ничего, — сказал Гук. — Всё нормально. Но нормально не было. Было хреново. Очень хреново, и Гук даже не смог бы объяснить, почему, спроси его кто-нибудь. Но спросить было некому, всем плевать, и от этого стало ещё хреновее. После физры в душевой было шумно. Гук забился в угол, подальше от всех, и быстро сполоснулся, прикрываясь полотенцем. Никто не обращал на него внимания — все обсуждали игру, голы, спорные моменты. — Тэхён сегодня злился, — сказал кто-то из волков. — Чего это он? — А хрен его знает. Может, дома что не так. — Из-за этого он всегда злой. Гук вслушивался в обрывки разговоров, пытаясь понять. Тэхён злой? Он казался таким спокойным, холодным, как глыба льда. Да он скорее айсберг, уверенный, надменный, пофигистичный, какой угодно, но не злой. Волки вышли, душевая опустела. Гук остался один. Он смотрел на себя в мутное, запотевшее зеркало. Уши торчат. Мокрые волосы прилипли ко лбу. Глаза красные — то ли от хлорки, то ли от того, что хотелось плакать, но нельзя. Он поспешно оделся и вышел, стараясь не попасться никому на глаза. Сил на общение не осталось. Нужно доползти до комнаты и тупо разреветься в подушку, иначе он не выдержит и взорвётся в истерике, а потом точно сдохнет от стыда. Слава всем богам, в коридоре было пусто. Гук шёл к себе и вдруг увидел — возле его любимого подоконника, у окна, выходящего во двор, стоял Тэхён. Один. Просто стоял с прямой спиной и невероятно широкими плечами и смотрел на забор, на проволоку, на лес за ним. На всё то, что уже порядком надоело видеть Гуку. За окном ничего не менялось. Даже птички не прилетали и не гадили, наверное, боялись зверинца за толстыми серыми стенами. Гук замер, боясь дышать. Надо было пройти мимо, не смотреть, не привлекать внимания, но ноги не слушались. Тэхён обернулся и увидел его. На секунду в глазах мелькнуло что-то, может, удивление или раздражение? Гук не понял. — Чего уставился? — спросил Тэхён ровным голосом, не подразумевающим ответа, а скорее: «Ты пустое место, исчезни». — Ничего, — выдохнул Гук. — Прости. Я просто… Он не смог договорить, развернулся и почти побежал прочь. Стыдно-то как. Ну вот, нарвался и ещё раз почувствовал, каково это — быть никем. Он боялся услышать подтверждение, какую-то колкость, гадкое обзывательство, но в спину никто не крикнул. Гук влетел в свою комнату, захлопнул дверь, прислонился к ней спиной и разревелся. Он сполз по двери на пол и просидел так долго, захлёбываясь слезами, жалея себя и ненавидя этот грёбаный мир.