Я буду твоими глазами

Тэхён стал приходить каждый день. Гук сначала гнал его, кричал, чтобы он убирался к своим волкам и не смел тут сидеть и строить из себя спасителя, потому что не нужен ему никакой спаситель, ему нужно только одно — чтобы его оставили в покое и дали спокойно дождаться конца, но Тэхён не уходил, просто сидел на стуле рядом с койкой и молчал, или говорил что-то тихо: о погоде, о том, что волки опять подрались на физре, что Чан получил выговор, что в столовой давали какую-то особенно противную кашу. И Гук слушал монотонный голос и ненавидел себя за то, что в этой бесконечной темноте этот голос становится якорем, за который цепляется сознание, чтобы не свалиться в пропасть окончательно. И в какой-то момент Гук поймал себя на том, что прислушивается к шагам с утра. Он лежал и делал вид, что считает капли из крана, что слушает, как гудит вентилятор, что просто думает о своём, но на самом деле он ждал. Ждал эти шаги, скрип стула, голос, который стал для него важнее, чем он готов был признать. И он ненавидел себя за это. Ненавидел каждую минуту этого ожидания, потому что ожидание делало его уязвимым, а быть уязвимым он не хотел, не мог, не имел права. Слишком часто его уже предавали. Слишком часто надежда заканчивалась болью, и он сейчас давил в себе даже самые маленькие её ростки, отчаянно сопротивлялся и заставлял себя не сметь и думать о том, что, может быть, в этот раз всё будет иначе. Что, может быть, Тэхён приходит не из жалости или чувства вины, а просто потому, что хочет быть рядом. Гук ненавидел то, что эти ростки надежды вообще появлялись. С его-то жизнью, о чём вообще может быть речь? Но когда в коридоре раздались те самые шаги, сердце всё равно подпрыгнуло и забилось где-то в горле. Дверь открылась. — Привет, — сказал Тэхён, и голос его звучал как-то иначе — увереннее, что ли, будто он уже знал, что его здесь ждут, хотя Гук не ждал, не ждал, не ждал! — Привет, — ответил Гук и сам удивился, как легко это слово вышло. Тэхён сел на стул. Стул скрипнул. Наступила тишина, но не та, давящая, от которой хотелось выть, а какая-то другая — почти уютная, почти домашняя, будто так и надо, будто они старые друзья, встретившиеся после долгой разлуки. — Ты сегодня другой, — сказал Тэхён. — Какой? — Спокойнее. Вчера ты злился, кричал, выгонял. А сегодня «привет» сказал. Гук усмехнулся: — Выгонять больше сил нет. — Врёшь, — Тэхён усмехнулся в ответ. — Ты просто привыкаешь. — К чему? — Ко мне. Гук промолчал. Потому что это была правда. Он привыкал. К этому голосу, к этим шагам, к этому скрипу стула, к запаху леса и шерсти, который приносил с собой Тэхён. И это было страшно. — Расскажи что-нибудь, — попросил Гук, чтобы не молчать, чтобы не думать о том, как сильно он ждал этих слов, этих шагов, этого голоса. — Что хочешь? — Всё равно. Просто говори. И Тэхён начал рассказывать. Про сегодняшний день, про то, как Чан опять получил выговор за драку, про то, как в столовой давали странную рыбу, про то, как он бежал сюда через лес, чтобы успеть в часы приёма посетителей. Просто говорил, не думая, не выбирая слова, и Гук слушал и представлял. — А ты? — спросил вдруг Тэхён. — Ты мне расскажешь? Не про больницу, не про слепоту. А про себя. Как ты жил до всего этого? Гук замялся. Никто ещё не спрашивал его о таком. — Я… я не знаю, — сказал он тихо. — Я всегда прятался. Всегда боялся. Никому ни о чём не рассказывал, только мечтал. — О чём ты мечтал? — О разном, — Гук помолчал. — О том, чтобы быть как все. Чтобы не бояться. Чтобы кто-то был рядом. Чтобы… чтобы меня любили, наверное. — А теперь? — А теперь я слепой и никому не нужен. — Неправда, — твёрдо сказал Тэхён. — Ты мне нужен. Гук промолчал. Слова Тэхёна входили в него, как вода в сухую землю, и он не знал, верить ли, можно ли верить, не очередная ли это ложь. — Ты не понимаешь, — сказал он наконец. — Ты вожак, красивый, сильный, у тебя всё впереди. А я… я даже не знаю, кто я. Кот-полукровка, который мечтал рисовать, а теперь не видит даже собственных рук. Сорняк, который вырос на грядке и попал под прополку. — Бабушка говорит, что сорняки живучие. Их топчут, а они снова растут, — усмехнулся волк. — Ты не сорняк, ты — Гук. Ты тот, кто рисует. Тот, кто смотрел на меня так, будто я что-то значу. Тот, кто выжил, когда другие бы сдались. И мне плевать, видишь ты или нет. Ты есть — и этого достаточно. Гук не знал, что ответить. Внутри него что-то дрожало, ломалось, строилось заново. — Можно я завтра приду? — спросил Тэхён, вставая. — Знаешь, я иногда боюсь к тебе идти. Думаю: а вдруг сегодня ты снова скажешь убираться, и я не выдержу и уйду насовсем? Чан уже ржёт надо мной. Говорит, вожак нашёл себе слепого котёнка, нянчится. Я ему врезал, конечно. Но внутри противно. — Приходи, — тихо сказал Гук, и это слово вырвалось само, без разрешения. Тэхён замер на секунду. Потом усмехнулся: — Обязательно. Шаги. Дверь. Тишина. Но другая. Не страшная, а спокойная что ли? Гук задумался: он ведь так хотел кому-то открыться, с кем-то поговорить по душам. И вот, опять его мечта сбылась. Счастлив ли он? Нихрена. Но хочет ли, чтобы было как прежде? С глазами, но один? Тоже нихрена! Гук окончательно запутался. Захотелось побиться головой о стену и вытрясти из неё все дебильные мысли. Он же хотел умереть. У него был план — выбраться из больницы и закончить это жалкое существование навсегда. А что в итоге? Тэхён пришёл, он растаял и готов лежать, ждать? Чего? Что он опять придёт? А когда ему это надоест? А случится это быстро, очень быстро, и вот тогда он поплатится, что опять, как полный идиот, доверился. Ну уж нет, к черту Тэхёна! К черту всех, к черту это грёбаный мир!!! Гук сам не понял, как от «Приходи» дошёл до «Пошёл к чёрту», но хотелось схватить что-то и разбить, слишком страшно было потерять последнее — эти визиты, единственное, что оставалось в его жизни.