Я буду твоими глазами

Существование превратилось в филиал ада. Когда он немного пришёл в себя, весь опутанный капельницами, явились врачи или медсёстры. Непонятно, кто. Они с ним не разговаривали. Просто делали перевязки, больно отдирая прилипшие к лицу бинты, мазали чем-то вонючим и щиплющим и заматывали обратно. Это происходило каждое утро, так он понимал, что начался очередной ненужный день. Затем пришла медсестра. Она поставила поднос на тумбочку, взяла его руку и вложила в неё ложку. Пальцы Гука нащупали сначала холодый метал, потом край тарелки. Жидкое. Наверное, суп. Он зачерпнул, поднёс ко рту и обжёгся — половина пролилась мимо, на одеяло, на рубашку. Медсестра вздохнула, вытерла его тряпкой, как маленького, и ушла. Гук лежал и чувствовал, как горит кожа на груди от горячей жидкости, и от этого ожога хотелось выть громче, чем от всей темноты вместе взятой. И он решил, что есть не будет. Не нужно ему это. Но на второй день медперсонал, видимо, что-то заподозрил, и его стали кормить с ложечки, как ребёнка. Это было мега унизительно. А потому Гук не ждал нового дня. Тот явно не принесёт ему ничего хорошего. Он вообще ничего не ждал, потому что ждать — значит, надеяться, а надеяться он давно разучился, выжег в себе эту дурацкую привычку ещё в те дни, когда мать перестала отвечать на звонки, когда Сэм сдал его директору, когда волки в столовой смеялись ему в лицо. Надежда — это роскошь для тех, у кого есть будущее, а у Гука будущего не было, была только темнота и бесконечное, тягучее, выматывающее ожидание смерти, которая всё не приходила и не приходила, будто даже смерти было на него плевать. Он лежал и слушал тишину. Она была густой, как кисель, и липкой, как паутина, и Гук проваливался в неё с головой, и это было почти хорошо, почти спокойно, потому что в тишине не было боли, не было страха, не было ничего — только пустота, которая постепенно заполняла его изнутри, вытесняя последние остатки того, что когда-то называлось жизнью. Шаги в коридоре он услышал не сразу. Они вплелись в тишину посторонним звуком, чужим, раздражающим, и Гук поморщился, потому что любой звук сейчас был помехой, любое вторжение — пыткой. Но шаги приближались, и в них было что-то знакомое, что-то, что заставило сердце на секунду сбиться с ритма, хотя Гук запретил себе реагировать, запретил себе чувствовать, запретил себе всё. Дверь открылась. — Привет, — сказал Тэхён. Гук промолчал. Он лежал, уставившись невидящими глазами в потолок, и делал вид, что его здесь нет, что он спит, что он вообще не слышит этого голоса, этого навязчивого волка, который зачем-то припёрся снова. Тэхён постоял у двери, потом шагнул внутрь. Стул скрипнул, значит, он сел. Словно у себя дома, словно ему разрешили, словно ждали, а это не так! Гук не ждал его и не хотел даже слышать этот голос и чувствовать запах. Он сморщил нос. — Ты не спишь, я знаю, — сказал Тэхён. — Дышишь не так. Гук молчал. Ему было всё равно, что там Тэхён знает. Ему было всё равно, зачем он пришёл. Ему было всё равно на всё. — Не хочешь говорить — молчи, — спокойно сказал Тэхён. — Я могу и так. Просто посижу. Опять наступила тишина, но теперь напряжённая, и это мучило Гука. Он чувствовал взгляд Тэхёна — даже слепой чувствовал, как эти жёлтые глаза впиваются в него, ищут что-то, пытаются понять. Но ему было плевать. Пусть смотрит. Пусть ищет. Всё равно ничего не найдёт, кроме повязок, закрывающих лицо. А может, снять их? Что тогда? Испугается и убежит? Вот будет потеха — кот напугал оборотня так сильно, что тот сбежал. — Я вчера наговорил тебе много, — начал Тэхён, видимо, собравшись с мыслями. — Про то, что смотрел, про то, что замечал. Ты, наверное, не поверил. Думаешь, жалею. Или вину отрабатываю за Чана. Гук не ответил, но удивился, что Тэхён сам об этом заговорил. — Я не знаю, как тебя убедить, — продолжил Тэхён. — Словами, наверное, никак. Ты прав — словами можно наврать с три короба. Поэтому я просто буду приходить. Каждый день. А там, может, поверишь. — Зачем? — Гук не выдержал. Неужели этот придурок от него не отвяжется? — Зачем тебе это? У тебя стая, дела, своя жизнь. Зачем ты тратишь время на меня? Тэхён помолчал. Потом сказал тихо: — Потому что я знаю, каково это — когда некому руку подать. Гук усмехнулся горько: — Откуда тебе знать? Ты вожак. У тебя вся стая за спиной. Ты никогда не был один. — Был, — Тэхён сказал это так спокойно, что Гук не сразу понял, о чём он. — Мою семью убили, когда мне было десять. Мы прятались в горах, в лесу. Жили уединённо, несколько семей оборотней. Но нас нашли. Люди. Пришли ночью с ружьями. Отец пытался нас защитить, но его сразу застрелили. Мать, прикрывая меня и бабушку, увела их от нас, бежала, пока могла, но пуля догнала и её. Я спрятался, как последний трус, забился под корягу и дрожал. Бабушка меня нашла и вытащила. Мы остались вдвоём. Ни дома, ни денег, никого. Пришлось перебраться в город. Гук замер. Слова Тэхёна падали в него, как камни, холодные, тяжёлые, и внутри что-то отзывалось, болело, сжималось. — Бабушка работала день и ночь, чтобы меня прокормить, — продолжал Тэхён. — А я рос злым. Злым на весь мир, на людей, на себя. Я хотел стать сильным, чтобы никто не смог мне навредить. В интернат попал не потому, что меня поймали, а потому, что бабушка не могла больше меня тащить. Она старая, ей тяжело. А здесь хоть кормят, учат. Гук не ответил. Он не знал, что сказать. Никто никогда не открывался ему так, не рассказывал такого. — Я вожаком стал не потому, что хотел, — голос Тэхёна звучал глухо, но уверенно. — Просто так вышло. Кто-то же должен был держать стаю, чтобы они не перегрызлись между собой, да и другим отпор могли дать. Я не выбирал это, честно. Просто так оказалось, что я самый большой и самый злой. Быстро переломал им хребты о колено. Да, они пытались по одному на меня лезть, но быстро поняли, что зря. И теперь я несу за них ответственность. За каждого. И за Чана тоже, хоть он придурошный иногда. — Тэхён замолчал, а потом добавил: — И за тебя. — За меня не надо, — выдавил Гук. — Я не твой. — А мне плевать, чей ты, — твёрдо сказал Тэхён. — Ты здесь, ты один, ты слепой, ты хочешь умереть. Я через это проходил. После той ночи я тоже хотел умереть. Думал, зачем жить, если всех убили, если мир — такое злое место? Я до сих пор ненавижу себя за то, что струсил тогда, не спас маму, не защитил, сбежал, спрятался, как заяц. Какой я волк после этого? Я же хотел потом пойти, специально нарваться, чтобы и меня пристрелили. Бабушка меня вытащила. Она была рядом и не дала сдохнуть. И мозги на место вставила. — У тебя бабушка, — горько сказал Гук. — А у меня никого. — А я? — Тэхён сказал это так просто, так естественно, что Гук растерялся. — Я теперь есть. Буду рядом. Сколько надо. Пока не прогонишь. А если прогонишь — всё равно буду рядом. «Мы в ответе за тех, кого приручили» — слышал такое? — Ты меня не приручил! — Гук возмущённо сел так резко, что чуть не свалился с кровати. Она была старая, продавленная, и сидеть на ней было ещё сложнее, чем лежать, вот он и не пытался, но тут не смог. Тэхён подхватил его за плечи, помог сесть ровно. Гук возмущённо скинул руку. — Так приручу, — Тэхён поёрзал на стуле, так, что тот опять жалобно заскрипел. Но трогать парня больше не решился. — Ты мне врёшь, — сказал Чонгук, но в голосе не было уверенности. — Ты просто жалеешь меня. Или вину отрабатываешь. — Не жалею, — Тэхён говорил твёрдо. — Жалость — это когда смотришь сверху вниз. А я на тебя смотрю и вижу… не знаю, что вижу. Но не жалость. Ты сильный, Гук. Ты выживал столько лет, прячась, притворяясь, боясь. Ты выжил после этого чёртова мяча. Ты здесь, ты дышишь, ты говоришь со мной. Это не слабость. Гук не знал, что ответить. Ещё никто и никогда не называл его сильным. — Я не верю тебе, — прошептал он. — Верь-не верь, — усмехнулся Тэхён. — Я никуда не денусь. Буду приходить каждый день, пока ты меня не примешь. — А если не приму? — Примешь. Я упрямый. Гук промолчал. Он лежал и слушал дыхание Тэхёна, чувствуя себя надломленным сорняком, которого хотели выполоть и почти выдернули, покалечив стебли и корни, но не вытащили окончательно, и теперь ему вроде и нужно жить, тянуться к солнцу, но зачем? Для чего? Никому не нужный, всем мешающий, а всё равно живёт. Нет, так нельзя, сорняки должны умирать. Они вред. И он, Гук, вред. Не нужно ему это. Не дождавшись ответа, Тэхён начал рассказывать. Про бабушку, которая вязала носки и пекла пирожки. Про то, как она учила его не сдаваться. Про то, как она сейчас живёт одна и ждёт, когда он сможет её забрать. Про то, как она плакала, когда узнала про Гука, и велела передать, что будет молиться. Гук слушал и молчал. Он не верил, но слушал. Потому что голос Тэхёна был единственным, что разрывало эту бесконечную, давящую тишину. Когда Тэхён замолчал, Гук не сказал ничего. Просто сидел. Ему нечего было сказать этому парню, как и всему этому грёбаному миру. — Мне пора, — сказал Тэхён, вставая. — Скоро обход. Но я завтра приду. Гук не ответил. Шаги. Дверь. Тишина. Он остался один. Сидел и думал о том, что сказал Тэхён. О его семье, о его боли, о его бабушке. И о том, что этот волк, наверное, действительно знает, каково это — терять. Но верить ему Гук не собирался. Вера убивает. Он это усвоил. Темнота снова сомкнулась вокруг него, густая, липкая, бесконечная, но теперь сквозь неё пробивался голос. Он, кажется, навсегда поселился у Гука в голове и рассказывал, звучал, пока Гук не забылся тревожным сном.