Я буду твоими глазами

Гук поймал себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре. Что ждал. Что когда шаги затихали за дверью, внутри что-то опускалось, холодело, сжималось в тугой комок, и он тут же начинал убеждать себя, что это просто привычка, рефлекс, организм искал любой стимул в этой чёртовой темноте, а не потому, что ему нужно, чтобы этот волк сидел рядом и молол всякую чушь про дурацкую кашу и драки на физре. Но он всё равно сидел и ждал, а Тэхён не пришёл. Гук лежал и слушал тишину. Считал шаги медсестёр, считал капли из крана, считал удары сердца, а Тэхёна всё не было, и внутри разрасталась липкая, тошнотворная пустота, которую Гук отказывался называть разочарованием, потому что разочаровываться можно только в том, на что надеялся, а он не надеялся, он просто привык, просто ему было всё равно, просто… Гук сбился со счёта, сколько дней прошло, как Тэхён перестал приходить, счёт сбился окончательно, потому что внутри всё смешалось: и день, и ночь, и боль, и пустота, и это липкое, противное, унизительное ожидание, которое он гнал от себя, но которое возвращалось снова и снова, стоило только затихнуть звукам в коридоре. Он не приходил. Ни вчера, ни позавчера, ни, кажется, ещё раньше. Гук потерял счёт времени, но точно знал, что прошло много. Достаточно, чтобы понять: всё, что говорил Тэхён, было ложью. Жалостью. Временным помешательством, которое прошло, как только вожак вернулся к своим волкам, к своей стае, к своей нормальной жизни, в которой нет места слепым котам, валяющимся в больничных палатах и цепляющимся за любой голос, как за соломинку. Гук ненавидел себя за то, что ждал. Ненавидел за то, что прислушивался к каждому шороху. Ненавидел за то, что, когда дверь открывалась и входила медсестра, внутри что-то обрывалось и падало в пустоту. Дурак, — думал он. — Идиот. Поверил. Опять поверил. Сначала Сэм, теперь этот. Когда ты уже научишься? Когда поймёшь, что никому не нужен? Что ты один и всегда будешь один? Телефон зазвонил неожиданно, и Гук долго не мог понять, что это вообще такое, потому что в его мире давно уже не было ничего, кроме темноты и тишины, и вдруг этот резкий, чужой, давно забытый звук ворвался в палату, и Гук лежал и слушал, и не мог пошевелиться, потому что телефон — это было что-то из прошлой жизни, из той, где он ещё видел, где он ещё надеялся, где он ещё был кем-то, а не просто куском мяса, прикованным к койке. Телефон звонил и звонил, и Гук вспомнил вдруг, что он вообще-то есть — этот телефон валяется где-то в тумбочке, забытый, потому что звонить по нему было некому: мать в больницу больше не приходила и явно сменила номер, Сэм теперь враг, а Тэхён приходил сам, без звонков, и Гук думал, что телефон ему больше никогда не понадобится. Но он вдруг ожил и зазвонил. Гук протянул руку, нашарил тумбочку, открыл ящик, долго искал, пока пальцы не наткнулись на холодный пластик. Долго искал кнопку, пытаясь вспомнить, где она, может быть, с сотого раза получилось ответить на вызов. Он поднёс телефон к уху, удивляясь терпению и настойчивости звонившего. Может, мама? — Алло? — сказал, и сам не узнал своего голоса, искорёженного вдруг подступившим к горлу спазмом. — Малец, — голос в трубке Гук узнал сразу, хотя слышал всего раз в жизни. — Малец, это я, дед Пак. Со станции. Помнишь? Гук помнил. Тот вечер под мостом, когда он хотел умереть, а старик позвал его к себе, напоил чаем, накормил пирогом и сказал, что у него красивые уши. Тот вечер, когда мир не рухнул окончательно, потому что кто-то оказался рядом. — Помню, — сказал Гук, и голос его дрогнул. — А вы… как вы меня нашли? — Телефон твой у меня остался, — ответил дед. — Ты же сам вбил, когда уходил. Я всё ждал, думал, может, позвонишь, расскажешь, как ты там. А потом знакомые сказали, что ты в больнице. Что с тобой случилось, малец? Гук хотел сказать, что всё нормально, что не надо волноваться, что он в порядке, но слова застряли в горле, потому что врать этому старику, единственному, кто был к нему добр без всякой выгоды, он не мог. — Ослеп я, — сказал он тихо. — Стекло в глаза попало. Больше не вижу ничего. В трубке повисла тишина. Гук слышал, как дед дышит — тяжело, с хрипом, будто эти слова ударили его физически. — Эх, малец, — голос был полон такой боли, что Гук сам чуть не разревелся. — Эх, горе-то какое. А я ведь тебе позвонить хотел, чтобы радостную весть сообщить. Думал, обрадую. А теперь и не знаю, как сказать. — Какую весть? — прозвучало равнодушно. Какая теперь разница, какие там вести, когда жизнь кончена. — Я нашёл твоего отца, — сказал дед. — Помнишь, я говорил, что ты на знакомого моего похож? Я тогда ещё подумал, но не был уверен. А потом стал расспрашивать, искать. И нашёл. Гук замер. Не мог пошевелиться. Не мог вдохнуть. — Не может быть, — прошептал он. — Мать сказала, он умер. Сказала, сдох под забором, как бездомный пёс. Она… — Врала твоя мать, — твёрдо сказал дед. — Врала, потому что злая была. Он не умер. Он искал тебя. Все эти годы искал. А она прятала, скрывала, уезжала, чтобы он не нашёл. Я ему позвонил, рассказал про тебя. Он сейчас к тебе едет. Уже в пути. Гук не понимал, что чувствует, он уже совсем ничего не понимал. Внутри всё рушилось и строилось заново, и он не знал, верить ли. Можно ли верить? Не очередная ли это ложь, не розыгрыш ли жестокий, не насмешка ли судьбы? — Я не верю, — сказал он. — Я никому не верю. — Приедет — увидишь, — вздохнул дед. — Ты только не гони его, малец. Он не виноват, что так вышло. Он не знал. Дед попрощался и положил трубку, а Гук остался лежать, и темнота вокруг него стала ещё гуще, потому что теперь в ней появилось что-то новое — страх. Страх поверить и снова обмануться. Страх надеяться и снова упасть. Он не мог спокойно сидеть, прислушивался к каждому звуку, к каждому шагу в коридоре. Опять! Мало ему было ждать волка, и вот теперь не опять, а снова! Шаги были тяжёлыми, неуверенными, будто тот, кто шёл, боялся подойти. Пахло табаком, крепким, захотелось чихнуть. — Сын, — голос был незнакомым — Сынок, это я, твой отец. Гук молчал. Он не мог говорить. Ком в горле душил, рвал горло, не давал дышать. — Ты не верь, что я бросил, — голос дрожал. — Я не бросал. Я не знал. Твоя мать… она выгнала меня, когда узнала, что беременна. Её родня была против, сказали, что такому, как я, не место в их семье. Что я зверь, что дети от меня уродами родятся. Она послушала. Сказала, чтобы я убирался и забыл дорогу. А я не знал, что ты родился. Я искал, спрашивал, но она уезжала, пряталась, адреса меняла. Я думал, может, она избавилась от тебя, может, ты не выжил, может… я не знал. Я правда не знал. — А я думал, ты умер, — прошептал он. — Я думал, что тебя нет. Я думал, я… я урод, и ты не захотел такого сына. Отец шагнул ближе, и Гук почувствовал, как большие, грубые руки коснулись его лица, осторожно, боязливо, будто он был стеклянный. Пальцы дрожали, гладили бинты, и от этого прикосновения внутри всё переворачивалось. — Ты не урод, — голос его был полон слёз. — Ты мой сын. Ты самый красивый, самый лучший, самый родной. И я никогда, слышишь, никогда тебя больше не брошу. Я заберу тебя отсюда. Мы поедем домой. — Домой? — Гук усмехнулся горько. — У меня нет дома. — Теперь будет, — твёрдо сказал отец. — У меня есть квартира. Маленькая, на окраине, но своя. Я работаю, я прокормлю. Только дай мне шанс. Дай мне возможность стать тебе отцом. Гук молчал долго. Внутри него боролись две силы — страх очередного предательства, голос разума, кричащий: «Больше никому не верь!» И тоненький, детский голосок маленького мальчика, который, несмотря ни на что, хотел верить в чудо. Что наконец нашёл не просто человека, а родного человека, который примет его безусловно. Примет и будет беречь, заботиться, любить, просто потому, что он его сын, а не за что-то: красивое лицо, хорошие оценки, безоговорочное подчинение. — Я же слепой, — попытался он поддаться голосу разума. — Я обуза. Я ничего не могу. — А мне не нужно, чтобы ты мог, — ответил отец. — Мне нужно, чтобы ты был. Просто был. Живой. Рядом. Всё остальное — ерунда. И Гук сдался. Не потому, что поверил, а потому, что устал бороться. Потому что руки отца были тёплыми и пахли домом, из которого его вышвырнули. Потому что даже если это ложь, даже если это очередное предательство, сейчас, в эту минуту, ему было хорошо, и он хотел быть просто маленьким мальчиком, которого крепко обнимал отец. Через два дня его выписали. Отец приехал на старой, потрёпанной машине, помог сесть, пристегнул, аккуратно поправил куртку, будто Гук был маленьким, и они поехали. Гук не видел дороги, но чувствовал каждый поворот, каждый ухаб, и думал о том, что, наверное, так и должно быть — когда едешь в никуда, в темноте, с чужим человеком, который называет себя отцом. Квартира оказалась маленькой. Гук понял это по звукам — тесно, стены близко, эхо короткое. Пахло сыростью, старыми вещами и табаком. Отец провёл его в комнату, усадил на кровать. — Вот, — сказал он. — Твоя комната. Маленькая, конечно, но своя. Я потом полки повешу для твоих вещей. — У меня и нет ничего, — Гук пожал плечами, — только вот это — он достал из кармана маленький плеер с наушниками. Когда Тэ не пришёл, он от злости хотел выкинуть, но не смог. Музыка помогала, словно тот певец был рядом и держал его за руку, и Гук уже не был совсем, совсем один. Отец помолчал. Потом сел рядом, взял его за руку. — Сынок, — сказал он. — Я знаю, что ты не веришь мне. Знаю, что тебе больно. Я всё это знаю, потому что сам через это прошёл. Но я здесь. Я теперь всегда здесь. Ты можешь не верить, можешь злиться, можешь молчать. Я всё равно буду рядом. Потому что ты — моя кровь. Ты — моё сердце. И я тебя не брошу. Гук кивнул. Он правда хотел верить, в очередной раз. А что ему ещё оставалось? Отец посидел ещё немного, потом встал. — Отдыхай, — сказал он. — Я на работу пойду, скоро вернусь. Еда в холодильнике, достанешь? Гук опять молча кивнул. Отец задержался в дверях. — Сынок, — сказал он тихо. — Я рад, что ты есть. Что ты жив. Что я тебя нашёл. Спасибо, что дал мне шанс. Дверь закрылась. Шаги стихли. Гук остался один. Он сидел на кровати в маленькой, чужой, тёмной комнате, и внутри него не было ничего, кроме усталости и этой странной, непривычной теплоты, которую он не знал, как назвать. Отец. У него есть отец. Он не знал, хорошо это или плохо. Не знал, можно ли верить. Не знал, что будет завтра, у него было только сегодня, но и это уже много.