Я буду твоими глазами

На следующий день Гук впервые проснулся и не сразу вспомнил, что он слепой. На секунду показалось — просто темно, сейчас включится свет, и всё будет как раньше. А потом темнота напомнила, что это навсегда. И стало тошно. Он хотел опять впасть в уныние, но после прихода волка и их разговора что-то изменилось. Гук не мог сказать, что именно, но это что-то не давало ему покоя, заставляло снова и снова прокручивать в голове каждое слово, каждую интонацию, каждый вздох — и от этого внутри разливалось что-то тёплое, чему он не давал названия, потому что называть это значило признать, что надежда всё-таки есть, а надежды быть не могло, не должно было — он запретил себе надеяться. Но голос Тэхёна, его низкий, чуть хрипловатый голос, поселился где-то глубоко внутри и теперь звучал там постоянно, даже когда в палате было тихо и Гук оставался один, даже когда он пытался заткнуть уши, чтобы не слышать, — голос не уходил. Он рассказывал о всякой ерунде и Гук слушал и думал, что, наверное, сходит с ума, потому что влюбиться в голос — это же ненормально, это же глупо, это же… Он так сильно пытался себя убедить в этом, что не услышал шагов и как дверь открылась. — Привет, — в голосе нет прежней уверенности, но словно сквозила робкая улыбка. — Привет, — Гук, и сам не заметил, как улыбнулся в ответ. Тэхён сел на стул и, казалось, заполнил собой всю комнату. — Я сегодня принёс тебе кое-что, — волк зашуршал пакетами и Гук навострил уши. — Что? — Учитель рисования узнал, что я к тебе бегаю, и велел мочи передать. Гук замер. Тэхён рассказал про него учителю? — Ты… ты рассказываешь про меня? — спросил он тихо. — А ты думал, — Тэхён усмехнулся. — Я только о тебе и говорю последнее время. Все уже смеются, говорят, что я влюбился. Гук почувствовал, как щёки заливает жаром. Хорошо, что темнота скрывает это. — И что ты им отвечаешь? — спросил он, сам не зная, зачем. — Правду, — просто сказал Тэхён. — Что не знаю, как это называется, но без тебя мне плохо. Что я хочу быть рядом. Что ты — лучшее, что со мной случилось. Гук молчал. Слова Тэхёна падали в него, как капли дождя в пересохшую землю, и он чувствовал, как внутри что-то прорастает, что-то, чему он не давал права на жизнь. — Ты не понимаешь, — прошептал он. — Я не могу… я не умею… я боюсь. — Чего? — Всего, — голос Гука дрогнул. — Тебя боялся сначала. Потом боялся поверить. Потом боялся, что ты уйдёшь. Теперь боюсь, что не уйдёшь. Что привыкну к тебе, а потом… потом ты поймёшь, какой я на самом деле, и уйдёшь. — Я не уйду, — голос был твёрдым, без намека на сомнения. — Сколько раз тебе повторять? — Мало, — выдохнул Гук. — Повторяй ещё. Каждый день. Чтобы я поверил. Тэхён взял его руку в свою. — Я не уйду, — сказал он медленно, чеканя каждое слово. — Я буду приходить каждый день. Я буду сидеть с тобой. Я буду рассказывать тебе глупости. Я буду ждать, сколько надо. Я не уйду. Никогда. Гук сжал его пальцы. — Ты правда будешь приходить каждый день? — голос задрожал. — Правда. — И завтра? — И завтра. — И послезавтра? — И послезавтра. Гук замолчал. Внутри него, там, где была пустота, теперь разгорался огонь. Он хотел верить, он так хотел верить! — Тэхён, — позвал он тихо. — Что? — Я тоже… я тоже не знаю, как это называется. Но когда ты уходишь, мне становится холодно. А когда ты приходишь, я… я оживаю. Это глупо, да? Я даже не вижу тебя. — Не глупо, — Тэхён поднёс его руку к своим губам и поцеловал. — Это самое правильное, что я слышал. Гук чувствовал, как щеки краснеют, он не хотел показать насколько смущён. Попытался отвлечься и понял, что запах в палате изменился, она вся пропиталась ароматом вкусняшек. Он потянул носом. Тэхён хихикнул и вложил ему в руку один мочи. Гук откусил — с малиной. Восхитительно нежный и очень сладкий. — Вкусно? Не бабушкины, подожди, доеду до неё — и она точно напечёт. Вкусных! — Расскажи ещё про бабушку, — прожёвывая, попросил Гук. — Про то, как вы жили. И Тэхён начал рассказывать. Про маленькую квартиру, где они ютились вдвоём, про бабушкины руки, вечно в муке, про то, как она учила его читать по старым книгам, которые им отдал сосед, хотя сначала хотел просто выбросить на помойку, но лень было. Гук слушал и представлял — и картинки были такие яркие, словно он видел их своими глазами. Когда Тэхён замолчал, Гук сказал: — Знаешь, я никогда не думал, что смогу кому-то доверять. После Сэма, после матери, после всего… я думал, что во мне сломано что-то навсегда. Что я не смогу. А ты… ты приходишь, и я чувствую, что могу. — Можешь, конечно, можешь. Ты всё можешь. Ты просто забыл. — Научи меня, — попросил Гук. — Доверять. — Научу, — пообещал Тэхён. — Буду учить столько, сколько понадобится. Я терпеливый. Они помолчали. Гук чувствовал тепло его руки и думал о том, что, наверное, это и есть счастье. Не зрение, не рисование, не свобода. А просто быть с кем-то, кто не уходит. — Мне пора, — сказал Тэхён, вставая. — Завтра придёшь? — спросил Гук, и в голосе вместо сомнений прозвучала надежда. — Завтра приду, — ответил Тэхён. — Обязательно. Шаги. Дверь. Тишина. Но пустоту заполнил запах рисовых пирожков. И почему-то Гук больше не чувствовал одиночества. Он сидел и улыбался в темноту. А утром Гук решил, что больше не может лежать бревном. Он сам встал, не дожидаясь санитара и выставив руки, шаркая, пошёл вперёд. Пройти удалось недалеко, руки упёрлись в стену. Так, ладно, разворот — и по новой: руки опять упёрлись в стену. Не густо: палата маленькая совсем. Но можно выйти в коридор, его туда возили на кресле-каталке в туалет, но сегодня захотелось самому попробовать. Он уже думал пойти вдоль стенки, чтобы найти дверь, как та открылась. — Привет, — в голосе волка было что-то новое — какое-то непонятное волнение, будто он хотел сообщить что-то важное и боялся. — Привет, — Гук напрягся. — Ты сегодня какой-то… другой. — Я тебе кое-что принёс, — Тэхён сел на стул, и Гук услышал, как он что-то достаёт из кармана. — Это плеер. Старый, мой, ещё с тех времён, когда я только в интернат попал. Бабушка мне его отдала, сказала, что музыка помогает, когда совсем худо. Гук почувствовал, как в руку ему вложили маленький прямоугольный предмет. Плеер. Он провёл пальцами по кнопкам, по наушникам, которые Тэхён тут же воткнул в разъём. — Там много всего, — сказал Тэхён. — Я закачал разную музыку. Ту, которая меня спасала. Когда я остался один, когда думал, что не выживу, когда ночами не спал и вспоминал ту ночь в горах… я включал это и слушал. И становилось легче. Гук молчал, держа плеер в руках. Этот маленький предмет, который Тэхён носил с собой в самые тёмные времена, который был его спасением, — он отдавал его Гуку. — Ты… ты уверен? — спросил Гук тихо. — Это же твоё. — Моё, — усмехнулся Тэхён. — И теперь твоё. Ты сейчас в том месте, где я был. И мне бы очень хотелось, чтобы у тебя был такой же якорь, как у меня когда-то. Гук надел наушники. Тэхён нажал кнопку. Сначала была тишина. А потом полилась музыка — тихая, грустная, но какая-то светлая, будто даже в самой печали есть надежда. Гук слушал, и в душе отзывалось каждое слово, каждая нота. «Я всегда с тобой, так что не волнуйся слишком сильно. Если ты боишься упасть, я готов поймать тебя, Так что не мучайся, как я». Гук замер. Слова проникали в самое сердце, находили те струны, которые он считал давно оборванными. «Ради мечты я готов пожертвовать сном», — продолжала песня. — «Сегодня я не усну. Когда ты молча улыбаешься мне, тогда моё сердце замирает». Он вспомнил, как Тэхён сидел здесь, на этом стуле, и говорил, говорил, говорил. Как он каждый день приходил, несмотря на то, что Гук гнал его. Как он не сдавался, даже когда Гук хотел умереть. «Эта дорога, по которой я прошёл, может быть очень трудной. Возможно, она выглядела как цветочная дорога, но враги были повсюду. Я знаю, что это был тернистый путь, который я начал. Никогда не забывай того, кто разбрасывает цветы. Никогда не забывай того, кто плачет, когда ты смеешься. Потому что они живут одним днем с твоей улыбкой. Когда я буду стёрт из повторяющегося расписания. Ничего страшного, если для тебя это слишком тяжело, ты можешь немного отдохнуть. Кричи громко, когда весь мир тебя ненавидит, Когда рука, приветствовавшая тебя, превратилась в указывающий палец, Ты можешь глубоко вздохнуть и крикнуть, это как». Гук почувствовал, как его начинает трясти и подступили слёзы. Просто они текли не снаружи, а внутри. — Ты чего? — голос Тэхёна пробился сквозь музыку. — Плачешь? Гук снял наушники и по привычке потёр лицо, пытаясь вытереть щёки, будто они были мокрые от слёз. Но слёзы были внутри. — Это… это красиво, — сказал он хрипло. — Очень красиво. И слова… они про нас, да? Тэхён помолчал. — Про меня, — сказал он тихо. — Когда я слушал это, я думал о том, что где-то есть кто-то, ради кого стоит жить. Кого я ещё не встретил, но встречу. Кто будет моим. Я не знал, что это будешь ты. Но когда я тебя увидел… когда ты сидел на подоконнике и рисовал… я вдруг понял, что это ты. Тот самый, про кого я слушал эти песни. — Это песня, где повторяется: «Всё будет хорошо». Я её ставил, когда было совсем невыносимо. Когда хотелось лечь и не вставать. Я слушал и повторял про себя: всё будет хорошо, всё будет хорошо, всё будет хорошо. И знаешь? Помогало. Он протянул руку и перемотал на нужное место. Гук снова надел наушники. И услышал: «Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо». Снова и снова. Как мантра. Как заклинание. Как обещание. «Когда ты молча улыбаешься мне, тогда моё сердце замирает». Гук сидел и слушал, захлебываясь внутренними слезами, которые, как хрустальная вода горного водопада, холодная до боли, но очищает, вот и они, очищали его душу от боли. Становилось легче, хотелось дышать полной грудью и жить! Ему опять захотелось жить! — Спасибо, — сказал он, дрожащим голосом, когда песня закончилась. — Спасибо тебе. За всё. За музыку. За то, что приходишь. За то, что… что ты есть. Тэхён взял его руку в свою. — Я всегда буду приходить, — сказал он просто. — И всегда буду рядом. Помни эту песню. Когда станет совсем паршиво — включай и слушай. И знай, что всё будет хорошо. Потому что я есть. И я тебя не брошу. Гук кивнул, не в силах говорить. Они сидели в тишине, и музыка играла уже в голове у Гука, и слова «всё будет хорошо» пульсировали в такт сердцу. — Мне пора, — сказал наконец Тэхён. — Но я завтра приду. Обязательно. — Подожди, — Гук вдруг поймал его руку. — Можно… можно ты посидишь ещё немного? Просто так. Я хочу… я хочу послушать ещё одну песню. С тобой. Тэхён улыбнулся, хотя Гук этого не видел. — Можно, — сказал он. — Хоть все. Он нажал кнопку, и снова полилась музыка, и они сидели вдвоём в маленькой палате, и за окном была ночь, а внутри — тепло, и свет, и надежда, и обещание, что всё действительно будет хорошо.