Я буду твоими глазами

Тэхён бежал по лесу, ветер хлестал по лицу, сердце колотилось где-то в горле, а в голове билась только одна мысль — успеть, успеть, успеть, пока Гук там один не наделал глупостей, пока темнота снова не сожрала его окончательно, и Тэхён бежал, спотыкаясь о корни, не чувствуя ног, потому что если он не успеет, если опоздает, если этот чёртов кот решит, что всё кончено, что его бросили, что надежды нет — он себе этого никогда не простит. Никогда! Хоть сто лет живи, хоть тысячу, хоть до скончания века искупай вину кровью и потом и бесконечными пробежками через этот проклятый лес. Он сбегал из интерната уже много раз. В первый раз пронесло — просто сделал вид, что вышел подышать, и охранник поверил. Во второй раз уже были вопросы, но он отмахнулся, рыкнул, и вопросы заткнулись. В третий раз Чан смотрел подозрительно, но промолчал — свои, стая, они не сдают своих. Дальше было уже по привычке, и он расслабился, и тогда его поймали. Он спешил в больницу, когда за поворотом лесной тропы его ждали трое — завуч, охранник и ещё какой-то мужик в форме, из тех, кто курирует интернат и имеет право сажать в карцер кого угодно и на сколько угодно, потому что они люди, а значит, им можно всё, а оборотням — только подчиняться и не рыпаться, если не хотят проблем. — Тэхён, — сказал завуч торжествующим голосом, каким говорят, когда наконец поймали того, кто давно ускользал. — Мы знали, что ты сбегаешь. Ждали только, когда сможем поймать. Ты нарушил правила, самовольно покинул территорию, подверг опасности себя и других. Ты понимаешь, что это значит? Тэхён молчал. Он стоял, тяжело дыша, весь мокрый от пота и ночной росы, и думал только об одном: Гук там один, Гук ждёт, Гук считает часы и минуты, Гук будет думать, что его опять бросили, а он не бросил, не бросил, он просто не успел, его поймали, как какого-то щенка, и теперь… — Карцер, — сказал мужик в форме. — Десять суток. Исключительно как предупреждение. Будешь ещё сбегать — отправят в специальное учреждение, откуда не сбегают. Тэхён рванулся было, зарычал, выпустил клыки, но его скрутили, двое навалились, прижали к земле. Он бился, выл, царапал землю когтями, но ничего не мог сделать — людей было много, и у них были дубинки и наручники, и та особая, подлая человеческая жестокость, которая всегда побеждает, потому что ей плевать на правила, плевать на честь, плевать на всё, кроме своей власти. Его заперли в карцере в подвале интерната — маленькой бетонной камере без окон, с одной лампочкой под потолком и железной койкой, привинченной к полу. Тэхён упал на эту койку и завыл. По-настоящему, по-волчьи, так, что стены задрожали, и где-то вдалеке ему ответила стая — Чан, наверное, или кто-то из своих, кто слышал и понимал, что происходит что-то страшное. Но Гук не услышит. Гук далеко, в своей больнице, в своей палате, в своей темноте, и он ждёт. Ждёт, когда Тэхён придёт. Считает шаги. Прислушивается к каждому звуку. А шагов нет. И не будет. Десять дней. Целая вечность. И Тэ даже позвонить ему не может, потому, что у него нет телефона! Точнее есть, старый кнопочный, казённый, который выдают ему раз в неделю для звонка бабушке. И всё. На свой денег нет, а воровать, как другие, он не будет! Ни за что, как бы ни хотелось, он до этого не опустится! — Что он подумает? — шептал Тэхён в темноту, и голос его срывался на хрип. — Что я бросил. Что я врал. Что вся эта ведунья, все эти обещания — пыль, ложь, пустой звук. Что я такой же, как все. Что я жалел его, а потом наигрался и ушёл. Он вскочил, заметался по камере, как зверь в клетке, натыкаясь на стены, царапая их когтями, оставляя глубокие борозды в бетоне. — Нет, нет, нет! — кричал он. — Ты должен понять! Ты должен! Я не бросил! Я никогда тебя не брошу! Я просто не могу сейчас! Меня заперли, понимаешь? Заперли, как пса бездомного, и я ничего не могу сделать! Ничего! Он бился в отчаянии, рвал на себе одежду, выл, рычал, колотил кулаками в дверь, пока костяшки не разбились в кровь, но дверь не открывалась, и никто не приходил, потому что люди знали: десять суток карцера сломают любого, даже непокорного вожака. Внутри всё горело. От возмущения, обиды, несправедливости. Огонь отчаяния, любви, страха за того, кто там, в темноте, ждёт и не дождётся. — Я хочу к тебе, — шептал Тэхён, прижимаясь лбом к холодной двери, — но не могу. Прости. Прости меня. Только не думай, что я бросил. Только не думай. Он сполз по двери на пол, обхватил голову руками и замер. Где-то вдалеке выли волки. Стая чувствовала его боль, его отчаяние, его бессилие. Но даже они не могли помочь. А Гук там один. В своей темноте. И думает, что всё кончено. Тэхён закрыл глаза: он никогда в жизни так не боялся, даже тогда в лесу, прячась под корягой. Не за себя — за него. За того, кто стал для него всем. — Я не могу без тебя, — прошептал он в тишину. — Ты слышишь? Не могу. И в ответ — только тишина. — Я приду, — пообещал Тэхён в пустоту. — Как только выпустят, я приду. И мы поедем к ведунье. И ты увидишь. И всё будет хорошо. Только дождись меня, пожалуйста, дождись!!! Он лёг на холодный бетонный пол, свернулся клубком и затих. За стенами карцера выли волки, и ветер шумел в кронах деревьев, и где-то далеко, в больничной палате, слепой мальчик считал шаги и ждал того, кто обещал, но не пришёл.