Я буду твоими глазами

Тэхён шел по больничному коридору, пытаясь выровнять дыхание, но сердце колотилось где-то в горле, потому что десять дней карцера — это десять дней ада, десять дней без Гука, десять дней неизвестности, когда он только и делал, что считал часы до момента, когда сможет вырваться, прибежать, увидеть, убедиться, что тот всё ещё здесь, всё ещё дышит, всё ещё ждёт. Он старался не думать о том, что Гук мог не ждать, мог окончательно разочароваться в жизни и не дождаться. Он гнал эти мысли прочь, потому что если бы он позволил им войти, то сошёл бы с ума раньше, чем закончился срок. Он повторял себе, как мантру: он ждёт, он обещал, он сильный, он дождётся. И эта мантра помогала не разбить голову о стены карцера, не выть так, чтобы стены рухнули, не сорваться и не убить кого-нибудь из тех, кто его запер. Десять дней. Десять дней он не знал, жив ли Гук, не передумал ли, не решил ли, что всё это ложь, не сделал ли чего-нибудь с собой. Десять дней он представлял, как врывается в палату, а там пусто, или хуже — не пусто, а накрыто простынёй, и медсёстры шепчутся, что не спасли, что не успели, что мальчик слишком хотел умереть. Десять дней ада. И вот он здесь. Спешит по этому бесконечному коридору, стараясь не бежать, но всё равно своим видом распугивая медсестёр, не обращая внимания на крики, на то, что его могут снова поймать, снова запереть — плевать, плевать на всё, лишь бы успеть, лишь бы увидеть, лишь бы убедиться. Дверь палаты. Он распахивает её рывком, влетает внутрь и… Пусто. Койка застелена свежим бельём. Тумбочка пустая. Никаких следов того, что здесь кто-то был. Никакого Гука. Тэхён замер. Не мог пошевелиться. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось где-то в висках, глухо, больно, отчаянно. — Где он? — прохрипел он почти шёпотом. Из коридора донёсся топот — прибежала медсестра, запыхавшаяся, злая. — Молодой человек, вы что себе позволяете?! Здесь больница, а не… — ГДЕ ОН? — Тэхён заорал так, что стены задрожали. Глаза его горели жёлтым, клыки вылезли, и медсестра попятилась, испуганно глядя на этого обезумевшего волка. — К-кто? — заикаясь, спросила она. — Который тут лежал! Кот! Слепой! Чонгук! Где он?! Медсестра сглотнула, прижимаясь к стене. — Выписали, — сказала она. — Два дня назад. Отец забрал. Тэхён выдохнул. Не умер. Жив. Выписали. Отец? У Гука есть отец? Он ничего не говорил про отца. Он говорил, что мать отказалась, что никого нет, что он один. Откуда взялся отец? — Куда? — прорычал, пытаясь успокоиться, пытаясь вернуть человеческий голос. — Куда его забрали? Адрес? — Не знаю, — затрясла головой медсестра. — Я не знаю. Документы не у меня. Спросите в регистратуре. Тэхён вылетел из палаты, помчался по коридору, вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и в регистратуре долбил кулаком по стойке, пока перепуганная женщина не сказала, что отец забрал, что мальчик шёл сам, держась за стену, что не плакал, не просился остаться, просто шёл, а адреса она не знает. *** Тэхён сидел на скамейке у входа в интернат, сжавшись в комок, и смотрел в одну точку, не видя ничего вокруг, потому что внутри него всё было пусто и холодно, и мысли о Гуке разрывали голову на части, и он не знал, что делать, куда идти, как его найти, потому что адреса в больнице не дали. Да и выпустят ли его вообще из интерната после карцера. — Тэхён. Голос был тихим, спокойным, но сочувственным. Тэхён поднял голову и увидел учителя рисования — Хёнджина. Тот стоял рядом и смотрел на него с каким-то странным выражением — не страхом, не жалостью, а пониманием, от которого почему-то становилось легче, хотя легче быть не могло. — Ты чего такой убитый? — спросил Хёнджин, присаживаясь рядом. — Случилось что-то? Тэхён хотел сказать, что всё нормально, что не его дело, но слова вырвались сами, глухо, отчаянно: — Гука выписали. Отец забрал. А я не знаю, куда. Адреса нет. И он, наверное, думает, что я бросил. Что все эти десять дней, пока меня в карцере держали, я просто… не приходил, и он решил, что всё было ложью. Хёнджин слушал молча, не перебивая. А когда Тэхён замолчал, тяжело дыша, он сказал просто: — Жди здесь. И ушёл. Тэхён остался сидеть, не понимая, что происходит. Прошло минут двадцать, может, больше, он потерял счёт времени, просто сидел и смотрел на дверь, ждал, пока Хёнджин не вернулся. — Вставай, — сказал он. — Я узнал адрес. Директор дал данные. Отец Гука — Кан Джинхо, живёт в районе Саха-гу, это старая часть города у порта. Я отвезу тебя. Машина у меня старенькая, «Соната», но доедет, если получится завести. Директор отпустил до вечера, сказал, если что — прикроет. Инспектор уехал, так что можем ехать. Тэхён вскочил, не веря своим ушам: — Вы… вы правда?.. — Садись давай, — Хёнджин уже шёл к стоянке. — Не тяни. Они сели в старую потрёпанную «Сонату», и она завелась с первого раза, словно услышала безмолвные мольбы Тэхёна. Хёнджин повёл её через пригород, потом по мосту, въезжая в Пусан. Тэхён сидел, вцепившись в сиденье, и смотрел на проплывающие за окном кварталы — сначала новые, с высокими башнями, потом всё старее, беднее, уже с маленькими домами и узкими улочками. — Он тебя ждёт? — спросил Хёнджин, когда они уже въехали в район старых пятиэтажек. — Не знаю, — глухо ответил Тэхён. — Я пропал на десять дней. Если бы я был на его месте, я бы, наверное, уже не ждал. — А ты бы хотел, чтобы пришли? — …Да. — Вот видишь, — Хёнджин свернул во двор. — И он, может, не ждёт. Но ты придёшь. Это главное. Машина остановилась у старого двухэтажного дома, с облупившейся краской и ржавыми козырьками над подъездом. Тэхён выскочил, вбежал в подъезд, поднялся на второй этаж и замер перед деревянной дверью, выкрашенной противной коричневой краской. — А что он скажет? — Тэхён замер в нерешительности. Дверь открылась сама. На пороге стоял мужчина — высокий, худой, с тёмными волосами и глазами, такими же, как у Гука, только зрячими, уставшими, полными той же боли, что и у Тэхёна. — Ты кто? — мужчина явно не ожидал тут никого увидеть. — Тэхён. — О, ты друг сына? Он рассказывал о тебе, сказал, что ты не придёшь. Но я-то видел, как он замирал каждый раз, когда в подъезде кто-то поднимался. Иди, по коридору налево. Тэхён стоял в дверях маленькой комнаты и не мог сделать шаг, потому что Гук сидел на кровати, сжавшись в комок, уставившись пустыми глазами в стену, и вид у него был такой потерянный, такой одинокий, такой разбитый, что у Тэхёна сердце оборвалось и упало куда-то вниз, в самую чёрную пустоту, из которой он только-только начал выбираться, и он вдруг понял, что боится, боится подойти, боится заговорить, боится, что Гук сейчас повернётся на голос и скажет то, что он всю дорогу сюда представлял в самых страшных своих кошмарах — скажет, чтобы убирался, что не нужен, что поздно, что всё кончено. Но Гук ничего не говорил. Он просто сидел и смотрел в стену, и тишина в комнате была такой враждебной, что Тэхён слышал, как стучит его собственное сердце, как шумит за окном город, как где-то этажом выше работает телевизор и соседи переговариваются о чём-то своём, обычном, бытовом, а здесь, в этой маленькой комнате, решалась сейчас судьба двух человек, которые без этого разговора, без этого шага навстречу просто перестанут дышать. — Гук, — позвал Тэхён тихо, и голос его дрогнул, сломался, выдал всё то отчаяние, которое он так старательно пытался спрятать за своей вожаковской невозмутимостью. Гук вздрогнул. Весь, целиком, будто током ударило. Он медленно повернул голову на голос. — Ты? — в этом одном слове было столько всего: и неверие, и надежда, и боль, и страх, что это сон, что сейчас он проснётся, и снова будет темнота, тишина, пустота и тотальное одиночество. — Я, — Тэхён шагнул в комнату, закрыл за собой дверь, отрезая их от остального мира, от соседей, от города, от всего, что могло помешать этому разговору. — Я пришёл. Сердце пропустило удар. Тэхён впервые увидел его без бинтов. Лицо Гука было испещрено тонкими, ещё розоватыми шрамами — они разбегались от глазниц к вискам, спускались на скулы, прятались под челюсть. Кожа вокруг глаз впала, веки слегка запали, а там, где раньше были зрачки, теперь темнели пустые глазницы, прикрытые тонкой, почти прозрачной плёнкой. Это было страшно. Это было больно. Это было несправедливо. Тэхён замер на пороге, боясь дышать. Он представлял себе это тысячи раз за эти две недели, но реальность оказалась… другой. Пронзительной. Гук был похож на разбитую статую, которую кто-то пытался склеить, но не смог подобрать все осколки. Гук, словно почувствовав его взгляд, дёрнулся, вжал голову в плечи, спрятал лицо в ладонях. — Не смотри, — прошептал он глухо. — Пожалуйста, не смотри. Я знаю, какой я теперь. Урод. Чудовище. Ты пришёл попрощаться? Так прощайся и уходи. Тэхён не ответил. Вместо этого он шагнул вперёд, подошёл к кровати и сел прямо на пол перед Гуком, лицом к лицу. Осторожно, медленно, чтобы не спугнуть, он взял его руки в свои и отвёл от лица. — Дай посмотреть, — тихо сказал он. Гук замер, не сопротивляясь. Тэхён смотрел долго, не отрываясь, на каждый шрам, на каждую впадину. А потом его пальцы — тёплые, чуть дрожащие — коснулись щеки Гука, провели по самому длинному шраму, от виска до подбородка. — Больно? — спросил он хрипло. Гук покачал головой. — Уже нет. Только когда вспоминаю. Тэхён кивнул и вдруг наклонился, коснувшись губами его лба, потом переносицы, потом шрама на скуле — легко, невесомо, будто пытаясь поцелуями стереть боль. — Ты не урод, — прошептал он, не отрываясь от его кожи. — Ты самый красивый. Потому что ты живой. Потому что ты есть. Слышишь? Самый красивый. Гук вздрогнул. Он не верил. Не мог поверить. Но голос Тэхёна звучал так искренне, так отчаянно, что хотелось верить. — Идиот, — выдохнул Гук. — Идиот, — согласился Тэхён. — Твой идиот. Гук молчал. Сидел, сжавшись ещё сильнее, и молчал, и Тэхён видел, как дрожат его пальцы, вцепившиеся в край кровати, как ходит ходуном его грудь, как он борется с собой, с тем, чтобы не сорваться, не закричать, не вытолкать его вон. — Десять дней, — сказал наконец Гук, и голос его был ледяным, чужим, таким, каким Тэхён никогда его не слышал. — Десять дней ты не приходил. Я считал. Я каждую минуту считал. Я прислушивался к каждому шагу. Я думал… я думал, что ты… что я… Он не договорил. Сглотнул, и Тэхён видел, как двигается его кадык, как трудно ему говорить, как каждое слово даётся с болью. — Меня заперли, — слова вылетели торопливо, сбивчиво, потому что он боялся, что Гук не дослушает, не даст объяснить, выгонит. — В карцер. На десять суток. За то, что сбегал к тебе. Я не мог даже передать весточку, ничего не мог. Я только представлял, что ты думаешь, что я бросил, что всё врал, что ты там один, в темноте, и думаешь… — А я и думал, — перебил Гук, и голос его дрогнул. — Я и думал, что бросил. Что всё было ложью. Что ты просто жалел меня, а потом надоело. Что я никому не нужен. Ни тебе, ни матери, никому. Отец вот нашёлся, но он просто… он просто потому, что должен, потому, что кровь, а не потому, что хочет. А ты… ты не должен был. Ты сам пришёл. И я поверил. Дурак. Поверил. — Я не жалел, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я никогда тебя не жалел. Я… я не знаю, как это называется, но это не жалость. Это когда без человека дышать не можешь. Когда каждую минуту в карцере думаешь только о нём. Когда готов стены грызть, лишь бы вырваться и прибежать. Когда десять дней — это вечность, и ты сходишь с ума, потому что не знаешь, жив ли он, не сделал ли чего, не решил ли, что всё кончено. Гук слушал, и Тэхён чувствовал, как его пальцы чуть расслабляются, как он перестаёт дрожать, как дыхание выравнивается. — Я думал, ты не придёшь, — прошептал Гук. — Утром сказал отцу, что ты не придёшь. Что так всегда бывает. Что все уходят. А он сказал… он сказал, что я дурак, и чтобы я слушал шаги. Я слушал. Весь день слушал. А ты всё не шёл. — Я спешил, очень спешил, — Тэхён прижал его руки к своему лицу. — Учитель помог. Хёнджин. Он узнал адрес у директора, сам меня привёз. Без него я бы не знал, что делать. Он сейчас внизу, в машине ждёт. Гук замер. — Хёнджин? — переспросил он. — Учитель рисования? — Да. Он сказал… он сказал, что видит, как меня ломает, и что не может пройти мимо. Гук молчал долго. А потом вдруг рванулся вперёд, обхватил Тэхёна за шею, прижался всем телом и замер. Не плакал — просто прижимался, дрожал, дышал, и Тэхён чувствовал, как его сердце колотится где-то рядом, как он живой, тёплый, настоящий. — Я думал, ты не придёшь, — шептал Гук куда-то в плечо. — Я думал, всё кончено. Я думал… — Я пришёл, — Тэхён обнял его в ответ, крепко-крепко, боясь разжать руки, боясь, что это сон. — Я пришёл, дурак. И больше никуда не денусь. Никогда. Слышишь? Никогда. Гук кивнул, уткнувшись носом в его плечо, и они сидели так долго, обнявшись на узкой кровати в маленькой комнате старого домика в бедном районе Пусана, и за окном шумел город, и где-то лаяли собаки, и соседи сверху снова включили телевизор, и жизнь шла своим чередом, а для них двоих мир остановился и начал строиться заново. Потом Тэхён отстранился чуть-чуть, посмотрел на Гука, на его изуродованное лицо и сказал тихо: — Я всё сделаю, чтобы ты увидел. Найду эту ведунью, о которой бабка говорила. Переверну всё, но найду. Ты будешь видеть. Ты будешь рисовать. Ты будешь жить. Со мной. — А если не получится? — спросил он тихо. — Значит, я буду твоими глазами, — просто ответил Тэхён. — Научусь видеть за двоих. Буду рассказывать, что вокруг. Будешь рисовать с моих слов. А если не получится рисовать — буду тебе позировать. Чтобы ты меня на ощупь рисовал. Гук не выдержал — фыркнул. Похоже на смех, хотя смеяться было нечему. — Идиот. — Знаю, — усмехнулся Тэхён. — Но ты привыкай. Я теперь надолго. Они помолчали. Тишина была тёплой, уютной, родной. — Ты правда десять дней в карцере сидел? — Гук не то, чтобы не верил, но хотел убедиться. — Правда. — Зачем? — К тебе бегал, — пожал плечами Тэхён. — Нельзя же без разрешения территорию покидать. А я каждый день уроки прогуливал. Вот и поймали. Гук сжал его руку. — Больше не надо, — сказал он тихо. — Я теперь здесь. Ты теперь знаешь, где я. Не надо вместо уроков, приходи вечером, когда можно. — А если не пустят? — Значит, я тебя буду ждать, — просто сказал Гук. — Буду слушать шаги. Как сегодня. И дождусь. Только ты приходи. Тэхён наклонился и поцеловал его в лоб, в особо глубокий шрам. — Буду приходить, — пообещал он. — Каждый день. Обещаю. За окном стемнело. Где-то внизу сигналила машина — Хёнджин, наверное, напоминал о себе. Тэхён вздохнул. — Мне пора, — сказал он. — Учитель ждёт. И в интернате скоро отбой. Но я завтра приду. Обязательно. Он встал, но Гук не отпускал его руку. — Тэхён, — позвал он тихо. — Что? — Спасибо. Что пришёл. Тэхён улыбнулся, хотя Гук этого не видел. — Дурак, — сказал он. — Я же обещал. Он вышел в коридор, где его ждал отец Гука. Тот стоял у двери, опершись плечом о косяк, и смотрел на него с каким-то странным выражением — будто оценивал, решал, достоин ли этот волк его сына. — Ты это… — начал он, и запнулся. — Ты приходи. Если ему легче, когда ты рядом. Я не против. Тэхён кивнул. — Приду, — сказал он. — Спасибо. Он вышел из квартиры, спустился по лестнице, сел в старую «Сонату», где его ждал Хёнджин. — Ну что? — спросил учитель, заводя мотор. — Нормально, — Тэхён откинулся на сиденье и закрыл глаза. — Я завтра опять поеду. — Знаю, — усмехнулся Хёнджин. Машина выехала со двора и растворилась в ночном городе.