Я буду твоими глазами

Тэхён сидел на кухне в крошечной квартирке своей бабушки и смотрел, как она хлопочет у плиты, хотя он сто раз говорил, что не голоден, что ему не до еды, что он пришёл по делу, но бабушка была старой, упрямой и свято верила, что любой разговор лучше начинать с сытного обеда, особенно если разговор тяжёлый, а по лицу внука она видела, что точно не из лёгких, а тяжелее некуда. — Ешь давай, — сказала она, ставя перед ним тарелку с дымящимся супом. — На голодный желудок только глупости в голову лезут. А ты и так уже наделал глупостей выше крыши, я всё знаю, мне Чан рассказал, как ты в карцере десять дней отсидел, как потом сбегал неизвестно куда, как теперь в интернате появляешься только чтобы отметиться и снова пропадаешь. Ты думаешь, я старая, ничего не вижу? Я всё вижу. Тэхён молчал, глядя в тарелку. Бабушка была единственным человеком, перед которым он не мог притворяться сильным, перед которым не нужно было держать лицо вожака, перед которым можно было просто быть вот таким уставшим, разбитым и отчаявшимся. — Это из-за того мальчика? — спросила бабушка тихо, садясь напротив. — Из-за кота, про которого ты мне рассказывал? Тэхён кивнул, не поднимая глаз. — Он слепой, — еле выдавил из себя неприятную правду. — Совсем. Врачи сказали — ничего нельзя сделать. А я… я обещал ему, что найду способ. Я говорил про ведунью, про старых знахарей, которые ещё те времена помнят. А сам не знаю, где их искать. И он там, у отца, лежит и ждёт смерти. Не ест, не говорит, не хочет ничего. Я прихожу — он молчит. Я ухожу — он даже не прощается. Бабушка, я не знаю, что делать. Я не могу его потерять! Он замолчал, челюсть свело так, что зубы заскрипели. Бабушка смотрела на него долго, внимательно, изучающе. Потом вздохнула тяжело, по-стариковски, и сказала: — Есть одна женщина. В горах, за Тэгу. Я про неё ещё от своей матери слышала. Она не обычный лекарь, она из старых кровей, из тех, кто помнит, когда оборотни не прятались. Её бабка мою мать лечила, когда та волчицей первый раз перекидываться училась. Говорят, она знает такое, чего современные врачи и представить не могут. Только она старая уже, очень старая, и к ней просто так не попасть. Надо ехать, кланяться, просить. И не факт, что согласится. Тэхён поднял голову, и в глазах его плясал огонь. — Где она? Как её найти? — Адреса у меня нет, — покачала головой бабушка. — Есть только примерное место. Деревня в горах, оттуда пешком ещё часа три. Но дорогу я помню. И имя её помню — бабка Кымсун. Если скажешь, что ты от Гёнджи, может, и примет. — От кого? — От меня, — усмехнулась бабушка. — Гёнджа — это я. Меня там знают, я ж к ней один раз ездила, когда твоя мать… когда твоя мать рожала тебя. Тяжело было, думали, не выживет. Бабка Кымсун помогла. Я ей тогда в ноги поклонилась и пообещала, что если чем смогу — отплачу. Теперь, видно, время пришло. Она полезла в старый комод и достала свёрток. — Передай ей. Тэхён смотрел на неё и не верил своему счастью. Бабушка, его маленькая седая бабушка, которая вечно ворчала и пичкала его едой, — она держала в руках ключ к спасению Гука всё это время и даже не знала. — Бабушка, — выдохнул он. — Бабушка, ты… — Я старая, — перебила она. — Ехать далеко, мне уже не под силу. А ты молодой, сильный. Бери своего мальчика, отца его бери, машину какую-никакую наймите и езжайте. Я тебе карту нарисую, всё расскажу. Но учти: бабка Кымсун с характером. Если не захочет помогать — никакие уговоры не помогут. Только если сама согласится. — Согласится, — твёрдо сказал Тэхён. — Я упрошу. Я на коленях стоять буду. Я всё сделаю. Бабушка посмотрела на него, покачала головой и вдруг улыбнулась — тепло, по-доброму, с какой-то грустной нежностью. — Влюбился, значит, — сказала она. — По-настоящему. Я уж думала, не дождусь. Ладно. Ешь давай, завтра поедешь. Сегодня уже поздно, да и тебе отдохнуть надо. А завтра с утра — к отцу его, договариваться. Тэхён послушно взял ложку, но есть не мог. Внутри всё горело, рвалось, хотело бежать прямо сейчас, сию минуту, не теряя ни секунды. Но бабушка была права — ночь на дворе, да и до отца Гука надо ехать, разговаривать, убеждать. — А вдруг он не согласится? — спросил он тихо. — Отец. Он Гука только нашёл, боится его потерять, боится доверять. А тут я, волк из интерната, предлагаю везти его слепого сына к какой-то бабке в горы. — Согласится, — уверенно сказала бабушка. — Если любит сына — согласится. А по тому, что ты рассказывал, он любит. Просто не знает, как помочь. Ты ему надежду дашь. Отец за надежду ухватится. Тэхён кивнул, но страх не уходил. Слишком многое стояло на кону. Слишком легко всё могло сорваться. Он переночевал у бабушки, почти не сомкнув глаз, а на рассвете уже трясся в автобусе через весь Пусан, в старый район у порта, где пахло рыбой и сыростью, где стены в подъездах расписаны граффити, а лифты вечно сломаны. Поднялся пешком на второй этаж и постучал. Открыл Кан Джинхо — высокий, худой, с тёмными кругами под глазами и таким усталым лицом, будто он не спал неделю. Увидел Тэхёна, посторонился, впустил. — Рано ты, — сказал он хрипло. — Гук ещё спит. Вернее, не спит, лежит, но глаза закрыл. Я ему завтрак оставил, но он опять не ел. — Я не к нему, — сказал Тэхён, проходя в крошечную прихожую. — Я к вам. Джинхо удивлённо поднял бровь, но промолчал. Прошёл на кухню, сел на табурет, жестом пригласил Тэхёна сесть напротив. — Говори, — сказал он просто. Тэхён сел, собрался с мыслями и начал рассказывать. Про бабушку, про старую ведунью в горах, про то, что она когда-то помогла его семье, про то, что она знает то, чего не знают обычные врачи, про то, что если в Гуке есть хоть капля настоящей звериной крови, она сможет помочь, сможет вернуть ему зрение. Джинхо слушал молча, не перебивая. Лицо его оставалось непроницаемым, и Тэхён с ужасом понимал, что не может прочитать его реакцию, не знает, согласится он или выгонит вон, скажет, что это всё бредни, что нельзя везти сына неизвестно куда к неизвестной бабке. — Ты веришь в это? — спросил Джинхо, когда Тэхён замолчал. — По-настоящему веришь? — Верю, — твёрдо сказал Тэхён. — Я бы не пришёл, если б не верил. Джинхо посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом вдруг усмехнулся устало: — А я и не знаю, во что верить. Врачи сказали — безнадёжен. Сам он… сам он не хочет ничего. Лежит, молчит, смотрит в стену своими… своими пустыми глазами. Я на работу ухожу и боюсь, что вернусь, а он… — голос его дрогнул, он отвернулся. — Если есть хоть один шанс, я за него ухвачусь. Даже если это бабка в горах. Даже если это знахарка. Пусть даже шарлатанка. Лишь бы он ожил. Лишь бы перестал так… так умирать заживо. Тэхён выдохнул. Сам не заметил, что задержал дыхание. — Значит, поедем? — надежда заставила голос сорваться в фальцет. — Поедем, — кивнул Джинхо. — У меня друг есть с машиной, за деньги отвезёт. Дорогу твоя бабушка объяснит? — Нарисует. Я заеду, возьму карту. Джинхо встал, подошёл к окну, посмотрел на серое утро над крышами. — Только ты ему скажи, — сказал он тихо. — Сам я не умею. Я с ним говорить не умею. Я его семнадцать лет искал, а теперь сижу рядом и молчу, потому что не знаю, какие слова нужны, чтобы он поверил, что мне не всё равно. Ты умеешь. Ты с ним говоришь — он слушает. Хоть и молчит, но слушает. Скажи ему. Про ведунью. Про поездку. Пусть знает, что мы не сдались. Тэхён кивнул, поднялся и пошёл в комнату Гука. Тот лежал на узкой кровати, сжавшись в комок. Услышав шаги, даже не повернул головы. — Гук, — Тэхён сел рядом, взял его руку. — Гук, слушай меня. Я нашёл ведунью. Моя бабка рассказала. Она живёт в горах, старая, мудрая, она ещё с тех времён, когда оборотни не прятались. Мы поедем к ней. Твой отец согласился. Завтра поедем. Ты слышишь? Гук молчал долго. Так долго, что Тэхён уже начал привычно проваливаться в отчаяние. А потом Гук чуть заметно повернул голову в его сторону. — Зачем? — спросил он. Всё так же безжизненно, пусто. — Затем, что я не сдался, — ответил Тэхён. — Затем, что твой отец не сдался. Затем, что если есть хоть один шанс, мы его используем. А ты лежи и думай что хочешь. Хочешь — верь, хочешь — не верь. Но мы поедем. Гук молчал. Но руку не отнял. И это было уже что-то. Всю ночь Чонгук не спал, он вынашивал для себя важное решение, возможно, самое важное в своей жизни. Кто он, тварь дрожащая или право имеет? За него впервые в жизни по-настоящему переживают, бьются люди, даже совсем незнакомые, как бабушка Тэхёна, а он сопли развесил. Сидит тут, жалеет себя. Да сколько можно! Он должен попробовать, да не просто попробовать — буквально наизнанку вывернуться! Злость и решимость нарастали в нём с невероятной силой. «А если не получится? Если ничего не выйдет?» — страх, отступив, наваливался снова и сминал, сжирал его. — «Плевать! Другие же живут! И слепыми живут, а он не один, теперь у него отец есть!» — уговаривал он сам себя. Есть Тэхён, значит, есть ради кого просыпаться и жить. К утру он полностью выпотрошил душу терзаниями и сомнениями, но принял решение — он попробует.