Я буду твоими глазами

Они ехали долго. Сначала по городу, потом по шоссе, затем свернули на просёлочную дорогу, которая становилась всё уже и хуже. Старая малолитражка, которую Джинхо одолжил у знакомого (тот в последний момент сам не смог и просто отдал ключи, ничего не спрашивая), жалобно скрипела на каждой кочке, и Гук, сидя на заднем сиденье, вжавшись в угол, чувствовал, как его подбрасывает на ухабах, и молился, чтобы колёса не отвалились. Он не знал, что делать, он боялся верить, надеяться, но так хотел. Наверное, он ничего в жизни так страстно не желал. Все прошлые мечты теперь казались такими глупыми. Всё остальное стало неважным, незначительным. Не быть беспомощным, не быть обузой для всех — оказывается, это намного важнее, чем быть как все. Тэхён сидел рядом, держал его за руку, и это было единственное, что удерживало Гука от того, чтобы не провалиться обратно в ту чёрную яму, из которой его пытались вытащить последние недели. Рука Тэхёна была тёплой, сухой, надёжной, и Гук думал о том, что если бы он мог видеть, он бы запомнил эту дорогу, эти горы, этот момент — последний момент перед тем, как либо всё изменится, либо окончательно станет ясно, что ничего уже изменить нельзя. И страшно было думать, что тогда. — Осталось немного, — Тэхён внимательно смотрел в окно, боясь пропустить поворот. — Бабушка сказала: «После того моста свернуть, а там пешком». Машина остановилась. — Дальше не проехать, — отец с сожалением остановил еле живую колымагу. — Тропа в гору. Я Гука понесу. — Я сам, — вдруг сказал Гук, и все замерли. Он почти не говорил последние дни, а тут — сам. — Я пойду. Не надо нести. Тэхён сжал его руку. — Хорошо, — с радостью согласился он. — Я рядом буду. Если устанешь — скажешь. Они вышли из машины. Гук вдохнул чистый, холодный горный воздух и поёжился. Его знобило от страха неизвестности. Он обхватил себя руками, пытаясь успокоиться, и глубоко вдохнул. Воздух был вкусным, но совсем чужим, не как в Пусане, без привкуса моря, оседающего горькой солью на губах, без вездесущего запаха рыбы, к которому так привыкаешь, что кажется, он будет преследовать тебя повсюду, но на самом деле он успокаивал, словно говоря: «Ты дома». Сейчас мир был совсем чужим, и Гук не понимал — враждебным или принимающим. Тэхён взял его под руку, и они пошли. Медленно, осторожно, по камням вперемешку с травой и корнями, по тропе, которая поднималась всё выше и выше. Гук спотыкался, старался сначала нащупать ногой каждый шаг, но потом понял, что это слишком долго, и просто доверился волку. Каждый шаг давался тяжело, но он шёл, потому что Тэхён был рядом и подсказывал: «здесь камень», «чуть левее», «осторожно, корень». И Гук сосредоточился на голосе, стараясь больше ни о чём не думать. Они поднимались долго, Гуку казалось — бесконечно, он просто переставлял ноги и чувствовал, как горы дышат вокруг него, древние, спокойные, вечные, и понимал, какой он сам маленький, слепой, сломанный, идёт к своему последнему шансу. — Пришли, — сказал наконец Тэхён. Гук остановился, чувствуя, как дрожат ноги. Пахло дымом, травами, горьким и тёплым одновременно. Рядом залаяла собака, но не зло, а просто так, для порядка. Джинхо постучал в дверь — Гук слышал глухой звук дерева. Тишина. Потом шаги — лёгкие, быстрые, совсем не старческие. Дверь открылась. — Чего надо? — голос был скрипучим, но не злым, скорее усталым. Джинхо начал объяснять, но Тэхён перебил: — Мы от Гёнджи. Она моя бабушка. Она сказала, вы ей помогали когда-то. И что вы единственная, кто может помочь. Она просила вам передать, — Тэхён залез в карман и достал свёрток. Тишина. Гук чувствовал на себе взгляд — даже слепой чувствовал, как эта женщина смотрит на него, пронизывает насквозь, видит то, что скрыто под бинтами, под кожей, под костями. — Хорошо, — выдохнула она наконец. — Только мальчик пусть один зайдёт. Остальные здесь ждите. Тэхён шагнул было за Гуком, но ведунья остановила: — Я сказала — один! Не бойся, волчонок, не съем, — она ухмыльнулась, но по-доброму. Гук почувствовал, как Тэхён сжал его руку напоследок, и шагнул в пустоту. Ведунья усадила его на что-то мягкое. Он почувствовал пальцы, сухие, тёплые: они ощупывали лицо, веки, шрамы, и Гук замер, боясь дышать. — Странно, — сказала ведунья. — Очень странно. — Что? — голос Гука не слушался, дрожал. Он и сам дрожал, как осиновый лист на ветру, и даже сжатые до боли колени тряслись, стуча ногами по деревянному полу. — Хвоста нет, — сказала она. — Уши есть, а хвоста нет. И запах… ты не гибрид, мальчик. Ты чистокровный оборотень. Твоя кровь спит. Очень глубоко спит. Её разбудить надо. — Не может быть, мой отец — гибрид кота, а мама — чистокровный человек. Вы что-то путаете! — Ты столько лет отрицал своё естество, что даже сам в это поверил настолько, что решил убедить и меня? Гук вздрогнул, поняв, что и правда спорит с тем единственным человеком на свете, который, возможно, сможет ему помочь. Он помотал головой. — Твоя самая большая беда не то, что ты не можешь видеть вокруг, а то, что ты не видишь и не принимаешь себя! — Как это — видеть себя? — Гук совсем уже ничего не понимал. Ему было страшно разочароваться. Вдруг это всего лишь выжившая из ума бабка? Сейчас она навешает ему лапшу на уши, что нужно смотреть внутрь, и отправит слепого обратно домой. — Ох, молодёжь, и чему только вас учат в этих ваших городах, — тяжело вздохнула она и грузно опустилась рядом. — Ты не человек! И никогда не будешь человеком, и этого не надо стыдиться! Этим надо гордиться! — Я не умею, — прошептал Гук. — Я никогда не умел. Мать говорила — я урод, что во мне только человеческое, что звериное — это стыд, это грязь, это… — Мать твоя дура была, — перебила ведунья. — Прости за прямоту. Ты оборотень, мальчик. Самый настоящий. Просто кровь заблокирована. Страхом, неверием, ненавистью к себе. Тем, что тебе с детства внушали. Но она есть. И если ты сможешь её разбудить, глаза вернутся. Оборотней не так легко покалечить, как людей. У нас регенерация — ого-го. Гук молчал. Внутри всё дрожало. — А как разбудить? — решился наконец он. — Перекинуться надо. В первый раз это может быть больно, страшно, но если рядом кто-то, кому ты доверяешь, то легче. Тот волчонок, что с тобой приехал… он тебе дорог? Гук кивнул. — Тогда зови его, — сказала ведунья. — Я пока травы заварю. И чтоб отец твой не лез. Это только вы вдвоём. Она вышла, и через минуту в комнату влетел Тэхён, взволнованный, запыхавшийся. — Гук! Ты как? Что она сказала? Ты… — Тише, — Гук не видел, но представил, как Тэхён мечется. — Сядь рядом. Тэхён сел. Взял его руки в свои. — Она сказала, я оборотень, — тихо произнёс Гук. — Чистокровный. Только кровь спит. И чтобы проснуться, надо перекинуться в первый раз. Здесь и сейчас. Тэхён замер. — Подожди, ты оборотень и никогда не обращался? Ни разу? По голосу волка Гук понял, что тот не удивлён — он в ахере. — Ты сможешь? — спросил Тэхён. — Ты… ты готов? — Я не знаю, как, — голос Гука дрогнул. — Я никогда не пробовал. Я боюсь. Вдруг не получится? Вдруг я правда урод? Вдруг я перекинусь и останусь зверем навсегда? Вдруг… — Гук, — Тэхён сжал его руки сильнее. — Послушай меня. Ты не урод. Ты самый красивый, самый сильный, самый… самый мой. Я люблю тебя, слышишь? Люблю. Я жизнь за тебя отдам, если надо. И если ты сейчас перекинешься, я буду рядом. Если не получится — будем пробовать ещё. Если получится — я первый увижу твои глаза. Только попробуй. Ради меня. Попробуй. Гук молчал. Он не мог объяснить, насколько это страшно. Попробовать, попытаться и всё потерять. Да какой он оборотень? Бабка точно что-то напутала. Да не сможет он! Даже хвоста у него нет! У отца есть — большой чёрный пушистый, а у него нет! — Я боюсь, — прошептал он. — Я рядом, — Тэхён не знал, что ещё должен сделать. — Я всегда рядом. Видя, что слова не могут убедить Гука, Тэхён наклонился и поцеловал его. Отчаянно, вложив в этот поцелуй всю любовь, надежду, веру. Гук замер. Он не ждал, не думал, не мог поверить, что это происходит — что эти губы, такие тёплые, нежные, такие родные, касаются его губ, и внутри него взорвалась и начала ломаться, рушиться последняя стена, за которой он прятался от всего мира. Поцелуй был долгим, отчаянным, полным всей боли и надежды, которые они накопили за эти недели. А когда Тэхён отстранился, Гук почувствовал, что его щёки мокрые от слёз. Только это не его слёзы. Это Тэхён — гордый волк, вожак стаи, плакал, целуя его! — Я люблю тебя, — повторил Тэхён. — Пожалуйста, попытайся! Будь со мной. Доверься мне. Пожалуйста. Мы вместе сможем всё, ты не один, теперь есть мы! Понимаешь? Мы! И мы вместе навсегда! И внутри Гука что-то рвануло. Тело выгнулось дугой, кости захрустели, заломило суставы, и Гук закричал от боли и ужаса, что сейчас умрёт, разорвётся, исчезнет. Но Тэхён держал его руки, гладил по лицу, говорил что-то тихое, ласковое, и этот голос был якорем, за который Гук цеплялся, не давая себе провалиться в небытие. А потом боль ушла. Осталась только сила. Тёплая, текучая, огромная сила, разливающаяся по телу, и Гук вдруг понял, что чувствует каждую мышцу, каждую клетку, каждую шерстинку на своей новой шкуре. Он открыл глаза — и увидел. Комнату, залитую светом из маленького окна, ведунью, стоящую в дверях с чашкой в руках и улыбающуюся. Увидел себя — свои лапы, чёрные, блестящие, мощные, с выпущенными когтями. Но главное — он увидел Тэхёна. Тот сидел на полу, прямо перед ним, смотрел на него снизу вверх огромными удивлёнными глазами, и по его лицу текли слёзы, и в глазах его было столько любви, счастья, неверия, что Гук забыл, как дышать. — Гук, — прошептал Тэхён. — Ты… ты видишь? — от удивления он начал заикаться. Перед ним стоял не милый котёнок, даже не пушистый чёрный кот. Перед ним высился огромный чёрный зверь. Гук хотел ответить, но из гортани вырвался только низкий, вибрирующий звук, похожий на рык. Он шагнул вперёд, ткнулся носом в лицо Тэхёна, лизнул его щёку, и Тэхён рассмеялся — сквозь слёзы, боль, сквозь всё, что было. — Ты гепард, — сказал он, гладя его по голове. — Чёрный гепард. Ты самый красивый, слышишь? Самый красивый. Гук не поверил. Гепард? Не дворовый облезлый кот? Он покрутил головой и увидел своё отражение в стекле. Из окна на него смотрел огромный чёрный зверь, гепард, с золотыми глазами и гладкой шкурой без единого шрама. И это был он! Настоящий он! От шока он зажмурил глаза и осел на пол уже человеком. Он сидел на полу, совершенно голый, ему было холодно без толстой звериной шкуры, но это было неважно. Важно было то, что он видел. Видел Тэхёна с мокрым от слёз лицом, его глаза, сияющие, его улыбку. Как тот и обещал, первым, что он увидел, став человеком и прозрев, — была его улыбка. Трогательная, неуверенная, но такая, невероятная. И она расплылась по всему лицу смешная, квадратная, такая невероятная и очень родная. Он посмотрел на свои руки. Они были чистые, без шрамов. Гук оглянулся вокруг. Свет, падающий из окна, пылинки, танцующие в воздухе, травы, развешанные по стенам — он всё видел чётко, ясно! — Я вижу! Я вижу тебя, Тэхён, я вижу. — И тут картинка поплыла, стала размытой. Гук испугался. Неужели это всё? Неужели это было на время? Тэхён рванулся к нему, обнял, прижал к себе и начал целовать лицо, глаза, вытирая со щёк слёзы. Слёзы!!! Вот почему картинка поплыла. Гук снова мог плакать! Они сидели на полу в старой хижине в горах и оба плакали. Но это были слёзы счастья. В дверях стояла ведунья. — Ну вот, — улыбалась она. — А ты боялся.