Омега в беде

После той течки у Шейна Холландера Илья будто помутился разумом: везде мерещились его феромоны, в голове был его голос, в ушах стояли его стоны, на сетчатке отпечатался весь образ этого несносного капризного омеги. Илью крепко взяли за узел, фигурально выражаясь. Сколько у него было омег, сколько было вязок, сколько было мужчин, женщин — никто и никогда так не воздействовал, как Шейн. Этот омега вообще был совершенно уникальным. Запах, поведение, род деятельности, шикарное тело и веснушки. На щеках, на задней части шеи, на плечах. Илья их все попробовал на зуб, искусав и оставив бесчисленное количество засосов. Поэтому для него не стало открытием, когда среди недели к нему в баре подошла шикарная девушка, от неё пахло хорошо, вкусно... она пахла как желание, а Илья не смог. Организм будто отравился, но лихорадка была приятной, горячей, желанной. После второго такого эпизода, после того, как Илья понял, что не получается с другими, он разозлился и напился. И в похмелье подумал, что ему приснились сообщения от Холландера. Роз — его псевдоним — не раз слетал с губ омеги, пока альфа заботился о нём. Он всегда был жаден, поэтому закономерное желание услышать от Шейна своё имя на пике стало идеей фикс. Он подал заявление на увольнение. Его давний знакомый, с которым они учились вместе и благодаря которому он стал работать в «Прилив и покой», помог с договором, который всё равно истекал в скором времени. Райан вообще был крутым альфой, который работал в администрации агентства. Нелюдимый, но добрый и отзывчивый мужчина стал его приятелем довольно скоро. Они были полными противоположностями, однако без проблем нашли общий язык. Прайс, увидев бедственное положение своего нового знакомого, порекомендовал его кандидатуру и лоббировал Илью, пока тот не начал стабильно работать и получать неплохие деньги и вознаграждение за довольных клиентов. Воспользовавшиеся услугами Розанова, омеги тоже задаривали его дорогими подарками. Это было ново для выросшего в традиционных ценностях Ильи, но тоже весьма приятно. Да и отказаться от дара было равно потере постоянного состоятельного клиента. Альфа удивлялся каждому подарку, как в первый раз, не скрывая своего шока и теша самолюбие омег. Илья никогда не обманывал себя и знал, какие услуги и для чего оказывает. Но течки раз в два-три месяца были маленькой платой для нищего русского студента, который сбежал из тисков своей родины ради лучшей жизни и карьеры в хороших рыночных условиях. Даже если быть до конца честным, его повышенное либидо мало страдало, а гон проходил более тихо из-за постоянного сбрасывания напряжения в компании омег. Несколько раз он даже пробовал провести гон без супрессантов, дав организму требуемое. После инцидента в свои шестнадцать, когда он в мареве своего первого цикла чуть не довел свою девушку до комы от обезвоживания и переутомления, он стал принимать меры, чтобы такое больше никогда не повторялось. Звучало забавно? Возможно, но для подростка, которым был Илья, это стало огромным триггером. Его лучший друг, Клифф, даже шутил, что для его активной фазы недостаточно одной омеги, и подал идею. Из-за работы в агентстве и из-за того, в каких кругах он крутился, у него были знакомые раскрепощенные омеги. Они без проблем согласились на идею Ильи, проведя с ним его активный период. Илья никого не убил, Илья хорошо провёл время, Илья чувствовал себя просто прекрасно. Помятые и удивлённые аппетитами Розанова омеги разнесли слухи про его либидо, обеспечив его профессиональной репутацией на многие годы. Илью Розанова никогда не парило общественное мнение, но он хотел быть честным с тем, кто стал так интимно и романтически близок к нему. Именно из-за этого его менеджер и руководитель их отдела по работе с высокоценнными омегами сейчас неистово трахал ему мозги, пытаясь добиться, чтобы Илья не увольнялся. Аргументы вроде «да я бы всё равно уволился, Джейк» и «у меня учёба кончается, мне нужна работа по профилю» он слышать не хотел, поэтому Илья достал последний козырь своей колоды: — Я омегу своего встретил, пару, понимаешь? — Илья прислушался к себе и с удивлением обнаружил, что не лукавит, да, Шейн его пара. — Я просто не смогу работать с другими. Джейк весь сдулся и из нахохленного, воинственно настроенного воробушка превратился в уставшего от своей работы человека. Бедняга. *"" Им было хорошо в компании друг друга: Шейн отдыхал и веселился с лёгким на подъём альфой, они ходили на прогулки и свидания, много разговаривали и часто проводили время в квартире Холландера. Первые пару недель Илья будто не мог насытиться им. Он брал его почти каждый день. Отсасывал прямо у входа, потому что соскучился, пока Шейн был на тренировке. Раскладывал на кухонном столе, несмотря на протесты Шейна и явный стыд. Кухонный стол же! Они там едят! Илья тогда так обыденно сказал: «Так я тебя и ем». И спустился вниз поцелуями, широко лизнув поджавшийся влажный вход. У Шейна до сих пор горели щёки, когда он вспоминал этот эпизод. Пережидая очередную волну дрожи, в порыве страсти он чуть сильнее сжал свои колени, и Илья потребовал его не душить таким образом. С титаническим усилием ему удалось развести колени в разные стороны, всё ещё вздрагивая от подступающего оргазма. Тот раз был одним из самых смущающих и одним из лучших оргазмов Шейна — он и не представлял, что может столь бурно и громко кончить просто от языка в заднице. Илья ухмылялся целый день, доводя его до приступов бешенства из-за своих шуточек про асфиксию и желание Шейна всё контролировать. В течение следующей недели была ровно такая же ситуация, пока он не взял всё в свои руки и не заставил его умолять перестать мучить и дать кончить. Альфы очень сговорчивы, пока связаны по рукам и ногам, а вы обкатываете их медленным, мучительным для них ритмом. У них было много секса. Они виделись почти каждую неделю. Ходили на свидания. Они были словно сладкая парочка в конфетно-букетный период. И Шейн беспокоился. Илья ещё ничего не говорил про свою работу, а Шейн не хотел лишаться того, что у них есть сейчас. Ему не хотелось начинать этот разговор, потому что трахать мозги он всё равно не умел, добиваться чего-то от альфы, который в этом не заинтересован, было ниже его достоинства. Именно поэтому Шейн гордо молчал и терпел подвешенное состояние. Шёл второй месяц их непонятных отношений, когда Хейден позвал его и Илью на двойное свидание: Пайк давно понял, что у Шейна появился постоянный партнёр, как не понять, когда твой лучший друг пахнет на десять метров альфьими феромонами, которые буквально сигнализируют «не подходи, разорву». Команда лишний раз боялась его трогать из-за сильного шлейфа сигнальных феромонов. Пайк пытался пошутить про это, но его шутки разбивались о глухую стену непонимания. Шейн реально не замечал, как пахнет для других, пребывая в своих мыслях. Только на льду он был вовлечён в людей вокруг, потому что хоккей — командная игра, там без контакта с другими просто невозможно обойтись. А ещё Пайк замечал, как омега грустнел вне тренировок и был трогательно озадачен чем-то. Именно поэтому он и пригласил его и его альфу, чтобы, во-первых, познакомиться, во-вторых, дать понять, что о Шейне есть кому позаботиться и защитить. Да и просто любопытно было, особенно Джеки, с которой он делился своими мыслями. Казалось, предложение Хейдена застало Шейна врасплох. Удивленный взгляд и скепсис. Интересно. — Ты не хочешь? — Хейден прощупывает почву и пытается понять причину заминки: — Или твой альфа не хочет? — Мой альфа? — Шейн вздыхает и продолжает переодеваться, чтобы пойти уже домой, тренировка выдалась на удивление продуктивной и очень интенсивной: — В том и дело, Хейден, у меня нет моего альфы. — Да? — удивлённый голос друга коробит Шейна: — А почему от тебя так им несёт? — Несёт?.. Хейден объясняет Шейну, что чувствуют он и их сокомандники, вводит омегу в смятение и шок, пожелав поговорить с тем, кто так активно метит его. Метит. Его. Вылетев из спортивного центра, первым делом он звонит Илье и спрашивает, где он. Ответ «на работе» выбивает из Шейна весь дух, заставив сдуться, как наполненный гелием шарик. Внутренности будто перевязывают стальным канатом и тянут вниз к сердцу, которое валялось где-то у ног. Всё его настроение для разговора улетучивается, оставив после себя след из сожаления и непонимания. — Шейн? Что случилось? — голос Ильи меняется с расслабленного на обеспокоенный по мере молчания на том конце провода: — Шейн? Мне приехать? — Нет, всё нормально, — как ни в чём не бывало выговаривает омега, присев на корточки перед своей машиной. Всего-то мир взорвался от осознания, что он для Ильи очередной из конвейера омег, которых он даже не переставал трахать, пока был с Шейном: — Ничего не надо, всё хорошо. Сбросив звонок, Шейн пялится на асфальт и сидит так некоторое время, пытаясь уложить в голове мысль. Он не единственный. Да и никогда не был единственным у альфы. Те несколько недель с Ильёй были в том числе с 18badbear81, который работает на компанию для удовлетворения потребностей течных омег. Вообще-то Шейн сам его заказал, сам выбрал и сам оплатил его пребывание рядом с собой. Не стоило ожидать чего-то большего, он это всё придумал, пребывая в своих грёзах, где он кому-то нужен. Не из-за денег, не из-за положения, а просто сам Шейн. Ну, по-видимому, он ошибался. Вновь он ошибался в выборе романтического партнёра. Это уже даже не смешно. В своей квартире, где всё пахнет Ильёй, Шейн ревёт в ванной, пока не кончаются силы. Он лежит в холодной воде, потому что нет желания и смысла вставать, даже на какое-то время так засыпает, утомлённый вспышкой эмоций. Истерика для Шейна более чем непонятна, его аналитическая половина всё понимает и даже, возможно, принимает. Они два взрослых человека, которые могут делать, что им вздумается. Но глупый комок чувств на уровне солнечного сплетения стягивает в болезненный клубок, пока мысли мечутся, словно в клетке. Холландер после небольшой дрёмы не может понять своё состояние, поэтому просто лежит и тупо пялится в стыки между плиткой в ванной. Она повторяет мраморные узоры, завораживая своими линиями. Глаза отслеживают мазки краски, пока из прихожей не доносится громкое «Шейн?», заставив его перевести взгляд на распахнутую настежь дверь. Шейн давно жил один и предпочитал двери оставлять открытыми, чтобы не тревожиться без повода. Сейчас он жалел, что не закрылся на щеколду на двери. Ему не хотелось компании альфы, который так бесчеловечно с ним обошёлся. Не хотелось ни видеть, ни ощущать его присутствие. Не хотелось слышать мягкое настороженное «Шейн», пока Илья ищет его по квартире. Включенный свет в ванной, будто маяк для заблудшего в тёмных водах корабля, служит сигнальным огнём для альфы. — Шейн, ты почему не отвечал? — Илья садится рядом на пол ванной комнаты и заглядывает в серое от усталости лицо, в потухшие карие глаза, беспокойство клубится внутри, но он молчит, давая возможность ответить омеге. — Был в ванной. Как ты сюда зашёл? Я тебе не давал ключи от квартиры и двери внизу. — Два часа, пока я ехал сюда? — он хмурится и ладонью лезет в остывшую воду, напряжённо разглядывая парня перед собой: — Она же холодная, пора выходить. — Не игнорируй мой вопрос, — омега злится, Илья чувствует в его запахе нотки раздражения и не может ничего с собой поделать, честно отвечая на вопрос. — Ты дал мне пароль от домофона, а дверь в квартиру не была заперта, я беспокоился, поэтому воспользовался паролем, — поджав губы, Розанов твёрдо смотрит в мутные глаза, из которых будто выкачали всю радость. — Скажи мне только честно, — Шейн вдруг переводит тему, удивив такой непоследовательностью Илью, — ты ведь ещё работаешь в том агентстве? Почему ты тогда со мной провёл эти два с половиной месяца помимо течки? — он глотает комок в горле и смаргивает слёзы, испугавшись новой вспышки эмоций. Такого эмоционального напряжения у него не было никогда. — Кроме меня ведь тоже есть клиенты, их ты тоже трахал, пока мы были вместе? — Господи, Шейн, — Илья глубоко выдыхает и давит в себе желание прижать сломленного и вздрагивающего от холода омегу к себе, обнять и успокоить. Вместо этого берёт его за ладонь и гладит костяшки, некий компромисс: — Я никогда не провожу с омегой время после течки, потому что в договоре чётко написано, что нам нельзя взаимодействовать с клиентами вне прописанных отношений, — альфа целует холодные пальцы, всё ещё беспокоясь о том, что Шейн может заболеть в холодной воде, но продолжает: — Неужели ты подумал, что я бы стал оставаться с кем-то после окончания действия контракта? Не по собственной воле? С какой вообще целью мне понадобилось бы остаться? — Гладко стелишь, — скепсис омеги ранит Илью, но он себя ничем не выдаёт, пытаясь понять и принять уязвимое положение Шейна, который неприятно усмехается, — так значит, кроме меня ни с кем не оставался? Тогда зачем ты работаешь там? — У меня трудовой договор, страховка и скоро кончится учебная виза, — альфа закатывает глаза, поднимаясь на ноги: — Я тебе больше ничего не расскажу, пока ты не вылезешь из ванной. Илья передаёт Шейну махровый белый халат, в котором в течку выносил его из ванной после того, как отмывал его до скрипа. Эти воспоминания о сумасшедших днях теплятся в груди костром, заставляя Илью искриться с полуоборота. Заставляя его трещать, как сухая ветка на огне. Илья уже не помнил, когда прыгнул в этот тёмный омут с головой, когда стал зависим от присутствия и феромонов Шейна. Те несколько дней после течки, которые они провели порознь, потому что альфе не хватило смелости предложить Шейну что-то большее, сделать первый шаг и попытаться добиться его, вымотали ему всю душу от ревности, беспокойства и злости на себя. Алкогольный угар, в котором он топил свои эмоции, был прерван тем же, из-за кого он начался. Несколько сообщений и Илья его верный пёс. Ха-ха. Шейн не знал, но уже имел такую власть над альфой. Такой вот омега, представший перед ним холодным и отчужденным, пугал альфу. Илья боялся, что Шейн откажет ему, попросит больше не появляться в его жизни. Он не смог бы остаться, потому что желание омеги — закон. — Тебе нужно уйти, Илья, — тихий, но твёрдый голос Шейна ножом режет тишину между ними; застыв посреди гостиной, омега запахивается в халат, будто в кокон и мелко дрожит от нервов: — Я не могу доверять человеку, который может быть с другими омегами в течку. Я не могу. — Я уволился. Фраза звучит, как гром среди ясного голубого неба. Шейн непонимающе смотрит на Илью, ожидая продолжения. После тяжёлого вздоха он продолжает говорить: — Я подал заявление на увольнение сразу после твоей течки, — он подходит ближе и загоняет отступающего Шейна на диван, чтобы тот сел и перестал напоминать статую, олицетворяющую протест и возражение. — Ко мне подходили другие омеги, я пытался жить своей обычной жизнью, — альфа тяжело сглатывает, пытаясь сформировать мысль в своей пустой, звенящей от напряжения черепной коробке, — у меня не получилось. Пришлось признать, что один несносный хоккеист забрал моё тело и разум без остатка. Шейн молчит, переваривая слова, молчит, пока Илья пытается хоть что-то прочитать в его потерянном взгляде. Он, конечно, уволился, бросил работу с клиентами, перейдя на административную деятельность до конца своего контракта в следующем году, чтобы не оплачивать неустойки. Он, конечно, уже выбрал омегу, но совсем забыл подумать о том, что его тоже нужно выбрать. А вдруг Розанов вообще не сдался омеге. А вдруг Розанов сделал это всё напрасно. А вдруг Шейну не нужен никакой альфа, тем более с опытом работы в такой области. Он уже открыл рот, чтобы начать оправдываться, когда Шейн выдохнул: — Охренеть можно. И кинулся ему на руки, введя в шок. Нет, Илья давно имел дело с эмоциональным состоянием омег. Он работал в очень деликатный и уязвимый период времени, когда мало что можно было объяснить логикой. Но такие эмоциональные реакции даже для его профессионализма были странным опытом. — Я думал, что ты просто ублюдок, которому удобно со мной путаться, — провыл сквозь глухие рыдания Шейн, измазав слезами и текущим носом лёгкую белую футболку альфы. Мокрые пятна в форме заплаканного лица омеги остались напоминанием для Ильи о том, как важно разговаривать с человеком, которого ты выбираешь. Илья Розанов в шоке сидел и успокаивал омегу, который признавался в том, что считал его непорядочным мудаком. Комедия в трёх актах, как говорится. *"" Позже лёжа в постели с Ильёй, Шейн выслушал про перипетии жизни альфы и успокаивался всё сильнее. Тёплый комок в районе солнечного сплетения вновь горел ровными всполохами. Не было леденящей пустоты и ухнувших вниз внутренностей. Илья рассказал ему всё, не таясь и обнажая всё больше правды о себе. Было видно, что ему некомфортно, ему не хочется рассказывать про свою жизнь до штатов, до того, как он встретил Шейна, до того, как он выбрал его. Однако омега поддерживал и целовал его, чтобы облегчить его страдания. Это помогало на моральном уровне. Шейн знал, что ему рассказывают сухие факты без подробностей, и был благодарен за это. По-человечески благодарен за то, что Илья не пытается ничего скрыть, честно признаваясь в нехватке денег и ресурсов до работы в «Прилив и покой». Он также честно рассказал, что до сих пор там работает, но уже на должности администратора: — Честно говоря, я сам не понял, кем меня поставил работать Джейк, — Илья усмехается, смешок прокатывается рокотом под ухом Шейна, который удобно устроился на его груди, — но я что-то вроде человека, который даёт советы альфам-новичкам и разбирается с омегами, которые недовольны качеством оказанных услуг. Это прямая цитата. Он замолкает ненадолго и думает о том, что ещё можно рассказать Шейну. Илья, конечно, не всё рассказал, но зачем Шейну информация про его абьюзивное детство с пьющим отцом, суицид матери и опеку над ним его бабушки и дедушки. Бабуля Таня и дедуля Саша давно покоились рядом со своей дочерью, незачем ворошить прошлое, которое до сих пор вызывает у него необходимость запереться в ванной и под шум воды выплакать всю душу. Да и рано знать Шейну такие подробности его жизни. Пусть Илья решил, что Шейн станет человеком, который наполнит своим присутствием его пустую от одиночества душу, но его надо подготовить к правде о постсоветском мальчике, выросшем на осколках распада и кризисов его родины. Когда-нибудь, но не сейчас. Просто не время. *"" Этот разговор дал им обоим многое, но самое главное — доверие — окрепло во сто крат. Шейн стал более раскрепощенным, он стал чаще обниматься на публике, раньше почему-то избегая слишком тесных контактов. Илья думал, что это черта характера у омеги такая, но увидев разительную разницу в его поведении, корил себя ещё какое-то время. Да, Шейн был прав. Илья Розанов — мудак. Мудак, который сейчас всеми силами пытался добиться для себя индульгенции. Они стали чаще выходить в люди, альфа лип к Шейну, всячески касался и метил своими феромонами. Он старался вложить в них эмоции вроде «мой омега» и «можно смотреть, подходить не стоит». Однако Шейн почему-то сразу просёк его действия, дав затрещину: — Меня команда боится, Розанов, — кричал омега, швыряя в него всё, что лежит рядом. В воздух поднялся пульт, — из-за твоих феромонов! — за ним совершило кульбит полотенце, которое Илья забыл убрать после душа. — Ты совсем охуел, Розанов! — живописное акробатическое выступление завершало всегда что-то хрупкое. На этот раз пришёл черёд пустой вазочки с конфетами, которые он покупал специально для Шейна, они были без сахара на основе натуральных соков: — Перестань так агрессивно меня метить, Хейден сказал, что от меня разит, когда мы играем. Виновато потупив взгляд, запыхавшийся Илья стоял, как провинившийся школьник. Он еле поймал вазочку и пульт, проигнорировав полотенце, которое лежало под ногами влажным кулем. Омега имел полное право злиться на собственнические замашки Ильи. Да и он давно понял, что лучше дать Шейну выговориться и уже потом решать проблемы. Когда омега злился, от него пахло остро и очень возбуждающе. Илья был уверен, что за такое признание, ему просто-напросто оторвут член, поэтому молча убрал вещи на свои места, полотенце кинул на сушилку и сел на диван к опустошенному от своей вспышки злости омеге: — Я мечу тебя запахом, чтобы каждый знал, что ты мой, — Илья говорит тихо, но Шейн ловит каждое слово, весь обратившись в слух: — Хочу, чтобы ты весь принадлежал мне. Иногда я боюсь того, о чём думаю. — О ч-чём? — Шейн запинается, не зная, какую эмоцию испытывать. — Ну, о разном, — альфа машет ладонью, вычерчивая в воздухе непонятную фигуру, — измазать тебя своим семенем изнутри и снаружи, втереть тебе под кожу, — Илья смеётся, когда видит красное лицо омеги, и нежно касается пальцами веснушек, ярче проступивших на щеке, — ещё у меня было желание заполнить тебя и снизу, и сверху. Жаль, что это неосуществимо, — он тянется к губам напротив, вопреки своим словам даря целомудренный поцелуй. — Хотя, конечно, можно попробовать фаллоимитатор примерно моего размера. Что думаешь? У Шейна горит лицо, он в шоке смотрит в спокойные глаза напротив, смотрит на альфу, из уст которого эти слова звучат совершенно обыденно. Смотрит и не понимает, почему в паху становится теплее, приливная волна возбуждения топит его, заставляя сцепить зубы, чтобы не кинуться на Илью. Конечно, Розанов понимает, что его слова подействовали на омегу, ухмылка чётко указывает на это. — Маленькому миленькому омежке Шейну Холландеру нравится, когда с ним ведут грязные разговорчики? — Илья тянет Шейна к себе на колени, ладони сразу оказываются на крепких ягодицах, сжимая их. — Если бы я мог раздвоиться, — омега забывает обо всём, когда зубы кусают за ухо, а хриплый шёпот пускает по шее вниз огромные мурашки, — я бы накачал своей спермой каждую твою дырку, заткнул затычкой, чтобы она никогда не покидала тебя, — тихий скулёж Шейну не получается сдержать, он беспомощно цепляется за плечи Ильи и кусает альфу за шею, несильно сжимая. — Я бы тебя трахнул так, что твои ноги невозможно было свести, а уголки губ треснули из-за моего члена, — Илья лезет под мягкие домашние шорты, ощущая на руках смазку, которая успела натечь, пачкая ткань трусов: — Холландер, ты бы учился заново ходить, когда я с тобой закончу, — Шейн в отчаянии целует Розанова, ощущая, как мокрая дырка принимает уже третий палец. Большой палец массирует мышцы входа, пока другие растягивают его внутри, омега стонет всё громче, пытаясь насадиться поглубже, но Илья удерживает его за бедро. Шейн касается его паха, судорожно пытается избавиться от мешающей одежды, чтобы высвободить возбуждение Ильи тоже. Когда ему это удается, он двумя ладонями надрачивает возбуждённый ствол, растирая эякулят по нему. Ему скорее хочется член внутри своей задницы, как Илья и обещал ранее. Ему хочется, чтобы альфа исполнил всё, что сказал ранее. Пелена возбуждения топит его разум, превращая в похотливое животное. Илья почему-то медлит, из-за чего Шейн останавливается. Непонимающий и умоляющий взгляд становится для альфы спусковым крючком. Задрав короткие шорты вверх и отодвинув ткань трусов, он приставляет член ко входу и глубоко кусаче целует в любимые губы, пока медленно нанизывает Шейна на себя. Громкий довольный стон Ильи для Холландера звучит как откровение, когда он сжимается вокруг него, не утерпев медленного темпа. Головка, как и всегда, давит на простату, выбивая из омеги весь дух вместе со стоном. Иногда Илья в шоке от того, насколько Шейну нравится с ним трахаться. Омега никогда этого не скрывает, подмахивая в такт его движениям, насаживаясь самостоятельно, прося ещё и ещё. Обычно тихий и собранный Шейн теряет во время секса весь свой образ добропорядочного гражданина, лёжа грудью на спинке дивана и разводя ягодицы в стороны, чтобы Илья толкался в него глубже. Розанов видит следы от его ногтей на коже задницы, в которую Шейн так отчаянно вцепился. Влажный розовый вход натирается до красноты, а омега требует большего. Розанов решает использовать грязные разговорчики по праздникам, чтобы не терять такое их волшебное действие из-за вырабатывающейся толерантности к привычному. *"" Они проводят ещё одну течку Шейна вместе, будучи в статусе влюблённой пары. Илье досадно, что их цикл не совпал, хотя они уже полгода вместе проводят почти каждую ночь, если не занимаясь сексом, то просто засыпая в объятиях друг друга. На шее Шейна красуется розовый зубовный след — метка от его возлюбленного, который он получил на свою последнюю течку. Омега был доволен их статусом, хотя до сих пор жалел, что не смог поставить такую же на шее Ильи — для этого нужно было, чтобы его организм был в гоне, иначе метка бы просто не прижилась. Но это всё равно не омрачало радости Шейна, он был доволен своей жизнью и занимался своими обычными делами, отвлекаясь только на альфу, который будто заполнил и скрасил всё вокруг своим присутствием. Илья всё-таки согласился на ужин с семьёй Пайк, оставшись в восторге от их детей. Хейден вопреки опасениям омег за столом, вёл себя вполне прилично, почти не задевая своими словами пару своего лучшего друга. Шейн обещал оторвать ему яйца, поэтому такое примерное поведение легко объяснялось. Джеки сказала, что они должны чаще встречаться парами, и пригласила их в театр. Шейн вежливо сказал, что они подумают над этим. Той ночью Илья занялся с ним особенно нежным сексом, превратив омегу в бессознательную лужу от переизбытка приятных чувств. Холландер подозревал, что его пару переполняют восторг и восхищение, но словами он крайне плохо выражает свои переживания, поэтому это вылилось в такое поклонение Шейну. Он был совсем не против, если что. Его гон должен наступить в скором времени, однако Шейну уже было пора уезжать на соревнования. Розанов начинал приём супрессантов где-то за неделю до дня икс небольшими дозами, он всегда так делает, чтобы лекарства успели подействовать на него. Он честно предупредил Шейна, что, возможно, скоро у него начнётся гон. В ответ на встревоженный взгляд и нерешительность, Илья мягко поцеловал беспокоящегося омегу, уверив, что вполне может справиться с тем, что подарила ему природа. Шейн вновь порывается отменить свою поездку в Канаду, чтобы оставаться рядом с Ильёй в такую дату, но поддаётся на уговоры, прилежно собирая сумку на долгую дорогу. — Ты точно будешь в порядке один? — Шейн до сих пор не может поверить в слова своего парня, даже когда они уже на парковке международного аэропорта. Илья вызвался его подвезти, несмотря на недомогание с утра. — Точно, Шейн, — он берёт тёплые мозолистые от тренировок ладони, целует каждую по очереди и нежно улыбается, — я буду болеть за тебя, извини, что не получилось поехать поддержать тебя. — Это неважно, ты и так почти на каждой нашей игре, — Шейн тянет губы в ответной улыбке, растворяясь в моменте близости. На прощание ему дарят крепкие объятия и горячий глубокий поцелуй. Он обязательно выиграет. Хотя бы ради этих сияющих гордостью глаз. *"" Следующий раз, когда Илья приходит в себя в этот немыслимо длинный и трудный день, он находится под ледяным душем. Его губы уже дрожат от холода, он замёрз и мелко трясётся. Оглядываясь вокруг, он замечает брошенные на пол вещи, замечает, в каком беспорядке маленькое пространство — везде валяются тюбики и упаковки с банными принадлежностями. На полу душевой кабинки, дверь которой он в тумане гона даже не закрыл, он обнаруживает упаковку от супрессантов. Значит, эта ясность разума дарована маленькой пилюлей, которую он всё-таки принял. Выключив воду, Илья выходит как был из ванной и закутывается в полотенце Шейна, вещи которого теперь были везде в его квартире. От ткани слабо пахнет омегой, поэтому он прижимает её к лицу, чтобы вдохнуть поглубже. Его занятие прерывает настойчивая трель дверного звонка, Илья вздрагивает и смотрит на настенные часы, с удивлением обнаружив первый час ночи. Решив игнорировать звонок, альфа направляется к спальне, пока не слышит, как вибрирует его мобильник и играет музыка, поставленная на контакт Шейна. Неспеша он берёт кусок пластика в руку и давит на корню желание оторвать руки тому, кто продолжает настойчиво вламываться в его дверь. Неконтролируемый приступ агрессии отпускает, когда он слышит обеспокоенный голос омеги в трубке: — Илья? Боже, Илья! — Шейн звучит тревожно, заставив брови нахмуриться: — Почему ты не берёшь трубку? Я тебе звоню уже час! Я беспокоился! У Ильи едет крыша, ему кажется, что голос за дверью его съёмной квартиры дублирует слова Шейна на том конце трубки. Такого ведь быть не может, Шейн давно должен был приземлиться в другой стране, заселиться там в отеле. Почему Илья слышит его голос здесь? Он медленно бредёт к двери, чувствуя слабость в ногах, дрожь по позвоночнику. Действие супрессантов заканчивалось, а он ещё не принял вторую таблетку. Он знал, что между приёмами должно пройти как минимум шесть часов, но терпеть такое был не в силах. Десна чесались от желания выпустить клыки, но последний оплот его сознания держался на том, чтобы их контролировать. Посмотрев в глазок и вздрогнув от ещё одного хлопка ладонью по двери, Илья отшатывается от неё и вцепляется в ручку двери. — Шейн, уходи, — ему трудно говорить из-за вылезших наружу клыков, из-за нахлынувшего возбуждения, но он продолжает: — Я себя не контролирую, а подавители не действуют. Я боюсь, уходи. — Что? Илья! Открой дверь, пока я её не вышиб, идиот! — злющий и в то же время очень встревоженный голос звучит приглушённо сквозь дверь, Шейн вновь колошматит по двери, уже мягче упрашивая Илью: — Пожалуйста, Илья, я так за тебя волновался. Ты не отвечал на звонки, не знаю, что бы сделал, если бы ты и сейчас не ответил. Илья... — Шейн, у меня гон, уходи пожалуйста, — сознание держится на тонкой нити беспокойства за своего любимого, которому он может навредить в бреду гона: — Шейн, прошу тебя... — Я не уйду, как я могу бросить тебя в такой ситуации, — в голосе Шейна протест и беспокойство, — Илья, открой, я хочу поговорить с тобой с глазу на глаз, правда. Шейн уже готовится сесть на пол возле двери, когда спустя пару минут щёлкает замок, дверь приоткрывается, давая возможность омеге почувствовать сногсшибательную мощь феромонов своего парня. Холландер ошарашенно смотрит на мокрого и взлохмаченного альфу, который еле держится на ногах, и ныряет ему под руку, бросив в прихожей весь свой скарб. Неважный и болезненный вид Ильи не на шутку его пугает, поэтому Шейн помогает ему дойти до спальни и рухнуть на постель. Он хочет встать, чтобы принести воду, когда его руку зажимают в стальной хватке, не давая пошевелиться. Альфа тянет его к себе, в его глазах отсутствует ясное сознание. Холландеру ясно видно, каким алчным огнём горят светлые любимые глаза. Видно, как искажены губы, в которые упираются клыки. Видно, как Илья не контролирует себя. Обычно мягкий и нежный Илья, сейчас смотрит жадным и тяжёлым взглядом. Он будто чужой. С его лица исчезло ласковое выражение, на его месте пустая холодная маска, искажённая возбуждением. Полы полотенца разошлись, показывая, как сильно возбуждён альфа. Да это чувствуется и в его запахе, в его феромонах, которые своей тяжестью будто пригибают Шейна к земле. Сочный грейпфрут и освежающий шалфей сейчас скорее заставляют тревожиться, чем возбуждаться. Шейн не знает такую сторону своего Ильи. — Я схожу за водой и противозачаточными, подожди, хорошо? — когда Шейн пытается освободить свою руку, его валят на кровать и придавливают своим немалым весом: — Илья Розанов, быстро пусти меня! Вот теперь ему и правда страшно. Шейн во время течек, конечно, тоже очень сильно меняется, становясь капризным и невыносимым, но... Но Илья будто стал своей полной противоположностью. Он солжет, если скажет, чем ему совсем не нравится эта его сторона. — Илья? Альфа отрывается от его шеи, которую он с таким упоением облизывал и кусал. Его затуманенные глаза сверкают чёрными зрачками, которые полностью затопили радужку. Клыки, которыми была не раз искусана кожа Шейна, блестят от слюны. — Мой, — урчит совсем невменяемый Илья, спускаясь укусами и поцелуями вниз к ключицам. Полы рубашки, в которой приехал Шейн, с треском разводятся в сторону, обнажая смуглую кожу и литые мышцы. Он даже пискнуть не успевает, когда остаётся совершенно голым. По внутренней стороне бедра ползёт настойчивая ладонь, сжимая в горсть яйца и оттягивая их так, что у омеги перехватывает дыхание. Тихий скулёж от смеси боли и возбуждения бесконтрольно срывается с его губ, пока Илья продолжает мучить его соски, прикусывая и посасывая тёмные твёрдые горошинки. Отпустив мошонку, он большим пальцем массирует уже влажный от возбуждения вход и нетерпеливо входит сразу двумя пальцами. Шейн стонет и сжимается, заставляя Илью низко зарычать. Такой вот по-звериному привлекательный и увлечённый Розанов будит в груди Шейна необъяснимый и ужасающий в своей сути трепет, разливаясь предвкушением прямо там, где должны щекотать крыльями пресловутые бабочки. Илья отрывается от сосков, которые приобрели совершенно беспорядочный вид, и приставляет головку к плохо растянутому входу. Обычно он тратит кучу времени и сил на прелюдию, потому что любит доводить омегу до капризного тона и иногда до смущённых просьб. Ему нравится сам процесс доведения Шейна до плаксивости и требований скорее войти в него, заполнить полностью. Прямо сейчас Илья отнюдь не может думать о долгом процессе предварительных ласк, предпочитая загнать поглубже узел, который пульсирует уже некоторое время. На краю сознания мелькает мысль о том, что ещё рано, но тугая и влажная дырка так крепко обнимает его головку, отчего ему не хочется и не получается думать о чём-то, кроме себя глубоко внутри омеги. Его омеги. Омеги, которая носит его метку. Загнав член до упора так, что яйца шлёпаются о задницу Шейна, он зарывается носом в шею омеги, где так вкусно пахнет летом, пахнет их общим запахом. Находясь во власти сладкого наваждения, запечатлённый глубоко внутри своего личного дурмана, альфа кончает в первый раз, мелкими толчками двигаясь даже с набухшим узлом. Он не хочет останавливаться, но узел крепко сцепляет их вместе. — Нет, Илья, подожди, — полузадушенный хрип вырывается из горла омеги, пока Илья пытается вогнать член поглубже, — Илья, Илья... Я себя... Странно... — Шейн пытается отползти, но пятки скользят по шелковистой ткани, а альфа крепко удерживает его за бёдра. — Мой, — низкий опасный рык раздается над ухом Шейна, когда узел скользит обратно, — мой, — урчит потерявший всякий разум альфа, пока Шейн пытается сдерживать рыдания. Он кусает губу до крови, чувствуя на своих щеках дорожки слёз, чувствуя крупную волну дрожи, которая движется вверх по позвоночнику оттуда, где они были соединены телами. — Мой, — шепчет Илья, облизывая мокрые солёные щеки. Шейн громко стонет, когда чувствует растяжение мышц внизу, когда чувствует тепло и влагу. Ему кажется, что горячка застилает его разум, когда альфа пытается двигаться даже так, будучи запертым внутри Шейна. Он покрывает заплаканное от избытка чувств лицо омеги поцелуями, кусает за подбородок и глубже загоняет член. Вместо того, чтобы успокоиться и немного прийти в себя, феромоны Ильи становятся тяжелее, гуще. Член и не думает опадать после оргазма, как и узел. Шейна начинают трахать так — растянутая под таким напором задница принимает всё, что ей дают, что ей положено получить в этот момент. Его грела только одна мысль. Гон у альф длится намного меньше по времени, в отличие от течки омег. Мысль грела. Осталось дожить до этого момента. Илья не думал, он вообще не мог связно мыслить. Всё терялось в неважности, когда Шейн стонал, крепче стискивал его член и всячески демонстрировал своё ненасытное желание. В сознании пульсировала мысль, даже мысли: глубже. Сильнее. Ещё. Узел начал спадать, освобождая их друг от друга. Илью не устроил такой расклад, он перевернул Шейна на бок, приподнимая его крепкое мускулистое бедро и закидывая колено на своё плечо. Он что-то смутно помнил про то, как омега жаловался, что так слишком глубоко для него. Да, нужно глубоко, нужно в самое нутро, всё верно. Омега вскрикнул, когда член снова вошёл в него, быстро и жёстко вколачиваясь до самого конца. Альфа навалился сверху, растягивая протестующие такому раскладу мышцы Шейна. Продолжая двигаться внутри него, Илья посмотрел прямо во влажные глаза своего возлюбленного и тихо попросил: — Укуси меня, — увидев, что Шейн его не услышал, он продолжил настойчивее: — Пометь меня, Шейн. *"" В какой-то момент Шейн просто перестал чувствовать разницу между болью и удовольствием, они слились в один сплошной медовый поток, окутывая его сознание. Это выматывало душу и тело, он пытался почувствовать хоть что-нибудь, но мог с точностью сказать лишь то, что Илья снова брал его. Лёжа на четвереньках, придавленный чужим весом, он выл в подушку на особенно сильные фрикции, пока альфа держал его за загривок зубами, будто какой-то зверь. Уперевшись лбом в своё предплечье, Шейн попробовал сжать мышцы внизу, но ничего не смог ощутить — там всё горело огнём. За эти бесконечные часы, в которых из его тела вообще не выходили, накачивая и накачивая спермой, Шейн потерял счёт времени. Это было уже четвёртым его пробуждением после потери сознания. За это время поклонения его измождённому телу, Илья вбивался в него снова и снова, переворачивал, будто куклу, кусал, сжимал, щипал. Шейну даже двигаться не приходилось, сильные руки альфы справлялись и без него. Илья трахал его в этой позе, пока узел не набух снова. Потом перевернул набок, приподнял ногу и вошел под другим углом, находя что-то внутри, от чего Шейн забился в конвульсиях, кончая без прикосновений к члену. Обычно Розанов медленно натирал комок простаты головкой, доводя Шейна до состояния проснувшегося вулкана, готового в любой момент извергнуться. В эти несколько дней, когда они трахались, Илья, не жалея сил, бил точно по цели, совершенно не беспокоясь о просьбах и мольбах омеги. Нет, ему не хотелось двигаться медленнее, нет, он уже тем более не остановится. Шейну было очень хорошо, Илья видел это сам, он ощущал это в его феромонах, он слышал это в стонах Шейна. — О, да, — Илья довольно оскалился. — Мой хороший, мой любимый. Он давил на нее снова и снова, доводя омегу до сухих спазмов, когда кончать уже нечем, а тело все равно выгибается в оргазме. Шейн захлебывался слюной, слезами, криками. Из носа потекло, размазываясь по щеке. Илья потянулся к своему омеге, поцеловал мокрые глаза и продолжил трахать. Медленно. Глубоко. Невыносимо. *"" В прошлый раз он пришёл в себя, когда Илья облизывал его лицо, бормоча что-то бессвязное. В его глазах, светлых обычно добрых глазах отсутствовала даже толика сознания. Греховные губы, которые потеряли всякий порядочный вид, шептали в пылу страсти «мой», «драгоценный» и «никому не отдам». Было, конечно, очень приятно, что даже в бреду своего гона он думал только о своём возлюбленном, но хотелось хотя бы попить воды, принять душ, в конце концов. Или полюбоваться на оставленный им след на шее Ильи. Знак принадлежности альфы ему, Шейну. Бесповоротно и до самого конца. Он был счастлив до самой луны, но всё-таки. Хотя бы воды. — Мой омега, — хрипел куда-то в затылок Илья, — мой любимый. — Твой, — Шейн всхлипнул в ответ, чувствуя мягкие поцелуи на позвоночнике, — полностью твой, Илья. В ответ на это заявление его дёрнули назад, ставя на колени и насаживая на член так резко, что в глазах потемнело от прострелившего удовольствия. Альфа дышал тяжело, рвано. Грудь вздымалась высоко, а Шейн был рад такой остановке бешеной скачки. Он огляделся вокруг, примечая скомканное постельное бельё на полу, там же валялись их вещи. На кровати была простыня и то держалась на честном слове. На этот раз действия Ильи стали нежнее, ласковее. Он насаживал омегу на себя, понукая двигаться самостоятельно, взять в свои руки их удовольствие. Шейн, который никогда не жаловался на свои сексуальные аппетиты, с удовольствием поддался на безмолвные уговоры, продолжая их бешеный секс. Он трахал себя Ильёй, пока ладонь ласкала его собственный член, а вторая крепко прижимала альфу к себе, к своей шее, которой досталось за эти часы слишком много внимания. — Ты такой красивый, Шейн, — выдохнул ему в ухо Илья, кусая за мочку уха, — и весь мой. Громкий стон потерялся в ускорившихся шлепках их тел, в сиплом громком дыхании альфы. С хриплым утробным рычанием Илья вошёл в последний раз и кончил глубоко внутри Шейна, сцепив их узлом. Вместо того, чтобы продолжить двигаться, он осторожно уложил их на развороченную постель и осторожно поцеловал плечо, покрытое засосами и укусами. Не было ни одного участка кожи, которую не покрывала бы метка любви Ильи. — Ты пришёл в себя? — удивленный вопрос Шейна застаёт его врасплох. — О боже, спасибо, — бормочет омега, повернувшись и пытаясь вглядеться в виноватое лицо любимого, — я думал, ты меня растерзаешь. Мокрое место стало бы свидетельством моего существования. Как ты себя чувствуешь? Тебе лучше? Его голос звучит хрипло, так, будто он его сорвал, пока Илья ушёл в бессознательное состояние, вручив бразды правления ненасытной животной части своей личности. Он вспомнил, как Шейн пришёл к нему, как настойчиво стучался в его дверь и просил открыть. Илья так надеялся, что он уйдет до того, как пелена возбуждения застелит его здравый смысл. Видимо, не успел. Именно поэтому они сейчас лежали, сцепившись внутри Шейна узлом. Илья чувствовал, как пульсирует узел, удерживая их вместе. Чувствовал, как дрожит Шейн в его руках, чувствовал их общий запах. Густой, тяжелый, въевшийся в кожу и простыни. И на фоне всего этого нарастающую, удушливую волну ужаса, которая начинала накрывать его с головой. Он смотрел на плечо Шейна. Со следами зубов, которые уже запеклись темными полумесяцами. Он провел пальцами по спине омеги, подушечки слегка надавили на кожу, Шейн дёрнулся и тихо зашипел. — Больно? — голос Ильи прозвучал так, будто его драли наждаком. Шейн повернул голову, пытаясь заглянуть ему в лицо. На губах играла слабая, усталая улыбка. Лицо было усталое, но довольное и какое-то возвышенно спокойное. — Уже нет. Было больно, когда ты входил без подготовки. А потом... — он запнулся. — Потом я как-то втянулся. Правда несколько раз отключился, оказывается, вне течки мне не нужно так много секса. Илья зажмурился. Отключился. Его омега отключался от того, что он с ним делал. А он даже не заметил. Он просто продолжал брать, рвать, метить. Он и не пытался что-то замечать, утоляя свои инстинкты. Животное. Он просто животное. — Прости, — выдохнул он. — Шейн, прости меня, я... Шейн перебил его, с трудом подняв руку и коснувшись его щеки. Ладонь была горячей, чуть влажной, она нежно обхватила его лицо, Шейн притянул его к себе, чтобы смотреть прямо в глаза, чтобы Илья перестал прятать глаза за его спиной. — Эй, — сказал он тихо, но твердо. — Посмотри на меня. Не на синяки. На меня, — когда Илья посмотрел на него, открыто выражая взглядом вину и страх, которые топили его в своих удушливых объятиях: — Ты в себе? Ты меня слышишь? Илья кивнул. Он снова прикрыл глаза и уткнулся лбом в макушку омеги. — Тогда слушай сюда, Розанов. — Шейн говорил с трудом, голос срывался, но в нем прорезались командирские нотки капитана. — Я жив. Я здесь. Я в сознании. Ничего непоправимого не случилось. Всё хорошо. Илья дернулся, пытаясь отстраниться, но узел держал крепко. Как и Шейн, которого в своих объятиях сжимал Илья. Его ладони легли на предплечья Ильи, крепко прижимая к себе. — Всё хорошо? Я чуть не убил тебя, — прохрипел он. — Посмотри на себя! Это я сделал... Гон, и я превращаюсь в животное, которому плевать, больно тебе или нет, — Илья дёрнулся вновь, чтобы встать, чтобы отстраниться и уйти, паника и страх гнали его дальше от Шейна, которому он причинил столько боли. — Как ты можешь быть таким спокойным? — Я знал, на что иду. И я остался. Не потому, что ты меня не отпускал, а потому что я сам не захотел уходить, — Шейн шмыгает носом, потому что его альфа хочет уйти от него сразу после гона, это выше его сил. — Я остался, а ты меня гонишь сейчас. Илья, это несправедливо. У Ильи перехватило дыхание. — Ты... ты специально остался? Зная, что я могу... — Зная, что ты не причинишь мне вреда, — перебил Шейн, разозлившись на глупого альфу, — потому что это ты. Даже в таком состоянии ты называл меня «мой», «любимый», «драгоценный». Ты кусал меня, но ты же и зализывал раны. Ты потерял контроль над собой, но каждый раз, когда я начинал плакать, ты вылизывал мои слезы. Шейн сглотнул комок эмоций в горле и зарылся лицом в подушку. Илья смотрел на него так, будто видел впервые. Перед ним лежал измученный, искусанный, помятый омега, у которого, судя по всему, болело буквально всё. Но в его словах не было ни капли страха. В его феромонах читались только усталость, любовь и какая-то тихая, упрямая гордость. — Идиот, — выдохнул Илья. — Ты чертов идиот, Холландер. — Сам такой, — парировал Шейн, беззлобно вернув пас словами. — Лучше скажи, как ты себя чувствуешь? Голова не болит? Помнишь, что было? Илья поморщился. Даже в таком состоянии Шейн заботится не о себе, не о своём собственном самочувствии. Нет, первым делом он успокаивает Илью, затем интересуется его здоровьем. Глупый омега. — Как в тумане: вот ты стучишь в дверь, я открываю. А дальше... — он замолчал, перебирая обрывки памяти. — Дальше ты подо мной. И я... я не могу остановиться, потом обрывки воспоминаний, где я и ты, — Илья будто пытается вспомнить всё, что успела запечатлеть память, но безуспешно. — Инстинкты, — Шейн зевнул, прикрывая рот ладонью, и откинулся на Илью, положив голову ему на грудь. — У меня во время течки тоже что-то подобное происходит. Только я, кажется, менее агрессивный. Илья фыркнул, несмотря на своё состояние, улыбнулся и почувствовал, как ему становится лучше от легкомысленного тона и озадаченного вида своего любовника. Как же. Менее агрессивный. — Ты? Менее агрессивный? Ты в прошлую течку заставил меня три часа подряд тебя трахать, — Илья повышает тон голоса, копируя капризный голос Шейна: — Мне мало, ты меня не любишь, почему ты не стараешься, — он смеётся, когда голова омеги бодает его по подбородку, и продолжает обычным голосом, — а когда я пытался передохнуть, ты начинал кусаться и плакать. Шейн слабо улыбнулся. — Ну, значит, мы оба друг друга стоим. — Он потёрся щекой о грудь Ильи. — Слушай, я понимаю, что ты сейчас очень сильно винишь себя и всё такое. Но если ты сейчас начнёшь себя ненавидеть и отталкивать меня, я обижусь. Очень, — Шейн понижает голос, добавив угрозы в свои слова: — Я прошел через этот ад не для того, чтобы ты решил, что я теперь должен от тебя шарахаться. — А ты не должен? — тихо спросил Илья. — Нет, — Шейн поднял голову и посмотрел на него с вызовом. — Я должен сейчас в душ, потом поесть, потом проспать неделю с табличкой «не беспокоить» на ручке двери, — лукавая, хитрая улыбка растягивает его губы, когда он говорит следующие слова: — А ты должен меня туда отнести, потому что я, кажется, не могу идти. И не смотреть на меня щенячьими глазами. Я тебя простил. Прямо сейчас. Еще до того, как ты открыл рот, — он кусает Илью за палец и целует тыльную сторону ладони: — Потому что я знаю, что ты никогда не сделал бы мне больно нарочно. Илья замолчал на некоторое время, а потом осторожно, чтобы не дергать узел, притянул Шейна ближе в свои объятия и поцеловал нежным целомудренным поцелуем. — Я люблю тебя, — сказал он хрипло. — Очень. Так сильно, что это иногда пугает. — Знаю, — Шейн уткнулся носом ему в ключицу. — Я тоже тебя люблю. А теперь тащи меня в ванну, придурок. У меня спина в твоих укусах, это больно. Интересно, сколько времени прошло с того дня? Илья осторожно, стараясь не делать резких движений, начал высвобождать узел. Шейн шипел и ругался сквозь зубы, но терпел. Когда член наконец вышел, из омеги вылилось столько разного рода жидкостей, что Илья побелел и в шоке уставился на живописную картину. — Боже, Шейн... — Молчи, — перебил его Шейн, хватаясь за его плечо. — Не смей. Просто неси меня, — Илья подхватывает его на руки, стараясь не касаться самых поврежденных мест. Шейн обнимает его за шею и прикрывает глаза, начиная шептать в ухо альфы: — Никогда не думал, что у меня есть фетиш на наполненный кончей живот, но ты меня не перестаёшь удивлять, — Илья в шоке поворачивается к нему лицом и качает головой. — Я чувствую, как течёт твоя сперма на пол. — Шейн... — М? — Спасибо, что такой ебанутый. Шейн не ответил, лишь рассмеялся задорно, прижался ещё крепче, чувствуя умиротворение и покой. Всё у них будет хорошо. Они оба сумасшедшие, и стоят друг друга.