Коммуналка

При въезде в квартиру Мунсу встречает хозяин, и первая ассоциация – крыса. Аджи Тхэ между двадцатью пятью и сорока, по виду непонятно. У него русая копна из мягких прядей и шелковистая неуложенная челка, он вместо тапок в каких-то сандалях, которые соединяют тонким шнуром большой палец и лодыжку, и в свободных в паху тайских шароварах из мятой вискозы. От него едва уловимо пахнет припыленно и чисто, будто он мылся час назад, причем, как оказалось, всегда, но первое, что всплывает в голове – он мерзкий. Он смотрит, как крыса нюхает носом, вьедливо и пока не исчерпает непо́нятое. Улыбкой – как скалится. Непонятно, есть ли у него свои дела. Всегда рядом, даже если нет. Комната восхитительно ужасная: четыре стены и кривая тяжёлая дверь. В стене встроенный шкаф времён Ленина, покрашенный столькими слоями краски, сколько ее было под обоями и стало на обоях. Сероватый матрас и кровать с железной сеткой. Балкон – и все равно комнату Мунсу прокурит за неделю. За ту же неделю, которая уйдет на отмыв всего хлоркой, чтобы потом не пускать хозяина туда и на пушечный выстрел и не мыть больше вовсе. Судя по состоянию квартиры, хозяину будет все равно. И из состояния же квартиры, пускать его к себе и не хочется. Мунсу быстро догадывается, что подсвечники из цветных бутылок на подоконниках подъезда родом из его квартиры. Иногда слышит русский рок из комнаты, но когда хозяин пьян, в общем-то непонятно. Дверь в комнату скрипит, как соловей. Мунсу проверяет замок – крепкий. Дверь хоть и кривая, но закрывается ровно, если ее приподнять. Суровые условия – как есть. Но за пять тысяч ему подходят. В комнате пахнет старостью, сухими обоями и нонеалем, будто до него в комнате жила бабка. Может и жила – что поделать. По сравнению с прошлой квартирой, ночью здесь темно и совершенно глухо. Это непривычно первые пятнадцать минут, а потом он спит до утра как мертвый. Вонсуля Мунсу видит только за завтраком и узнает. Когда он практиковал у них историю в восьмом классе, тот был совсем потерянный и каждую большую перемену приходил к нему в учительскую, а если не приходил, то ловил Мунсу, чтобы попрощаться, в гардеробе у его куртки. Здоровается, как ни в чем не бывало. Вонсуль опешивает, молчит и смотрит на него волком. Заминается. Наверное думает, сказать "здравствуйте" или "привет". Выбирает второе. Судя по виду, сразу жалеет. Аж взгляд становится неловким и виноватым. Переступая через себя, добавляет: – Рад тебя видеть. Мне учиться надо. Ещё увидимся, – закидывает непогретые макароны по-флотски обратно в сковородку, убирает в холодильник и оставляет тарелку в раковине. Мунсу кривится: мама помоет? Впрочем, все равно. Что бы тут ни происходило. Аджи Тхэ заходит с ироничной улыбкой из коридора сразу после. Улыбается Мунсу, будто проверяя, скажет ли он что-то в ответ. И все же, Мунсу Аджи Тхэ бесит. Его ожидающее и следящее выражение. Его сдержанность и непонятность. Тщательность всего, что он показательно легко справляет. Его внимательность. Таких людей Мунсу не понимает. Сам к таким относится. *** Вонсуль в который раз задыхается, отдергиваясь от компа вместе со стулом. Аджи Тхэ – с ледяными, как у мертвого, руками, мокрыми и красными, – ржет как последняя мразь. Насмотрелся лайфхаков про согрев рук центробежной силой: сунул в снег… забил хуй и пустил их под свитер Вонсуля. Под светлый и шерстяной – грязные от тающего черным снега с подоконника, липкие и холодные. Тот глубоко выкашливает что-то между «ох…!» и «УХХХ Я СЕЙЧАС СЪЕДУ!!!», ближе, конечно, к первому, весь на секунду сжимаясь, и у Аджи Тхэ от тотально испытываемого умиления к Вонсулю даже слезы наворачиваются на глаза. – Вонсуль… у тебя соски всегда стоят или только когда рядом я? – и с придыханием вздыхает, так и не думая убирать руки с его боков. Он придвигается еще ближе и посмеивается ему в шею, так, что он ей почти чувствует зубы, сгибаясь над ним как над котенком, которого во всю силу сжать нельзя, но ХОЧЕТСЯ. Руки задирает ему на грудь, совсем непотребно разминая ее всей ладонью, пальцами в «ножницы» захватывая соски и протягивая по груди руки с ними же вверх и к центру, чтоб в сгибе пальцев их неприятно потянуло друг к другу. «Я бы тебя съел, ей богу», – уже и непонятно, произносит Аджи Тхэ, или Вонсуль догадывается сам. На лице – конечно, вся гамма чувств. Он дергается как обычно – с таким отчаянным ахуем, что его просто становится жалко. Поджимает руки к груди поверх свитера, давлением сталкивая руки Аджи Тхэ с себя вниз, ДАЖЕ отчаянно закрывая как мимоходом пах, сталкивая руки Аджи Тхэ еще и со своих боков, всё липнущие туда, в какую сторону пытаются спихнуть, и со своей спины. И оборачивается на наймодателя через плечо с отвращением и возмущением. Аджи Тхэ – как замирает на секунду. Дово-ольный!.. и непонятно чему. Взгляд у него пристальный, аж противно, будто вместо глаз у него два фотоаппарата, и рот полуулыбается-полуоткрыт. Вонсуль даже не знает, что сказать – сам раздосадовано молча открывает рот и разводит руками, отрицательно кивая в стороны. Аджи Тхэ становится серьезным, встает и отходит, а на груди по-прежнему горит холодная и влажная метка. Вид у него чинный и деловой – наливает чайник, френч-пресс деловито открывает, тщательно старую заварку оттуда выгребает… да что с ним? Снова чудит. И попробуй что-то с этим сделай. – Только когда нам рассылают заполненные зачетки, – Аджи Тхэ слегка давится в чашку, а потом расплывается отстраненной улыбкой и смотрит сквозь Вонсуля. – Задрочетки. – Я пошел, – и Аджи Тхэ уходит сам. Останавливается в дверях, всё-таки разворачивается и садится за стол. Аджи Тхэ косится на Вонсуля и наконец говорит: «Откладывай свои учебники. Будем сегодня посвящать тебя в студенты», – Вонсуль косится на Аджи Тхэ и молчит: заебал. Учебники – заебали не меньше. – Во второкурсники, – но на всякий случай уходит с ноутбуком к себе. *** Вонсуль – только и делает, что пишет. Сидит за учебой круглые сутки. Раньше он к Мунсу лип, а теперь холодный. Попытки панибратствовать Вонсуль быстро сводит на нет. С Аджи Тхэ Вонсуль – напряженный, и не мудрено. Такие все сложные – Мунсу уже заебался. Заходит на кухню, там Аджи Тхэ чай пьет. – И ты тут? – чуть руки не вскидывает. Аджи Тхэ – ласково улыбается, аж выворачивает от такой приторности, и поправляет очки. – Меня не хватало? – лукаво подмигивает. Смеется и косится на Вонсуля, которого в конце коридора видно, если заглянуть с кухни через отраженную в потресканной стекляшке ворот на нее его открытую дверь. Хочет поделиться: Пишет много, значит жизни – нет. Идет переработка опыта. Из сублимаций – собирает по крупицам секс. Когда есть КОНТАКТ и касания, когда перед страшно, а в процессе больно, когда стыдно и ХОРОШО. Но говорит: и тебе его не ЖАЛКО? На что Мунсу злится и полуотворачивает стул к окну. Крыса – она и в Африке крыса, а Аджи Тхэ шакал, и лезет туда, где что-то вот-вот умрет. Мунсу – Вонсуля не жалко, ему просто противно. Аджи Тхэ с его сотнями пустых, звенящих в его комнате бутылок и гремящих банок, благовониями, кругами под глазами и помятой после бессонных ночей кожей, сидящий над своими книгами безвылазно по несколько недель, совершенно непонятный и ужасный, пытается зреть в корень. Но видимо всегда сводит всё к одним категориям. Мунсу смотрит в окно и затягивается, а Аджи Тхэ смеется: категория «жалкий» Мунсу понятна, а вот «Мунсу кого-то жалко» – мимо. Разговор окончен.