Снежный наст

      18-19 декабря 1 год истории       Я закрыла за собой дверь почти беззвучно — сказалась долгая практика ночных вылазок ещё с тех времён, когда мы только начинали прятаться от всего мира. В комнате горела только маленькая настольная лампа, та самая, которую Миша хранит у себя на всякий случай с пятого класса. Что же, этот случай настал.       Сидел на краю кровати в домашней футболке и трусах, сцепив руки перед собой, и поднял голову ровно в тот момент, когда дверь перестала существовать между нами.       И замер.       Не вскочил. Не шагнул навстречу. Просто замер, глядя на меня так, будто я была не его сестрой, а кем-то, кого он видел впервые и к этому зрелищу совершенно не был готов.       — Ир… — хрипло выдохнул он, и голос у него сел почти до шёпота.       Я невольно улыбнулась уголком губ.       Ну конечно. Ещё бы он не растерялся. Ведь сейчас он видел перед собой силуэт почти полностью раздетой сестры, освещаемый лишь его ночной лампочкой. Из одежды на мне были только тонкие красные кружева, тут же притянувшие взгляд брата к маленькой груди.       Я сделала шаг вперёд. Медленно. Почти лениво. Так, как ходят не через комнату, а по самому краю чужого самообладания — проверяя, долго ли оно продержится.       — Что, братик? — протянула я, чуть склонив голову к плечу. — Кажется, ещё в октябре ты говорил что-то про «давай дождёмся зимы», про «я хочу, чтобы ты была моей и утром, и вечером», про «не на бегу» и прочее благородное страдание. Очень убедительно говорил, между прочим. Почти поверила.       Ещё шаг. Его взгляд скользнул по моему телу — по красному кружеву, по бёдрам, по голым плечам — и обратно поднялся к лицу с заметным усилием.       — А теперь зима, Миш. Декабрь. Каникулы. Родители спят. И я, кажется, выполнила все твои условия.       Он шумно выдохнул, но в этот раз что-то изменилось. Я увидела это по его лицу: растерянность схлынула так же резко, как появилась. Плечи расправились, челюсть сжалась, а в глазах мелькнуло выражение, которое я слишком хорошо знала. Выражение человека, который только что принял решение и больше не собирался тратить время на сомнения.       Миша поднялся с кровати. Не дёргано, не поспешно — одним плавным, уверенным движением, от которого у меня внутри всё сжалось.       — Значит, зима, — сказал он низко, и теперь его голос звучал совсем иначе. — Значит, ты пришла.       Но я не позволила ему сделать следующий шаг.       Моя ладонь легла ему на грудь — не сильно, но достаточно твёрдо, чтобы остановить. Толкнула обратно, и он сел на край кровати, глядя на меня снизу вверх с немым вопросом.       — Не так быстро, курсант, — прошептала я, и уголки моих губ дрогнули в улыбке. — Ты ещё ничего не заслужил.       Он смотрел на меня. Снизу вверх, тяжело дыша, с пальцами, которые уже сжимались в кулаки на покрывале. А потом вдруг усмехнулся.       — Ты ведь всё спланировала, да? — спросил он. — Ещё днём. Ещё когда сидела у меня на коленях и шептала на ухо.       — А ты думал, я шучу? — я чуть приподняла бровь. — Сладкое нужно заслужить, братик. Или ты забыл, как сам оставлял мне эту записку?       Он коротко выдохнул — не то смешок, не то сдавленный стон — и вдруг подался вперёд, перехватывая меня за бёдра и одним движением притягивая к себе на колени. Я оказалась лицом к нему, наши губы почти соприкоснулись, а его пальцы уже вжимались в кружево, не оставляя между нами ни сантиметра.       — Да, план был… — начала я, но собственный голос предательски дрогнул, когда его ладони сжали мои бёдра. Ткань трусиков намокла, и я уже не могла вспомнить, зачем вообще пыталась изображать контроль. — Впрочем, к чёрту план.       Миша не ответил. Вместо этого он поцеловал меня снова — глубоко, мокро, с языком, который проникал в рот настойчиво и жадно, и от этого по позвоночнику рассыпались горячие искры. Мои пальцы вцепились в его волосы на затылке, притягивая ближе, требуя большего, а его руки тем временем скользнули по моей спине вниз, к пояснице.       Я тихо всхлипнула в поцелуй, когда он сжал мою попку обеими ладонями — грубо, голодно, — разминая пальцами упругую плоть сквозь тонкую ткань. Его ладони были горячими, шершавыми после турников, и каждое движение посылало электрический разряд прямо в низ живота.       — Ты такая мокрая, — прохрипел он, отрываясь от моих губ и проводя пальцами по влажному кружеву между моих ног.       — А ты как думал? — выдохнула я, прикусывая его нижнюю губу.       Он застонал и впился в мой рот новым поцелуем, пока его пальцы блуждали по моим бёдрам и ягодицам, сжимая, изучая, наслаждаясь. Я ёрзала на его коленях, тёрлась о него сквозь ткань, чувствуя, как под трусами набухает твёрдый, горячий член.       И вдруг его пальцы замерли.       Он отстранился, тяжело дыша, и посмотрел на меня с ошарашенным выражением.       — Подожди… это то, что я думаю?       Его пальцы скользнули под край моих трусиков и вытащили оттуда маленький квадратный пакетик. Презерватив. Я смотрела на него сверху вниз, с раскрасневшимися щеками и всё ещё сбитым дыханием.       — Ну, — прошептала я, — я же говорила, что план был…       Он не дал мне договорить. Снова впился в губы, сминая, подминая, и теперь в этом поцелуе не осталось ни нежности, ни осторожности. Только жадность. Только голод. Только четыре месяца разлуки, которые мы оба больше не собирались терпеть.       Я отвечала на его поцелуй с той же жадностью, запуская пальцы под ткань его футболки и задирая её выше, чтобы добраться до горячей кожи на спине. Миша рыкнул мне в губы и сжал мои ягодицы с такой силой, что я вскрикнула бы, если бы не помнила о спящих за стенкой родителях. Вместо крика получился сдавленный, жалобный стон, который он тут же проглотил новым поцелуем.       Его язык хозяйничал у меня во рту, ладони мяли и тискали всё, до чего могли дотянуться — попу, бёдра, талию, — а я тёрлась о его пах сквозь влажное кружево и уже едва соображала, где заканчиваюсь я и начинается он.       Но я остановилась.       Уперлась ладонями ему в грудь, разрывая поцелуй. Тяжело дыша, пьяная от желания, но всё ещё способная вспомнить, зачем вообще пришла.       — Что? — прохрипел Миша, и в его голосе было столько неутолённого голода, что меня передёрнуло.       — Я хочу попробовать кое-что новенькое, — прошептала я, заглядывая в его потемневшие глаза. — Мы ведь никогда этого не делали, да? У нас был только секс. И руки.       Он моргнул. Потом ещё раз. До него доходило медленно, потому что кровь сейчас явно прилила совсем не к голове.       — Ир, ты про…       — Да, — перебила я, соскальзывая с его колен и опускаясь на пол между его ног. Коленями на холодный пол, ладонями — на его бёдра. Я посмотрела на него снизу вверх и облизала губы. — Я хочу тебя попробовать. По-настоящему.       Я смотрела на него и медлила ровно столько, чтобы он успел забыть, как дышать. Его пальцы всё ещё сжимали мои плечи — он не успел убрать руки, когда я соскользнула вниз, и теперь держался за меня так, будто я была единственной точкой опоры в этой комнате.       — Ир… — повторил он, но теперь в его голосе не было ни предупреждения, ни попытки остановить. Только хрип. Только сдавленное, отчаянное ожидание.       Я положила ладони на его колени и медленно провела пальцами вверх по бёдрам, чувствуя, как дрожат мышцы под тканью трусов. Миша шумно втянул воздух сквозь зубы, но не пошевелился.       — Ты даже не представляешь, сколько раз я думала об этом, — прошептала я, зацепляя пальцами резинку его трусов. — Там, в городе. В кровати дяди Серёжи. В душе. На парах, представляешь? Сижу, записываю лекцию, а сама думаю о том, как впервые возьму тебя в рот.       Он всхлипнул — коротко, сдавленно, прикусив губу так сильно, что она побелела. Я потянула ткань вниз, и его член вырвался на свободу — твёрдый, горячий, с влажной головкой, которая блестела в тусклом свете настольной лампы. Миша зажмурился и запрокинул голову, а пальцы его теперь впивались в покрывало, комкая его.       Я обхватила его член. Почти благоговейно. Провела большим пальцем по головке, размазывая капельку смазки, и услышала, как Миша выдохнул что-то неразборчивое. Его плоть в моей руке была тяжёлой, горячей, невероятно твёрдой, и я чувствовала, как она пульсирует от одного лишь прикосновения. Четыре долгих, пустых месяца без меня. Без этого.       — Ир, — выдохнул он опять, и на этот раз в его голосе звучала почти мольба. Ладони всё ещё сжимали покрывало, он не прикасался ко мне, не тянул, не давил, и эта сдержанность — его чёртова воспитанная, нежная сдержанность — возбуждала меня сильнее любых грубых прикосновений.       Я провела пальцами вверх-вниз по стволу, изучая его, наслаждаясь каждым миллиметром, каждой венкой под тонкой кожей. Затем наклонилась ближе, так, что моё горячее дыхание коснулось влажной головки, и Миша дёрнулся, сдавленно застонав сквозь стиснутые зубы. Его запах — терпкий, мужской, родной — ударил в голову.       Мои пальцы всё ещё обхватывали его, медленно двигаясь, пока я замерла в нескольких сантиметрах, готовая попробовать его по-настоящему.       — Ну и?.. — прошептала я, заглядывая ему в глаза. — Ты так и будешь молча сидеть и смотреть? Скажи мне, что делать дальше, братик.       Я улыбнулась уголком губ. Ехидно. Но дыхание у меня самой было прерывистым, а сердце колотилось где-то в горле, потому что врать ему я никогда не умела. Я действительно хотела, чтобы он мне сказал. Чтобы вёл. Чтобы показал, как ему нравится. Я понятия не имела, что делаю, только смотрела порно и представляла нас, а теория — это совсем не практика.       Миша застонал сквозь стиснутые зубы и качнул головой.       — Я… я сам никогда… откуда мне знать?       — Ну ты же мужчина, — я чуть наклонила голову к плечу. — Должен знать, как тебе нравится.       Он посмотрел на меня так, будто я требовала от него немедленно прочитать лекцию по квантовой физике. Но потом что-то в его взгляде изменилось — возможно, осознание, что его сестра стоит перед ним на коленях в одном кружеве и действительно ждёт указаний.       — Языком, — ответил он наконец. — Сначала… просто попробуй языком.       Я медленно наклонилась вперёд, не разрывая зрительного контакта, и коснулась языком самой головки. Коротко. Почти невесомо. Вкус у него был солоноватый, чуть терпкий, и от этого интимного, личного ощущения у меня внутри всё перевернулось.       Миша дёрнулся. Его пальцы сильнее вцепились в покрывало, а из груди вырвался сдавленный стон.       — Ещё, — прохрипел он.       Я провела языком по головке ещё раз — шире, смелее, — наслаждаясь тем, как он вздрагивает от каждого прикосновения. Затем обвела языком по кругу, пробуя его, изучая текстуру, и почувствовала, как на языке остаётся капелька смазки. Это было непривычно. Ново. И до дрожи возбуждающе — потому что это был он. Его вкус. Его реакция. Его сдавленные, отчаянные стоны.       — Возьми в рот, — выдохнул он, и теперь его голос звучал ниже, требовательнее. — Только осторожно. Зубами не…       — Знаю, — перебила я, чуть усмехнувшись. — Я гуглила.       Я разомкнула губы и взяла его в рот.       Сначала только головку — горячую, гладкую, пульсирующую на языке. Вкус стал ярче, заполнил всё, и я тихо застонала от того, насколько это было интимно — чувствовать его вот так, самую чувствительную часть, внутри себя. Миша выдохнул долгим, дрожащим выдохом и наконец отпустил покрывало. Его ладонь легла мне на затылок — не давила, не тащила, просто легла, будто ему нужно было касаться меня хоть где-то, пока я делала это.       — Вот так, — прошептал он. — Медленно. Не торопись.       Я двинулась глубже, вбирая его сантиметр за сантиметром, и почувствовала, как его пальцы мягко скользнули по моим волосам, перебирая пряди. От этой смеси — моего мокрого рта на его члене и его ласковой руки на моей голове — у меня самой между ног стало невыносимо горячо.       — Чуть быстрее, — попросил он, и голос его стал ниже, увереннее. — И рукой тоже. Помогай себе рукой.       Я обхватила основание пальцами и начала двигаться — рот и ладонь в одном ритме, — и Миша застонал громче, откидывая голову назад. Его пальцы в моих волосах сжались чуть крепче.       Я почувствовала, как его член запульсировал сильнее у меня во рту, как дыхание Миши стало прерывистым и рваным. Ещё немного — и он бы кончил. Прямо мне в рот. Часть меня хотела этого: довести его до пика, почувствовать его вкус до конца, узнать, каково это. Но другая часть — та, что сдерживала саму себя и пылала уже добрые десять минут, — хотела большего.       Я отстранилась.       Медленно выпустила его член изо рта, провела языком по головке в последний раз и подняла взгляд. Миша тяжело дышал, глядя на меня сверху вниз совершенно пьяными от желания глазами. Его член всё ещё стоял — влажный от моей слюны, твёрдый, требовательный.       — Нет, — прошептала я, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Так быстро не получится.       — Ир… — в его голосе прозвучала почти что детская обида.       Я не дала ему договорить. Поднялась с пола — затекшие колени отозвались тупой болью — и снова забралась к нему на колени. Теперь лицом к лицу, мои бёдра по обе стороны от его, влажное кружево прижато к его горячей, пульсирующей плоти. Я чуть повернулась, потянулась к месту, куда он отбросил презерватив, и взяла маленький квадратный пакетик двумя пальцами.       — Ты кончишь, — сказала я, заглядывая ему в глаза и медленно разрывая упаковку, — но только не так. Хорошо?       — Развяжи, — прошептала я, чуть разворачиваясь к нему спиной и указывая на тонкую завязку лифчика сзади. — Хочу, чтобы ты сделал это сам.       Его пальцы коснулись моей спины. Завязка поддалась не сразу — то ли узлы были слишком тугими, то ли у Миши дрожали руки. Но уже через несколько секунд тонкая ткань соскользнула с моей груди, и я выдохнула, чувствуя, как прохладный воздух комнаты касается разгорячённой кожи.       В это же время мои пальцы уже раскатывали презерватив по его члену.       — Вот так, — прошептала я, заканчивая. — Теперь можно.       Я приподнялась на коленях. Мои пальцы зацепили край трусиков и отодвинули влажное кружево в сторону. Не снимая. Просто открывая доступ. И направила его в себя.       Головка скользнула внутрь — горячая, твёрдая, растягивающая меня так сладко, что из горла вырвался тихий, сдавленный всхлип. Я замерла, давая себе секунду привыкнуть, и вдруг усмехнулась — нервно, сбивчиво, всё ещё тяжело дыша.       — Знаешь… — прошептала я, глядя на него сверху вниз, — ты всё ещё можешь меня остановить. Сослаться на осторожность. Сказать, что мы дураки и что так нельзя.       Брат посмотрел на меня. Его ладони лежали на моих бёдрах, и в свете лампы я видела, как по его лицу пробежала короткая, почти болезненная усмешка.       — Ир, ты дурочка, если правда думаешь, что я сейчас смогу остановиться. — Он подался бёдрами вверх, входя в меня до конца, и мой смех оборвался, превратившись в стон. — Я люблю тебя. И я хочу тебя. Всю, без остатка. Прямо сейчас.       — Тогда желай меня всю… пока я сама беру тебя, — пробормотала я и сразу же начала двигаться.       Медленно. Глубоко. Позволяя каждому сантиметру его члена входить и выходить из меня с влажным, пошлым звуком, от которого у меня горели щёки и сбивалось дыхание. Как же мне не хватало этой близости. Не возвышенной, не красивой, не той, про которую пишут в романах. А вот этой — простой, телесной, честной. Его плоти внутри моей. Романтика романтикой, поцелуи поцелуями, но тело знает, чего оно жаждет. Чего ему не хватало все эти месяцы. И сейчас оно брало своё — жадно, безоглядно, не спрашивая разрешения у разума.       Миша застонал и сжал мои бёдра, помогая мне двигаться. Его взгляд был прикован к моей груди, которая подпрыгивала прямо перед его лицом в такт каждому движению. Я чуть ускорилась, и он поймал губами один сосок, втянул его в рот, провёл языком. Меня прострелило удовольствием от макушки до кончиков пальцев. Я вскрикнула — слишком громко, — и он тут же отпустил грудь, заглядывая мне в глаза с немым предупреждением: «Тише».       — Ты сводишь меня с ума, сестрёнка, — выдохнул он, и его бёдра начали двигаться мне навстречу, задавая общий ритм — быстрее, глубже, жёстче.       Мои пальцы вцепились в его плечи, ногти оставляли на коже красные полумесяцы. Я скакала на нём, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, горячий узел, и каждое движение толкало меня ближе к краю. Комната наполнилась звуками: наше дыхание, влажные шлепки, приглушённый скрип кровати под нами. И где-то за всем этим — его тихий голос, повторяющий моё имя снова и снова, как молитву.       Я кончила первой. Оргазм накрыл меня резко, горячо, скручивая всё тело судорогой. Я вжалась лицом в плечо Миши, заглушая собственный крик о его кожу, и в этот момент он тоже сорвался — с глухим, сдавленным стоном, вжимаясь пальцами в мои бёдра. Мы замерли, тяжело дыша, всё ещё соединённые, дрожащие, потные. Его лоб прижимался к моему плечу, мои пальцы запутались в его влажных волосах.       Прошло, наверное, не меньше минуты, прежде чем кто-то из нас пошевелился. Миша первым поднял голову и посмотрел на меня — всё ещё тяжело дыша, с раскрасневшимися щеками.       — Надо… — хрипло начал он, кивая в сторону презерватива.       Я молча кивнула, позволяя ему осторожно выйти из меня. Он снял презерватив и на негнущихся ногах дошёл до мусорной корзины у стола. Я наблюдала за ним из кровати, куда перебралась, пока он вставал — голая, всё ещё влажная между ног, с прилипшим к телу кружевом. Возвращаясь, Миша выключил настольную лампу и в темноте забрался под одеяло, притягивая меня к себе. Его рука легла мне на талию, большой палец медленно гладил кожу, а дыхание постепенно выравнивалось.       — Я тебя так сильно люблю, — выдохнула я в темноту.       Он тихо, устало рассмеялся и поцеловал меня куда-то в макушку.       — Я тоже тебя люблю, Ириш. Спасибо, что терпеливо дождалась. Эти месяцы без настолько интимной близости… просто нельзя так. Даже не знаю, существуют ли такие слова, чтобы описать всё то, что я сейчас чувствую. И что я чувствовал всё это время.       — Не нужно никаких слов, — прошептала я, утыкаясь лицом в его шею. — Ты здесь. Со мной. Всё остальное неважно.       Мы лежали в темноте ещё несколько минут. Его дыхание выравнивалось, пальцы медленно гладили мою спину, а я изо всех сил боролась с желанием просто закрыть глаза и остаться здесь до утра. Но нельзя. Решительно нельзя.       — Мне нужно идти, — прошептала я, не двигаясь с места.       — Знаю, — так же тихо ответил он.       Никто из нас не пошевелился.       Я заставила себя приподняться на локте. В темноте его лицо угадывалось скорее по теплу, чем по чертам. Он лежал расслабленный, умиротворённый, и смотрел на меня с ленивой нежностью. Его рука всё ещё лежала на моей талии, не удерживая, но и не отпуская до конца.       — Если я сейчас не встану, то усну прямо здесь, — призналась я.       — Это было бы опрометчиво.       — Именно. А у нас, между прочим, вся квартира — это родительская зона повышенной бдительности.       Миша скривился и наконец убрал руку.       Я осторожно поднялась с кровати. Ноги всё ещё были ватными, мышцы приятно ныли, и в темноте я несколько секунд шарила рукой по полу в поисках лифчика. Кружево нашлось почти под кроватью. Я быстро накинула его, не завязывая, просто придерживая рукой, и уже взялась за ручку двери, когда голос брата остановил меня.       — Ир?       Я обернулась. В темноте его силуэт едва угадывался на кровати — он приподнялся на локте.       — Я люблю тебя, — повторил он просто и буднично.       — Я тоже тебя люблю, — прошептала я в ответ. — Сладких снов, братик.       — Сладких, сестрёнка.       Дверь открылась почти беззвучно. Я скользнула в коридор, прижимая к груди скомканное кружево и молясь, чтобы ни одна половица не скрипнула, и через несколько секунд уже закрывала за собой дверь своей комнаты.       Всё. Я здесь. В безопасности.       Я прислонилась спиной к двери и медленно выдохнула. Сердце всё ещё колотилось. Губы расплывались в улыбке, которую я даже не пыталась контролировать. Часы показывали третий час ночи.       — Ну и видок у тебя, Волкова, — пробормотала я сама себе и, не выдержав, тихо рассмеялась. — Зато заслуженный.       Я скинула лифчик, нырнула под одеяло и почти сразу почувствовала, как тело наливается приятной, глубокой усталостью. Последнее, что я успела сделать перед тем, как провалиться в сон — натянуть одеяло до самого подбородка и улыбнуться в темноту.