Давай со мной за звездами

Девять вечера давно миновало. Время, когда они должны были быть уже на полпути к промзоне, утекало сквозь пальцы, оставляя после себя лишь липкий страх и удушающее осознание катастрофы. В гараже было душно, тусклая лампочка под потолком нервно мигала, освещая пустой пол, где еще полчаса назад лежала та самая злосчастная желтая сумка. Чонгук метался по тесному пространству, как запертый в клетке зверь. Его трясло от ярости, вены на шее вздулись, а кулаки то и дело врезались в обшарпанный верстак, выбивая из него глухую дробь. — Ты знал, — Чонгук резко остановился перед Тэхеном, и его голос сорвался на тихий рык. — Ты, сука, все знал с самого начала! Не втирай мне про «запчасти». Ты знал, что в сумке стволы с наркотой! — Чон, остынь, — подал голос Юнги, стоявший у входа. Он пытался сохранять спокойствие, хотя его бледность выдавала внутреннее напряжение. — Завали ебало, Юнги! — огрызнулся Чонгук, и ткнул пальцем в Тэхена. — Остынь? Он втянул нас в это дерьмо, потому что ему-то что? У него папаша — мент! Тэхена отмажут, папочка вытрет сыночку сопли и сожжет все протоколы. А мы? Нам кто жопу прикроет? А? Тэхен сидел на перевернутом ящике, глядя в одну точку. Его лицо было бледным, а руки заметно дрожали. — Я не знал, что там оружие... — глухо проговорил он. — Мне сказали так, хуйня…  — Пизди больше! — взорвался Чонгук, пнув пустую канистру так, что та с грохотом отлетела в угол. — Для тебя это игра, «темка» очередная, а для нас — жизнь! Ты хоть понимаешь, Ким, что мы теперь торчим этим людям? Мы без сумки — трупы! Тэхен вскинул голову, его глаза лихорадочно блестели. Он понимал Чонгука, потому что сам чувствовал, как внутри все стягивается в тугой узел. Они были в жопе. В самой настоящей, глубокой и беспросветной. И самое паршивое — Чонгук был прав в своем гневе, даже если ошибался в деталях. — Да я такой же труп, как и вы! Ты думаешь, мне в кайф сейчас? Я в такой же жопе! — В такой же? — Чонгук подошел почти вплотную, нависая над ним. — А бабки? Думаешь, я поверил, что ты со стройки себе движок починил?  В гараже стало так тихо, что было слышно, как гудит проводка под потолком. Чимин, до этого молча сидевший в углу, медленно поднялся. — Какие бабки? — тихо спросил он. Тэхен сглотнул, отводя взгляд. Его молчание было красноречивее любых слов. — Я... я взял долю. Авансом. Как гарантию того, что мы не соскочим. Небольшую часть... Чонгука будто ударило током. Его лицо исказилось в такой гримасе ярости, что даже видавший виды Юнги невольно напрягся. — Заебись! Ты взял бабло, даже не сказав нам? Мы вписались в эту возню на доверии, как братья, а ты уже набил карманы? — Это была гарантия! — выкрикнул Тэхен, вскакивая. — Я хотел как лучше! — Как лучше для кого, сука?! Чонгук сорвался. Он бросился на Тэхена с такой силой, что они оба отлетели к стене, снося какую-то полку с инструментами. Раздался глухой удар — кулак Чонгука с хрустом врезался Тэхену в лицо, прямо в переносицу. Брызнула кровь, окрашивая светлую футболку Кима в грязно-красный. Тэхен взвыл, но тут же, ослепленный болью, кинулся в ответ, наугад мазнув кулаком и рассекая Чонгуку губу. Они сцепились в клубок, тяжело дыша и рыча, валяясь по грязному бетонному полу. — Сука! Крыса! — выплевывал Чонгук вместе с кровью. — Хватит! Блять, разойдитесь! — парни бросились их разнимать. Мин, обладая неожиданной для своего телосложения силой, обхватил Чонгука сзади за плечи, оттаскивая назад. Чимин встал между ними, удерживая Тэхена, который прижимал ладонь к разбитому носу, сквозь пальцы которого уже вовсю хлестала кровь. — Успокойтесь оба! — заорал Юнги, хватая Чонгука и утягивая за собой. — Пошли, блять, подышишь! Юнги буквально вытолкал сопротивляющегося и все еще извергающего проклятия Чона на улицу, в холодный ночной воздух. Чимин остался внутри. Он молча протянул Тэхену какую-то грязную тряпку. Тот прижал ее к лицу, пока его тело трясло мелкой дрожью. Они сидели в тишине минут десять, пока адреналин медленно выветривался, оставляя место лишь тупой, ноющей безнадеге. Когда Юнги и Чонгук вернулись, в гараже повисла тяжелая, свинцовая тишина. Чонгук выглядел измотанным, его губа распухла, а взгляд стал пустым и холодным. Он сел напротив Тэхена, опершись локтями о колени. Все четверо понимали: они загнаны в угол. Времени нет. Сумки нет. Денег нет. А те, кто ждет их на встрече, не будут слушать оправдания про отца-полицейского. Чонгук поднял взгляд на Тэхена, и в его голосе не осталось ни ярости, ни крика — только ледяной, ядовитый сарказм. — Ну давай, Тэхен, думай, — Чонгук сплюнул кровь на пол. — Ты же, блять, генератор ахуенных идей. Как нам на встречу без сумки ехать?

***

— Запчасти, говорите? — тихо, разрезая тишину как скальпелем, хрипло спросил он. Он медленно присел на корточки перед сумкой, не сводя тяжелого взгляда с парней. Из распоротого бока желтой ткани, помимо вороненой стали пистолетных стволов, вывалились плотные пакеты, обмотанные скотчем и какими-то засаленными тряпками. Один из них лопнул при падении, и на бетонную пыль высыпался мелкий белый порошок. У Тэхена перехватило дыхание. Он смотрел на эти свертки и чувствовал, как мир вокруг него начинает медленно рушиться. Чимин побледнел до синевы, его мелко затрясло. Он непроизвольно сделал шаг назад, упираясь спиной в холодный кузов старой машины. Юнги застыл каменным изваянием, лишь его желваки на лице ходили ходуном. А Чонгук… Чонгук смотрел на пакеты с такой дикой смесью страха и осознания грядущего пиздеца, что казалось, его сейчас вырвет. Тэджун запустил руку в сумку, выудил один из пистолетов и взвесил его на ладони с видом человека, который слишком хорошо знаком с весом смерти. — Тяжелые запчасти. И дорогие, — отец Тэхена поднялся, и его тень накрыла притихших парней. — Ты хоть понимаешь, во что ты влез, Тэхен? Вы все. — Бать, подожди… — Тэхен попытался сделать шаг вперед, протягивая руку. — Нас просто сказали это перекинуть… — Кто сказал? — рявкнул Тэджун так, что Тэхен вжал голову в плечи. — Тебе скажут в гроб лечь, ты тоже ляжешь? Старший Ким решительно подхватил сумку, закидывая содержимое обратно. Металл звякнул о бетон, пакеты с наркотой глухо ухнули на дно. — Все, лавочка закрыта. Сумочку я забираю. Сам разберусь, что с ней теперь делать, — бросил он, направляясь к выходу. — Стойте, — Чонгук рванул наперерез, преграждая путь. Его глаза горели лихорадочным блеском. — Отдайте сумку. Нам хана, если она не дойдет до нужных рук. — Слышь, малой, — процедил Тэджун, опасно прищурившись. — Заканчивай, по-хорошему. — Да вы не понимаете! — Чонгук сорвался на крик, его голос дрожал от отчаяния. — Нас в девять ждут на точке. Если мы пустые приедем, нам кранты! Они не будут разбираться.  Ким Тэджун остановился в полушаге от Чонгука. Он был выше, массивнее, и от него веяло такой тяжелой аурой власти и пренебрежения, что воздух в гараже, казалось, превратился в кисель. — Кранты? — Ким-старший обозленно выплюнул эти слова прямо в лицо Чону. — Ты хоть соображаешь, с кем ты сейчас торгуешься? Ты разговариваешь с ментом, ушлепок. Перед тобой полковник полиции, а не твой кореш из подворотни. Он с силой толкнул Чонгука плечом, отчего тот отлетел в сторону, едва удержавшись на ногах. — Радуйтесь, придурки, что я не вызываю наряд прямо сейчас, — Тэджун обернулся у самой двери, сжимая ремень сумки так, что побелели костяшки. — Тэхен, домой. Быстро. Чтобы через десять минут был в своей комнате. Остальные — брысь отсюда. Чтобы я вас рядом больше не видел. Дверь гаража захлопнулась с тяжелым железным лязгом, оставляя после себя оглушительную тишину.

***

В тачке воняло дешевым табаком и безнадегой. Они сидели в «четырке» Чонгука, припаркованной возле гаражей. Стекла моментально запотели от тяжелого дыхания четырех парней, и мир снаружи превратился в размытые серые пятна. — Слышь, Чон, — внезапно начал Чимин с заднего сиденья. Его голос звучал хрипло, но в нем прорезались нотки странного, нервного веселья. — А? — Чонгук нехотя повернул голову, глядя на него через плечо воспаленными глазами. — Я тут понял… — Чимин шмыгнул носом, рассматривая наклейку «#села-дала» на стекле, и слабо усмехнулся. — Ну, я как бы сел. Получается, я тебе теперь должен по прайсу? Или мы так договоримся, по-братски? Чонгук на секунду замер, переваривая услышанное. Гнев на Тэхена, страх перед неизвестностью и тупая боль в разбитой губе на миг отступили перед лицом этой запредельной тупости. — Иди нахуй со своими пидорскими шутками, Чимин, — огрызнулся Чонгук, отворачиваясь к лобовому стеклу, но желваки на его лице на секунду расслабились. Тэхен сжимал в руках мобильник, который то и дело подмигивал уведомлениями. Он уже полчаса переписывался с Джуном — мужиком из автосервиса, который и подкинул ему эту «золотую» темку. Джун был из тех, кто всегда в курсе дел и знает, где поднять легкого бабла, работая на местном СТО, которое служило прикрытием для дел покрупнее. — Ну че там? — Юнги подал голос с заднего сиденья, не открывая глаз. Ким сглотнул, глядя на экран. Пальцы мелко дрожали, выстукивая ответ. Он еще в гараже, пока Чимин вытирал ему кровь, написал Джуну, что сумку замели, дело — дрянь и надо как-то разрулить ситуацию, пока их не прикопали. Телефон коротко завибрировал. — Ответил, — прошептал Тэхен, и голос его сорвался. — Пишет: «Я тут нихуя не решу. Хозяин в курсе, что вы проебались. Езжайте в сервис, докладывайте лично. Может, живыми останетесь, если правильно объясните». — Докладывайте лично? — Чонгук, сидевший за рулем, горько усмехнулся, разглядывая в зеркало заднего вида свою разбитую губу. — Подстава чистой воды. Нас там прямо в боксе и упакуют в целлофан. — А у нас есть варианты? — Чимин подался вперед, заглядывая Чонгуку в глаза. — Если не поедем — за нами придут домой. Ты о матушке подумал? А ты, Тэ? В салоне снова повисла тишина, прерываемая только тиканьем дешевых часов на панели. Страх был почти осязаемым — липким, противным, парализующим. Каждый представлял себе этот разговор с «главным» — серьезным мужиком, который, наверняка, не прощал косяков, особенно таких крупных. Чонгук до скрипа сжал пальцами потертый руль. Его трясло от злости и бессилия. Полтора часа назад они мечтали о легких деньгах и красивой жизни, а теперь гадали, увидят ли завтрашний рассвет. — В пизду все, — выдохнул Чонгук, и в этом выдохе было столько обреченности, что у Тэхена мороз по коже прошел. Он резко крутанул ключ в замке зажигания. Двигатель зачихал, недовольно заурчал, но завелся. Чонгук рванул рычаг передач и, не глядя по сторонам, вылетел с «плит», обдавая забор грязью из-под колес. До промзоны долетели минут за десять, хотя казалось, что прошла вечность. Это было то самое место, где они днем забирали сумку. Сейчас, ночью, местность выглядела еще мрачнее: тусклые прожекторы, забор с колючкой и тяжелые железные ворота одного из боксов, которые были приоткрыты, пропуская полоску желтого света. Чонгук заглушил мотор, но фары выключать не стал. Они сидели и смотрели на этот свет, как кролики на удава. — Ну? — Юнги толкнул Тэхена в плечо. — Твой выход, инициатор. Иди, ты его в лицо видел, он тебя знает. Скажи, что все вернем, что отработаем... Тэхен вцепился в дверную ручку, но рука будто онемела. Он видел тусклую лампочку в боксе и представлял, как его там встретят. — Я... я не могу, пацаны, — прохрипел он, вжимаясь в сиденье. — Меня ж там сразу... — Ссыкло, — бросил Пак, хотя у самого внутри все сжималось от ужаса. — Мы так до утра просидим. Прошло еще минут пять. Никто не двигался. Тишина в машине стала невыносимой, давящей на виски. Чонгук видел, как Тэхен буквально врос в кресло, а Чимин сзади тихо молится или просто шепчет какую-то чепуху. — Заебали, — Чонгук резко толкнул дверь. Он выскочил из машины, громко хлопнув дверью. Ветер тут же хлестнул по лицу, заставляя поежиться, но он не остановился. Чонгук поправил куртку, вытер ладонью сукровицу с губы и, не оборачиваясь на пацанов, быстрым, решительным шагом направился прямиком к приоткрытым воротам бокса. Внутри пахло мазутом, жженой резиной и дымом кальяна. Свет здесь был ярче, чем на улице, и Чонгук на секунду зажмурился, прежде чем окончательно войти. Прямо в центре, на старом кожаном диване, который выглядел здесь как инородное тело, развалился «главный». Это был массивный, заплывший жиром мужик с короткой стрижкой и золотой цепью, которая едва не тонула в складках его шеи. Слева, на таком же кресле, сидел парень, не отрываясь от экрана ноутбука — только пальцы быстро летали по клавишам. Но Чонгук тут же зацепился взглядом за другое. Между ног у мужика, стоя на коленях, ритмично двигалась какая-то девица. Она была в короткой юбке, ее светлые волосы растрепались, и по активным движениям головы было слишком очевидно, чем именно она занята. Чонгук невольно вскинул брови и нахмуренно мотнул головой, пытаясь сбросить это омерзительное чувство неловкости. Серьезные люди, блять. Мужик сидел, откинув голову на спинку дивана, и смотрел в потолок. Ему будто вообще было плевать, что происходит в мире. Скрип двери он услышал, но даже не шелохнулся. — Ну привет, обосранный, — прохрипел он, не открывая глаз и кривя губы в издевательской усмешке. Он был уверен, что зашел Тэхен — тот самый «красавчик», который забирал товар днем. Чонгук прочистил горло, чувствуя, как внутри все сжимается. Парень у ноутбука мельком глянул на дверь, а потом перевел взгляд на босса, полностью игнорируя чавкающие звуки снизу. — Другой, — коротко бросил он и снова уткнулся в монитор. Мужик плавно, как сытый питон, опустил голову и уставился на Чонгука. Его взгляд — тяжелый, лишенный всякой эмпатии — просканировал парня с ног до головы. Увидев разбитую губу, припухшую скулу и пыльную куртку, он хмыкнул. — Ишь ты, боец, — мужик лениво приподнял бровь. — Ну, вещай, че расскажешь. Где обосранный? Где мой товар? Чонгук стоял у косяка, засунув руки в карманы спортивок, чтобы не было видно, как они дрожат. Он начал говорить — сбивчиво, пытаясь подобрать слова, объясняя про ментов, про отца Тэхена, про то, что сумку изъяли «свои же». На лице мужика при этом не дрогнул ни один мускул. Это ледяное спокойствие пугало сильнее, чем если бы он начал орать. Наконец, мужик приложил ладонь к затылку девицы, заставляя ее остановиться. — Свободна пока. Вон там подожди, — он кивнул в сторону подсобки. — Потом закончишь. Девушка, вытирая рот рукой, быстро поднялась и, не глядя на Чонгука, который провожал ее взглядом, исчезла в темноте бокса. «Главный» не спеша застегнул ширинку, встал и медленно, переваливаясь с ноги на ногу, подошел к Чонгуку. Тот так и замер, подпирая плечом дверной проем. — Ну, ладно, — хмыкнул он, остановившись в паре сантиметров от него. — Бывает че. Жизнь — штука сложная, да? Чонгук уже было выдохнул, решив, что пронесло, но в следующую секунду мир взорвался болью. Кулак мужика — тяжелый, как кувалда — прилетел точно в разбитую губу. Рана мгновенно лопнула, во рту разлился горячий вкус железа. Чон пошатнулся, шикнул сквозь зубы и сплюнул густую красную жижу прямо под ноги. — Думал, я так скажу, сучонок? — голос «главного» внезапно стал стальным. Второй удар пришелся в грудь, под дых. Воздух из легких выбило мгновенно. Чон осел на бетонный пол, на колени, судорожно хватая ртом кислород и скорчившись от острой боли. Мужик сел перед ним на корточки, схватил за волосы и заставил поднять голову. — Вы, выблядки мелкие, хоть соображаете, какую сделку мне сорвали? — он почти шептал, но от этого шепота хотелось вскрыться. — Мне глубоко поебать, у кого там папаша в погонах, а кто просто дебил. Ты понимаешь, что вы меня перед людьми опустили? Он тряхнул Чонгука за волосы так, что у того искры из глаз посыпались. — Вы, блять, до конца своих никчемных жизней со мной не расплатитесь, даже если свои ведра ржавые с почками продадите. Ты хоть знаешь, сколько там кокаина было, малыш? Мужик отпустил его, брезгливо вытерев ладонь о штаны. — Где остальные? — бросил он, выпрямляясь. — В тачке... — прохрипел Чонгук, рукавом вытирая кровь с губы. — Слышь, — «главный» повернулся к парню за ноутбуком. — Сходи, приведи этих героев. Хочу на весь этот цирк в полном составе посмотреть. Дверь бокса скрипнула, и парень в очках затолкнул внутрь оставшуюся троицу. Тэхен, Чимин и Юнги замерли на пороге, уставившись на Чона, который сидел на коленях посреди гаража, сплевывая кровь на бетон. Юнги беззвучно выругался, едва шевельнув губами. Тэхен выглядел так, будто сейчас упадет в обморок — его лицо из бледного стало сероватым. Чимин просто застыл, не смея даже дышать громко. В этот момент до всех дошло окончательно и бесповоротно: это не кино, и титры сейчас не пойдут. Им пизда. Самая настоящая, осязаемая, пахнущая кровью и грязью пизда. «Главный» медленно прошелся перед ними, заложив руки за спину. Он выглядел почти скучающим, и это пугало больше всего. — Ну что, команда долбоебов в сборе? — он остановился перед Тэхеном, заставляя того вжать голову в плечи. — Самый простой вариант, пацаны, это прямо здесь вас и оставить. По кусочкам. Места в промзоне много, бетона — еще больше. Как думаете, через сколько лет вас найдут? Он сделал паузу, наслаждаясь тишиной, в которой было слышно только тяжелое, хриплое дыхание Чонгука. — Могу по старинке — в лес вывезти. Там сейчас сыро, копать легко. Или вот, — он кивнул на Джуна, что зашел в бокс с тряпкой в руках, — Мой помощник любит с машинами возиться. Можно вас в одну из них упаковать и под пресс. Компактно, экологично. Выбирайте, как вам веселее подыхать будет? Чимин всхлипнул, а Тэхен зажмурился так сильно, что задрожали веки. Мужик еще пару минут поиздевался, расписывая подробности их «исчезновения», пока градус ужаса в пространстве не стал почти невыносимым. А потом он вдруг резко сменил тон. — Ладно, — он брезгливо отмахнулся. — Трупы — это много мороки. Менты, вонь, проблемы... А я проблемы не люблю. К тому же, вы мне бабки должны. Огромные бабки. И отрабатывать вы их будете долго. Он подошел к Чонгуку и носком туфли приподнял его подбородок. — Будете моими шестерками. Грязные дела, где я не хочу светить своих людей, теперь ваши. Отвезти, привезти, передать, тачку угнать, если надо будет... Короче, теперь вы — моя собственность. О деньгах забудьте, вы теперь работаете на «спасибо, что не убили». Расплачиваться будете не наличкой, а жизнями. До самого конца, ясно? Парни стояли как пришибленные. Чонгук, превозмогая боль в груди, сдержанно кивнул. Остальные повторили за ним, как заведенные куклы. — Проваливайте, — бросил мужик, уже теряя к ним интерес и доставая телефон. — Джун даст знать, когда вы понадобитесь. И не вздумайте бежать. Я вас из-под земли достану. Они вышли из бокса в холодную ночь, почти не чувствуя ног. Чонгук шел последним, прихрамывая и прижимая руку к ребрам — каждое движение отзывалось резкой, колющей болью. Как только за ними захлопнулись двери и они оказались в салоне «четырки», тишина продержалась всего пару секунд. А потом машину буквально разорвало. Это был не смех радости, а какая-то дикая, истерическая смесь хохота и воплей облегчения. — Живы! Сука, мы живы! — орал Тэхен, колотя кулаками по спинке сиденья. Чимин смеялся сквозь слезы, закрыв лицо руками. Даже Юнги выдавил из себя нервный смешок, вытирая пот со лба.  Чонгук сидел за рулем, уставившись в лобовое стекло. Он единственный не разделял этого веселья. Внутри него было пусто и холодно. Он понимал то, чего в приступе эйфории не видели остальные: они не просто «спаслись», они добровольно надели на себя ошейники. И этот поводок теперь в руках у маньяка. Юнги заметил его состояние. Он перестал смеяться, внимательно посмотрел на Чона и ободряюще хлопнул его по плечу. — Да ладно тебе, Чон. Побудем подсосышами немного, че. Главное, что живы остались. Он оглядел побитый вид друга, его распухшую губу и запекшуюся кровь. — Заедешь вон к своей отличнице, — Юнги хмыкнул, припоминая ту самую девчонку. — Пусть она тебе раны залижет. Сразу полегчает. Чонгук прикрыл глаза. Образ «отличницы» — правильной, чистой, такой далекой от этого вонючего бокса и крови — на секунду всплыл в голове. Он хмуро усмехнулся, медленно качнув головой, и на его избитом лице на мгновение расплылась легкая, почти незаметная улыбка. Чон довез пацанов до плит. Ночной воздух был колючим, пахло сыростью и бетоном. Юнги, Чимин и Тэхен вывалились из салона, все еще на взводе, разбредаясь по своим тачкам. Юнги что-то крикнул вдогонку, мол, «отзвонись», но Чон лишь коротко, по-деловому кивнул и, не дожидаясь, пока они заведутся, рванул с места. В зеркале заднего вида остались лишь тусклые огни их фар. Чонгук ехал, не пристегиваясь, вцепившись в руль до белых костяшек. На перекрестке, где дорога уходила к его дому, он даже не притормозил — выкрутил руль в другую сторону. Пальцы сами вели машину по знакомым дворам, мимо разбитых фонарей и спящих панелек. Он не задавал себе вопросов «зачем» и «нахуя». Просто внутри, где-то под ребрами, невыносимо тянуло туда, где было тихо, чисто и тепло. Он припарковался у знакомой пятиэтажки, заглушил мотор. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем остывающего двигателя. Чонгук вышел из машины, поморщившись от резкой боли в груди — каждый вдох давался с трудом, а левая нога предательски подкашивалась. Рваная губа снова закровоточила, пачкая подбородок. У подъезда он пристроился за какой-то кутающейся в платок бабулей с маленькой собачкой. Та подозрительно оглядела его побитую рожу, но промолчала, пропуская внутрь. У нужной двери он замер. Сердце колотилось в горле. Он нажал на звонок один раз, потом второй. Тишина. «Спит уже, придурок, уезжай», — пронеслось в голове. Но когда он уже развернулся, чтобы уйти,  за дверью послышались легкие шаги и щелчок замка. Дверь приоткрылась, и на пороге замерла девушка. Чонгук невольно сглотнул. Он привык видеть ее в школьной форме, в строгих блузках или объемных худи, а тут… Тоненькая шелковая черная сорочка на тонких лямках, едва доходящая до середины бедра. Волосы растрепаны после сна, глаза сонные, припухшие. Такая домашняя и беззащитная, что у Чона на секунду перехватило дыхание. Юна прищурилась, кутаясь в собственные руки и пытаясь унять дрожь. Она смотрела на его разбитое лицо, на кровь, и за этой напускной злостью в ее глазах Чон видел то, чего она так боялась признать — она его ждала. — Ты че приперся? — шепотом спросила она, бросая короткий взгляд за спину, вглубь квартиры. — Отец спит. Проснется — убьет тебя прямо здесь. Она нервно поправила тонкую лямку шелковой сорочки, которая упрямо сползала с плеча, и этот жест был е единственной защитой от того вида, что сейчас стоял перед ней. Пальцы едва заметно дрожали, цепляясь за ткань, пока Юна отчаянно заставляла себя смотреть куда угодно — на косяк двери, на свои босые ноги, — только не на него. Не на его разбитую губу, не на свежую ссадину на скуле и не на этот пустой, выжатый взгляд, от которого внутри все стягивалось в тугой узел. Она не хотела выдавать, насколько сильно ее колотит. Не хотела признаваться даже самой себе, что все эти часы, пока в поселке шептались о какой-то заварухе у гаражей и о том, что «пацаны Чона снова во что-то вляпались», она не прикоснулась к учебникам. Весь вечер она мониторила социальные сети, вздрагивая от каждого шороха шин за окном, и ее сердце пропускало удар каждый раз, когда во дворе хлопала чья-то дверь. С чего она вообще решила, что он приедет? Она ждала его. Глупо, иррационально, вопреки здравому смыслу и запретам отца. Это ожидание жгло ее изнутри, превращаясь в тягучую тоску, которую она пыталась выдать за обычное любопытство. Хотелось подойти и коснуться этих ран, проверить — живой ли? Но вместо этого она лишь с силой сжала кулачки, больно впиваясь ногтями в нежную кожу, пряча за напускным безразличием тот факт, что за эти дни она, кажется, успела по нему до одури соскучиться. — Репетиторство давно закончилось. Минхек дома уже, десятый сон видит. Зачем приехал? Чон хмыкнул, пытаясь изобразить свою фирменную ухмылку, но тут же шикнул — губа отозвалась острой болью. Он сунул руки в карманы спортивок, качнувшись с пятки на носок. — Я не за мелким. Я к тебе. Пустишь? Она замерла. По ее коже, прямо по обнаженным плечам, пробежал заметный табун мурашек. Секунда, вторая. Юна молча отступила в сторону, давая ему пройти, и так же тихо, почти невесомо, заперла дверь на замок. Они шли по коридору на цыпочках. В квартире пахло чистотой, лавандовым кондиционером и чем-то уютным, от чего Чонгука еще сильнее затошнило от собственной жизни. В ее комнате Юна сразу закрылась на щеколду. — Что с тобой? — так же шепотом спросила она, оборачиваясь к нему. — Упал, — буркнул Чон, рассматривая корешки книг на полках. — Ага, лицом об арматуру, — съязвила она, но в голосе не было яда, только скрытая тревога. Юна ворчала под нос, что он ненормальный, что за стенкой спит отец, который его на дух не переносит, но при этом она уже вовсю шуршала аптечкой, которую притащила из ванной. — Ложись, — она кивнула на свою кровать. Чонгук послушно опустился на одеяло. Оно было теплым, сохранившим ее запах и тепло ее тела. Рядом, в ногах, недовольно заурчал во сне Гуфи, но, признав «своего», снова засопел. Свет от настольной лампы был мягким, приглушенным, окутывая комнату интимным полумраком. Юна села рядом с ним на колени. Ее лицо было совсем близко. Она сосредоточенно смочила ватку перекисью и потянулась к его порванной губе. Когда антисептик коснулся раны, Чонгук дернулся и перехватил ее запястье. — Больно, — прохрипел он, глядя ей прямо в глаза. — Терпи, бандит, — прошептала она, не отводя взгляда. Она мягко, почти невесомо обрабатывала его губу, скулу, ссадину на лбу. Ее пальцы иногда случайно задевали его кожу, и каждый такой контакт обжигал сильнее перекиси. Юна старалась выглядеть недовольной, хмурила свои идеальные брови, но ее выдавали подрагивающие ресницы и то, как она закусывала губу от смущения. Чонгук не отрываясь смотрел на ее губы, на то, как шелк сорочки соскальзывал с плеча, открывая вид на ключицы. Воздух в комнате стал густым, тяжелым от недосказанности. — Знаешь, — тихо произнес он, перехватывая ее руку, когда она закончила. — Была бы ты обычной телкой, я бы тебя уже давно к этой кроватке припечатал. И похуй на твоего батька за стенкой. Юна замерла, ее дыхание сбилось. Она не вырывала руку, глядя на него сверху вниз, и в этом взгляде было столько всего, что у Чонгука поплыло перед глазами. — А я какая? — выдохнула она, и этот вопрос прозвучал почти как вызов. Чонгук медленно провел большим пальцем по ее ладони, чувствуя, как бьется ее сердце — часто, сбивчиво. — А ты необычная, — он прикрыл глаза, вдыхая ее запах. — Правильная вся такая, колючая… В этом и кайф.  Она промолчала, но не отодвинулась. Наоборот — склонилась чуть ниже, так что ее дыхание коснулось его щеки. В тишине комнаты было слышно только два сердца, бьющихся в одном бешеном ритме, и шелест штор от приоткрытого окна. Она замерла всего в сантиметре от его губ. Воздух между ними, казалось, превратился в раскаленный свинец — тяжелый, обжигающий, не дающий вздохнуть. Юна зажмурилась так сильно, что на веках проступили тонкие морщинки, а ее ресницы мелко, лихорадочно задрожали. Она чувствовала его дыхание — прерывистое, пахнущее кровью и тем самым дешевым табаком, который она всегда презирала. Но сейчас этот запах дурманил сильнее любого парфюма. Чонгук не шевелился. Он смотрел на нее в упор, жадно, почти не мигая. Его зрачки расширились, съедая радужку, превращая глаза в две бездонные черные дыры. Он видел каждую черточку ее лица, каждую дрогнувшую жилку на шее. Внутри него все выло, требуя сократить это ничтожное расстояние, впиться в эти губы, забрать эту чистоту себе, но он заставил себя остаться неподвижным. Он хотел, чтобы это был ее выбор. Ее падение. Тишина комнаты давила на перепонки, прерываемая лишь их шумным, рваным дыханием. — Нет... стоп, — Юна резко, со свистом выдохнула, будто ей в грудь вогнали нож. Она опустила голову, пряча лицо, и ее плечи судорожно дернулись. Пальцы, еще секунду назад почти касавшиеся его скулы, безвольно упали на одеяло. — Извини... я... я не знаю, что со мной, — пробормотала она, и в ее голосе было столько отчаяния и стыда, что Чонгука будто окатило ледяной водой. Она резко отпрянула, едва не перевернув аптечку. Вскочив с кровати, Юна заметалась по комнате, хватая со спинки стула первое, что попалось под руку — объемную вязаную кофту. Она натянула ее поверх шелковой сорочки, судорожно застегивая пуговицы, будто пытаясь забаррикадироваться от него, от этого момента, от самой себя. Скрывая под слоем шерсти свою беззащитность и этот откровенный, манящий вид, который только что едва не стал для них обоих точкой невозврата. Чонгук так и остался лежать, не сводя с нее тяжелого, горящего взгляда. Он наблюдал, как она — «правильная», «идеальная» Юна — трясущимися руками сгребает в кучу грязные, пропитанные его кровью ватки, как с грохотом роняет флакон перекиси и тут же подхватывает его, не смея обернуться. — Тебе нужно уйти, Чонгук, — ее голос теперь звучал глухо, надтреснуто. — Сейчас же. Пока отец не проснулся. Пожалуйста. Чон не стал спорить. Он медленно поднялся с кровати, чувствуя, как затекшее тело отзывается новой волной боли. Он понимал: она права. Ему здесь не место. Он прошел к двери, на мгновение задержавшись у нее за спиной. Юна застыла у стола, вцепившись пальцами в край столешницы, но так и не обернулась. — Увидимся, Юн, — тихо бросил он. Она ничего не ответила. Не сказала «прощай», не пожелала удачи. Просто стояла, глядя в пустоту, пока за ним не щелкнула щеколда, а затем и входная дверь. Холодный ночной воздух ударил в лицо, немного прочищая мозги, но не унимая пожар внутри. Чонгук дошел до машины, упал на водительское сиденье и с силой откинулся на спинку, закрывая глаза. Он ударил ладонью по рулю, чувствуя, как адреналин сменяется диким, неконтролируемым торжеством, смешанным с горечью. В голове, перекрывая гул двигателя и шум ветра, крутилась только одна мысль, выжигая все остальное: Она хотела меня поцеловать. Сама. Юна, которая всегда смотрела на него сверху вниз. Юна, которая была его совестью и его главным запретом. Она сама потянулась к нему в этой полутьме, едва не сдавшись, едва не отдав себя прямо там, в десяти метрах от спящего отца. Чонгук горько усмехнулся, глядя в темное небо через лобовое стекло. Теперь он знал наверняка: как бы она ни строила из себя святую, эта трещина в ее броне — теперь его территория. И сейчас главное — не проебаться. И не потащить ее за собой на дно.