Давай со мной за звездами

— Да пап, сказала же, не его это! — Юна резко дернула плечом, стараясь не смотреть отцу в глаза. Она стояла посреди гостиной, сложив руки на груди. Утренняя тишина квартиры была разбита вдребезги. Ким Донсу замер у сушилки для белья, которая нелепо выбивалась из их привычного, чистого интерьера. Он держал в руках тяжелую черную толстовку — ту самую, которая еще вчера была пропитана запахом сигарет и земли, а теперь пахла резкой лавандой. Отец повернулся к ней. В его глазах, обычно усталых и спокойных, сейчас плескалась смесь гнева и холодного недоверия. — Не ври мне, — голос отца был низким, в нем вибрировала угроза. — Я не слепой. Ты думаешь, я не узнаю шмотки этого малолетнего ублюдка? Весь поселок знает, в чем он ходит. Что это делает в моей гостиной, Юна? — Это вещи знакомого, господи! — она огрызнулась, переходя в наступление. — Какая тебе разница, чьи они? Я их постирала, они высохнут и я их отдам. Хватит устраивать допрос, я не в полиции. — Ты связываешься с грязью, — Донсу швырнул толстовку обратно на сушилку, и та жалобно звякнула металлическими ножками. — Чонгук — это не просто «знакомый». Это прямой путь на дно. Я вкалываю сутками, чтобы у тебя была нормальная жизнь, а ты тащишь это дерьмо в наш дом? — «Нормальная жизнь» — это когда ты контролируешь каждый мой шаг? — Юна сделала шаг вперед, ее лицо исказилось от злости. — Тебе не кажется, что ты перегибаешь? Это просто одежда! Не лезь не в свое дело! — Пока ты живешь здесь — это мое дело! — рявкнул отец, и Юна на секунду притихла, но гнев внутри уже было не остановить. Лекция продолжалась. Слова отца падали на нее тяжелыми камнями: «ответственность», «репутация», «будущее», «ты меня разочаровываешь». Она чувствовала, как внутри все закипает. Стены гостиной будто сжимались, лишая ее воздуха. Ей надоело оправдываться, надоело строить из себя примерную дочь, пока ее буквально тошнило от этой правильности. — Да! — выкрикнула она, перебивая его на вдохе. — Да, это вещи Чонгука! И что теперь? Запрешь меня дома? Поставишь решетки на окна? Она вызывающе вскинула подбородок, глядя отцу прямо в глаза. — А может, мы вообще трахаемся с ним, а? Пока тебя нет дома, прямо здесь, в этой гостиной? Тебя это так пугает? Что я больше не твоя послушная доченька? Воздух в комнате будто заледенел. Донсу опешил. Он замер с открытым ртом, так и не начав говорить то, что крутилось на языке. Его лицо медленно заливалось краской, а потом резко побледнело. Он молча сверлил ее взглядом — тяжелым, разочарованным, таким, от которого Юне на секунду захотелось провалиться сквозь землю. Но она не отвела взгляд. — Я думал, ты хотя бы себя уважаешь, — тихо произнес он. Голос его был едва слышным, лишенным всяких эмоций. — Я очень в тебе разочарован, Юна. Донсу развернулся, подхватил свою сумку и вышел из квартиры. Входная дверь захлопнулась с таким грохотом, что Юна вздрогнула всем телом, а стекла в серванте задрожали. Девушка осталась стоять в тишине. Она знала, что ему тоже пора в школу, что обычно они выходят вместе и он подвозит ее, несмотря на неловкое молчание. Но сегодня, судя по всему, она пойдет пешком. Через дворы, мимо облезлых панелек, вдыхая сырой утренний туман. Она медленно подняла руку и прикрыла рот, чувствуя, как пальцы дрожат. Горло перехватило спазмом. Что я только что сказала?.. Слова все еще висели в воздухе, ядовитые и грязные. Она никогда в жизни не повышала голос на отца. Никогда не позволяла себе такой грубости. Но вместе с шоком пришло и другое, пугающее осознание. Этот чрезмерный контроль, этот сценарий ее жизни, написанный за нее — это было ненормально. Раньше она принимала это за заботу, но сейчас, глядя на мокрые вещи Чонгука, поняла: она просто задыхалась в этой гиперопеке. — Черт... — выдохнула она, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы злости. — Сука! Девушка резко обернулась к сушилке. Ярость, горячая и острая, вспыхнула в груди. Она схватила влажные вещи Чонгука — те самые, из-за которых все пошло прахом — и с силой швырнула их в стенку. Толстовка с глухим звуком ударилась и сползла на пол бесформенной кучей. — Ненавижу, — прошептала она, сползая по стене рядом. — Ненавижу это все… Ее мир, такой понятный и прозрачный еще вчера, окончательно полетел к чертям. И самое страшное было в том, что возвращаться назад ей больше не хотелось. Юна вышла из подъезда, и колючий утренний воздух тут же обжег лицо. Поселок тонул в густом, как парное молоко, тумане. Очертания пятиэтажек казались размытыми, а редкие фонари светили тускло, едва пробиваясь сквозь серую хмарь. Она брела вдоль обочины, глядя под ноги на разбитый асфальт. В голове все еще звенел хлопок двери и тихий, режущий без ножа голос отца. Ей казалось, что на плечах лежит бетонная плита. Впервые за шестнадцать лет она почувствовала, как сильно ее душит эта «правильная» жизнь, где каждый шаг выверен по линейке отца. Горло саднило от невыплаканных слез и тех мерзких слов, что она выплюнула ему в лицо. Было ли ей жаль? Да. Чувствовала ли она себя виноватой? До дрожи. Но в то же время внутри росло странное, дикое чувство свободы, перемешанное с тошнотой. Тишину сонного утра нарушил низкий, вибрирующий гул. Этот звук она узнала бы из тысячи. Юна не оборачивалась, продолжая идти вперед, натянув рукава куртки на озябшие пальцы. Басы глухо ударили в спину, но на этот раз музыка — какой-то неспешный, тягучий рэп — не орала на всю округу, а звучала приглушенно. Черная «Лада» медленно поравнялась с ней. Стекло со стороны водителя плавно поползло вниз. Юна до последнего надеялась, что он просто проедет мимо, оставит ее в этом тумане наедине со своими мыслями, но машина затормозила. Она остановилась. Сердце предательски пропустило удар. Чонгук сидел, положив одну руку на руль, а вторую на открытое окно. В утренних сумерках его лицо казалось еще более резким. Он не улыбался. Взгляд скользнул по ее раскрасневшемуся лицу, по припухшим глазам, и его брови чуть сошлись к переносице. — Че с лицом? В поряде все? — спросил он негромко. Голос звучал непривычно спокойно, без тени издевки. Юна тяжело выдохнула, глядя куда-то в сторону, на облезлый забор детского сада. Стыд, злость и какая-то странная, тянущая нежность к этому парню перемешались внутри в невыносимый коктейль. Ей хотелось послать его, и одновременно — залезть в эту пропахшую сигаретами машину и уехать подальше от этого поселка. — Да, — тихо ответила она, не глядя на него. — Я в школу тороплюсь. Пока. Она сделала шаг, но он тут же перебил ее, коротко и уверенно: — Садись. В его голосе не было приказа, только спокойная уверенность. Он не собирался ее заставлять или выводить на эмоции. Сейчас он просто видел, что ей плохо. И это пугало Юну больше всего — его проницательность. Между ними повис тот самый странный, необъяснимый вайб, когда слова не нужны, а воздух вокруг становится густым и наэлектризованным. Юна замялась. Сесть к нему — значит сделать еще один шаг в пропасть, о которой говорил отец. Но ноги уже сами несли ее к пассажирской двери. — Давай быстрее, замерзнешь, — добавил он. Она обошла машину и села на переднее сиденье. Чонгук едва заметно усмехнулся — не зло, скорее одобрительно. Слава богу, в этот раз она не стала разыгрывать драму и садиться назад, и он не чувствовал себя гребаным таксистом.  Она уже хотела закрыть дверь, как взгляд упал на угол пассажирского окна. Там красовалась белая наклейка: «#села-дала». Юна замерла, ее лицо исказилось. Она презрительно фыркнула и закатила глаза так сильно, что стало больно, а потом с грохотом захлопнула дверь. Чонгук заметил это мгновенно. Он перехватил ее взгляд, и его губы тронула легкая, понимающая улыбка. — Не ссыкуй, — произнес он, плавно трогаясь с места. — К тебе это не относится. Юна выгнула бровь и повернулась к нему всем корпусом. Разговор с отцом еще жег изнутри, требуя выхода эмоций. — Я настолько стремная и скучная для тебя, что даже под твой дебильный хэштег не подхожу? — с вызовом спросила она. Чонгук на секунду отвлекся от дороги, мазнув по ней взглядом, а затем протянул руку к магнитоле и убавил музыку почти до нуля. Он понял, что Юна ввязалась в разговор, который может стать чем-то большим, чем просто перепалка. — Ты честный ответ от меня хочешь? — спросил он, глядя прямо перед собой на серую разваленную дорогу. — Желательно, — она кивнула, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты не стремная, Юн. И уж точно не скучная, — он произнес это низким, почти интимным тоном, от которого у нее по спине пробежали мурашки. — Просто ты… ну, другая, догоняешь? Хуй знает, точно не та, для кого этот хэштег. Он замолчал, подбирая слова, непривычные для его мира. — Если бы я хотел от тебя только то, что написано на наклейке, я бы уже давно это получил. Или просто забил хуй. Но я здесь, — он коротко кивнул на нее. — И я везу тебя в школу, хотя мне туда нахуй не надо. Выкупаешь, о чем я? Юна почувствовала, как щеки обдает жаром. Она отвернулась к окну, скрывая смущение. Его признание было слишком прямым, слишком честным для этого туманного утра. Запретное чувство, которое она так старательно подавляла, вспыхнуло с новой силой. — Мой отец тебя ненавидит, — тихо сказала она, глядя, как мимо пролетают знакомые дома. — Знаю, — коротко отозвался Чонгук. — И это единственное, в чем я его понимаю. Я бы тоже ненавидел того, кто так смотрит на мою дочь. — И как же ты на меня смотришь? — она рискнула снова взглянуть на него. Чонгук остановился на светофоре и наконец повернулся к ней полностью. В его глазах не было привычного вызова — только какая-то странная, голодная серьезность. Он молчал несколько секунд, не отрывая взгляда от ее губ, а потом резко отвернулся к лобовому стеклу и переключил передачу. — Че с батей-то не поехала? — спросил он, и голос его снова стал обычным: будничным, с легкой хрипотцой. — Вы же вместе обычно, не? Юна замерла, уставившись на свои коленки. Перед глазами снова всплыло лицо отца — белое, с застывшим разочарованием в складках у рта. Сказать правду? Признаться, что она орала матом и несла чушь про секс, лишь бы задеть его побольнее? Что она теперь для него — позор семьи? Она долго молчала, слушая строчки из магнитолы Чона.  «…Но, я не достоин твоей чистоты, урод…»

Не уходи — Тбили Теплый, ХТБ

— Просто… захотелось пешком, — наконец выдавила она, так и не решившись на честность. — Погода нормальная. Чонгук коротко и как-то слишком понимающе усмехнулся. — Ага, нормальная. В такой туман только и гулять, чтобы по ебалу от местных не схватить, — он бросил на нее косой взгляд. — Поругались, значит. Из-за меня? Юна проигнорировала вопрос. Она не хотела давать ему эту власть над собой — знание того, что он стал причиной ее маленького домашнего апокалипсиса. — Вещи свои забери, — резко перевела она тему. — Я их постирала… ну, то есть, они дома. Заберешь вечером или когда там сможешь… Чонгук снова усмехнулся, на этот раз шире. Он все понял. Он прекрасно знал, как такие, как Донсу, реагируют на запах «улицы» в своем доме. Ему не нужны были ее объяснения — тишина и ее судорожно сцепленные пальцы говорили громче любых слов. — Постирала, значит, — протянул он, заходя в поворот. — Истерику закатил старый? В мусорку не выкинул? Юна промолчала, уставившись в окно на серые заборы. Она чувствовала себя выжатым лимоном. Ей хотелось, чтобы он продолжал спрашивать, и одновременно хотелось, чтобы он заткнулся. Между ними висело столько недосказанности, что она давила на грудную клетку не хуже отцовского контроля. Когда «четырка» затормозила у ворот школы, Юна глубоко вдохнула. Она видела, как другие ученики — разноцветные куртки, рюкзаки, скучные лица — начали оборачиваться на звук мотора и тонированную тачку. — Приехали, — коротко бросил Чонгук, не глуша мотор. — Спасибо, — тихо сказала Юна. Она взялась за ручку двери, но внутри что-то щелкнуло. Тот самый протест, та самая дикая Юна, которая полчаса назад орала на отца, снова взяла верх. Ей было мало просто уйти. Ей нужно было закрепить это падение, этот окончательный разрыв с образом «хорошей девочки». Она резко подалась вбок, сокращая расстояние между ними. Чонгук даже не успел среагировать — она быстро, почти невесомо коснулась губами его щеки, обдав его запахом своей цветочной пудры и вишни. И тут же, не давая себе и секунды на раздумья, вылетела из машины, захлопнув дверь. Чонгук замер. Его рука так и осталась лежать на рычаге переключения передач. Он тупо смотрел прямо перед собой, чувствуя, как место поцелуя начинает гореть, будто его прижгли сигаретой. Внутри все перевернулось. Он привык к другому — к вульгарным намекам, к вешающимся на шею девкам со двора, к простому и понятному сексу. Но это… это было чем-то из другого мира. Искренним, отчаянным и таким девственным, что у него на мгновение перехватило дыхание. — Нихуя себе… — прошептал он в пустой салон, чувствуя, как губы сами собой расползаются в какой-то глупой, совершенно мальчишеской улыбке. Юна же бежала. Точнее, шла так быстро, как только позволяли ноги, вцепившись в лямки рюкзака. Щеки полыхали так, что, казалось, туман вокруг должен был начать испаряться. Сердце колотилось где-то в пятках. Она не верила, что сделала это. Как я вообще решилась?.. — Ким Юна! — знакомый голос Хосока заставил ее вздрогнуть. Он стоял у самого входа, и по его вытянувшемуся лицу было понятно: он видел все. Видел тачку Чонгука, видел, как она оттуда выпорхнула. — Ты… это была машина Чона? Юна, ты нормальная? — начал он, делая шаг к ней, намереваясь прочитать очередную лекцию. — Ты понимаешь, что щас все говорить будут? Ты- Юна, не замедляя шага, просто выставила вперед руку ладонью к нему, буквально «затыкая» парня этим жестом. Ее взгляд был таким колючим и холодным, что Хосок подавился словами. — Не сейчас, Хо, — бросила она сквозь зубы и, не оборачиваясь, прошла мимо, скрываясь в дверях школы. Ей было плевать. На сплетни, на школу, на Хосока. Единственное, что она чувствовала — это фантомное тепло от кожи Чонгука на своих губах и холодный ветер, который наконец-то начал казаться ей свежим.

***

Чонгук ехал по разбитому шоссе, едва замечая ямы, которые обычно заставляли его материться и беречь подвеску своей «малышки». В салоне все еще стоял тот самый запах — смесь дешевого табака и ее сладких духов с нотками вишни. Он непроизвольно коснулся пальцами щеки. Кожа там все еще горела, будто от клейма. Ким Юна… Его это бесило. Бесило, что она снова сделала ход первой. В его мире правила устанавливал он: он решал, когда подойти, когда нахамить, когда прижать к стенке. А эта «чистая» девчонка из приличной семьи уже второй раз выбивала его из колеи своей инициативой. Она ломала его шаблоны, и это вызывало внутри странную смесь азарта и глухой злости. Он хотел ее. Хотел так, что сводило челюсти, но почему-то обычный сценарий — «зажать в тачке и трахнуть» — здесь казался неуместным. С ней хотелось чего-то другого. Чего-то, что он сам пока не мог назвать, и от этого становилось только паршивее. Мысли о поцелуе прервал резкий звонок. На экране высветилось: «Хан». Чонгук помрачнел. Звонок лично от босса, без посредничества Джуна, да еще и требование явиться одному — это пахло либо крупным делом, либо крупным дерьмом. Когда он подкатил к знакомому промзоновскому боксу, туман уже почти рассеялся, обнажая убогость ржавых ангаров. Чонгук заглушил мотор, но выходить не спешил. Он вспомнил, как в прошлый раз его здесь месили ногами, как он сплевывал кровь на этот бетонный пол. Сжав кулаки до белых костяшек, он все же вышел из машины и направился внутрь. В боксе было тихо. Джуна и остальных «шестерок» не было видно. В центре, под единственной мощной лампой, на старом кожаном диване сидел Хан. На его коленях устроилась какая-то девица в слишком коротком платье, которая что-то шептала ему на ухо, перебирая пальцами его цепи. Из колонок доносилась привычная для этого места попса, в такт которой она извивалась. Чонгук невольно закатил глаза и тяжело вздохнул. Показуха. У Хана каждый раз была новая «кукла», но взгляд его оставался таким же холодным и пустым, будто эти девицы были для него просто частью интерьера, как эти диваны. Хан заметил его и коротким кивком указал на соседнее кресло. — Садись, — голос Главного эхом разнесся по ангару. Чонгук сел, стараясь сохранять на лице каменное выражение. Мужчина что-то прошептал брюнетке, и та, расплывшись в кошачьей улыбке, плавно сползла с его колен. Она направилась прямо к Чону, ее длинные когти прошлись по его плечам, вызывая лишь брезгливость. Прежде чем он успел что-то сказать, она бесцеремонно оседлала его бедра, прижимаясь всем телом. Чонгук нахмурился. Перед глазами на мгновение вспыхнуло лицо Юны — ее испуганный, но упрямый взгляд, ее искренность. Сравнение было не в пользу этой размалеванной девки. Он жестко перехватил ее руки и одним резким движением оттолкнул от себя, заставляя встать. — Не надо, — отрезал он, глядя Хану прямо в глаза. Девушка обиженно надула губы, глядя на босса. Хан лишь усмехнулся и сделал ленивый жест рукой, приказывая ей уйти. Когда каблуки застучали в сторону выхода, он заговорил: — Зря ты так, Чонгук. Я не всегда такой щедрый. Девчонка породистая. — Мне не интересно, — хмуро ответил Чон, сложив руки на груди. — Ты звал по делу. Давай без воды. Хан подался вперед, и его лицо стало серьезным. Маска вальяжного барина спала, обнажая хищника. — Ладно. Ты мне нравишься, пацан. У тебя есть яйца. Ты единственный из своей своры, кто не заскулил, когда тебя прессовали. Такие люди мне нужны под рукой. Чонгук замер, пытаясь переварить услышанное. — Я хочу, чтобы ты стал моей правой рукой по товару, — продолжал Хан, внимательно наблюдая за реакцией Чона. — Мне нужен кто-то надежный, кто будет курировать закладки и сбыт у себя на районе. Ты будешь распределять товар, контролировать бегунков и собирать кассу. Твоя доля будет такой, что ты свою «колымагу» на «мерин» за месяц сменишь. Если будешь хорошо работать, естественно. Чонгук чувствовал, как внутри все заледенело. Это был не угон машин и не мелкий гоп-стоп. Это была серьезная статья. Тяжелая грязь, которая затягивала навсегда. — Почему я? — глухо спросил он. — У тебя есть Джун, есть пацаны постарше. — Джун — исполнитель, — отмахнулся Хан. — Хороший пес, но без мозгов. А ты… ты другой. Ты местный, тебя знают, тебя уважают на улицах. И ты умеешь держать язык за зубами. Хан встал, давая понять, что разговор окончен. — Даю тебе сутки, пацан. Подумай хорошо. Это твой шанс вылезти из этой дыры и стать кем-то. Или можешь дальше воровать запчасти до первой отсидки. Завтра в это же время я жду тебя здесь. Если не придешь — я пойму. Но второго шанса не будет. Чонгук скупо кивнул, бросив на Хана недоверчивый взгляд, и вышел из бокса. Воздух на улице показался ему невыносимо тяжелым. Он сел в тачку, захлопнул дверь и, не заводя мотор, откинулся на сиденье. Уставившись в грязный потолок «четырки», он пытался унять дрожь в руках. Сутки. У него были всего сутки, чтобы решить: остаться обычным районным пацаном с призрачным шансом на нормальное будущее или шагнуть в бездну, из которой нет возврата, но которая даст ему все, о чем он мечтал. В тишине салона все еще слабо пахло вишней. И этот запах сейчас казался ему самым желанным и недосягаемым в мире.

***

Звонок с последнего урока пронзил тишину коридоров, как финальный аккорд в затянувшейся пытке. Юна вскочила с места раньше, чем учитель успел закрыть журнал. Тетради полетели в сумку вперемешку, ручка — следом. Хосок то и дело пытался поймать ее взгляд, завести разговор, но она выставила между ними невидимую стену. Парень дулся, демонстративно громко вздыхал, но Юне было не до его обид. Она чувствовала на себе взгляды. Весь день школа гудела, как растревоженный улей. Те, кто раньше даже не здоровался, теперь оборачивались вслед, прикрывали рты ладонями и хихикали. «Видели, из чьей тачки она вылезла?» «Да ну, Ким и этот зэк? Быть не может» «Интересно, она в курсе, что она там не первая и не десятая?» Слова жалили, как осы. Юна шла по коридору, глядя строго перед собой, чувствуя, как внутри нарастает глухое, вибрирующее раздражение. Кто-то откровенно посмеивался в кулак, кто-то смотрел с брезгливым интересом, как на породистую кошку, которая залезла в мусорный бак. В гардеробе было не пропихнуться. Юна копалась в кармане сумки, пытаясь нащупать бирку, когда чья-то рука резко и грубо схватила ее предплечье. — Опа, какие люди, — раздался грубый, прокуренный голос. Юна дернулась, бирка вылетела из пальцев и упала на грязный, затоптанный пол. Чей-то тяжелый кроссовок тут же наступил на нее. Девушка закатила глаза, подняла вещь, вытирая ее о колготки, и медленно повернулась к той, кто прервал ее побег. Перед ней стояла Джиу. Девчонка с параллели, чья репутация в поселке была еще ярче, чем ее нарощенные ресницы, которыми можно было подметать потолок. Короткая юбка, обтягивающая куртка, на шее — неизменный черный чокер, впивающийся в кожу. Джиу методично и громко жевала жвачку, глядя на Юну с неприкрытым презрением. Юна знала, что Джиу когда-то «мутила» с Чонгуком. Ну, если это можно было так назвать. Обычно такие, как Джиу, задерживались в его жизни ровно до первой поездки в гаражи. — Че у тебя с Чоном? — Джиу выплюнула вопрос вместе с запахом баблгама. Юна попыталась обойти ее, кинув короткое и холодное: — Ничего, тебе какая разница вообще. С дороги уйди. Но Джиу снова преградила путь, сделав шаг в сторону. Ее подружки за спиной согласно захихикали. — Мне какая разница? Да мне вообще-то есть «разница», кто ошивается возле моего парня. Не лезь к нему, поняла, зубрилка? Мы с ним вообще-то встречались пол года, и щас у нас опять намечается… Она наклонилась к самому уху Юны, понизив голос до ядовитого шепота: — Мы с ним на днях так кувыркались у него на хате, что он до сих пор мои царапины на спине разглядывает. У него на таких, как ты, никогда не встанет. Покатает, поугарает с пацанами и вышвернет. Так что не строй из себя королеву, ты для него просто очередная развлекуха на пару вечеров. Внутри у Юны что-то оборвалось. Картинка — Чонгук и эта девица — вспыхнула перед глазами слишком ярко, вызывая приступ тошноты. Она знала, кто такой Чон. Знала о его репутации. Но услышать это вот так, в лицо, было неожиданно больно. Сердце сжалось в тугой, горячий комок. Она невольно вспомнила утреннюю нежность в его машине, его серьезный взгляд... Неужели это все было игрой? Всего лишь способом развлечься с «другой» девчонкой? Она заставила себя усмехнуться. Холодно и безразлично. — Закончила? — Юна поправила лямку рюкзака. — Можешь расслабиться. Не нужен мне твой Чон. Она толкнула Джиу плечом и пошла к выходу, чувствуя, как в спину летит поток матерных ругательств и громкий хохот свиты Джиу. На улице туман сменился мелкой, противной изморосью. Юна шла быстро, почти срываясь на бег, глотая холодный воздух. В голове набатом стучало: «Не нужен мне твой Чон». Ложь. Гнусная, удушливая ложь. Чем сильнее она пыталась это отрицать, тем четче понимала, как сильно ее тянет в этот хаос. И рассказы Джиу о «царапинах на спине» жгли хуже любой кислоты. — Юна! Ким Юна, стой! Она зажмурилась на секунду. Только не сейчас. Хосок догнал ее уже у поворота к панелькам. Он запыхался, лицо его было выражением высшей степени обеспокоенности.  — Юн, ну серьезно, ты весь день бегаешь от меня! Ты понимаешь, что в школе несут? Этот Чонгук… он же опасный тип, Юн. Он тебя в такое дерьмо затянет, что твой отец… Девушка резко остановилась и развернулась к нему. В глазах ее стояли слезы злости, которые она не давала себе выплакать. — Да что вам всем от меня надо сегодня?! — закричала она, срываясь на ультразвук. Прохожая старушка с авоськой испуганно обернулась. — Один допрашивает, вторая угрожает, ты лезешь с советами! Хосок, отвали от меня! Просто оставь меня в покое! Дай мне дойти до дома в тишине, иначе я за себя не ручаюсь! Она развернулась и пошла прочь, оставив Хосока стоять с открытым ртом посреди дороги. Силы кончились. Все, чего она хотела — это запереться в своей комнате, включить музыку погромче и вытравить из памяти и запах его одеколона, и вкус неловкого поцелуя на щеке, который теперь казался самой большой ошибкой в ее жизни. Дома Юну встретила звенящая, давящая тишина. Она зашла в квартиру, едва переставляя ноги, и заперла дверь на все замки, привалившись к ней спиной. В гостиной все так же валялась черная гора вещей Чонгука — холодные, тяжелые, они казались немым упреком ее утренней вспышке. Она доползла до ванной и замерла перед зеркалом. Из отражения на нее смотрело чудовище. Тушь потекла от сырого тумана и невыплаканных слез, превратив глаза в два грязных пятна. Лицо было бледным, почти серым, а губы искусаны до крови. Юна судорожно всхлипнула, чувствуя, как новая волна истерики подступает к горлу. Что со мной не так? Почему она чувствует себя такой никчемной? Почему слова какой-то потасканной девки из параллели задели ее сильнее, чем все нравоучения отца? Она смотрела на свою белую рубашку, на скучную школьную юбку — правильная, обычная, пустая. Слишком «чистая» для этого мира и слишком «грязная» для своего дома. — Я просто стремная, — прошептала она, и голос сорвался, а горячие слезы с новой волной потекли по щекам, размазывая остатки макияжа. — Я просто скучная мышь.  Она не стала умываться. Не стала переодеваться. У нее просто не было сил. Девушка дошла до кровати и рухнула на нее прямо в школьной форме, уставившись в потолок. Минуты складывались в часы. Она слышала, как хлопнула входная дверь — отец вернулся. Но он не зашел к ней. Не спросил, как прошел день. Просто прошел мимо ее комнаты и закрылся в своем кабинете.  Тишина стала еще тяжелее. Прошло около двух часов. Сумерки начали заползать в комнату, когда телефон на тумбочке коротко завибрировал. Характерный звук уведомления из Вконтакте.  Чон Чонгук: Шмотки высохли, принцесса? Буду через 15 минут у твоего падика. Выйдешь. Юна подскочила, сердце забилось где-то в горле. Чонгук. Этот наглый тон, это «принцесса», от которого внутри все перевернулось. Первая реакция была — паника. Она посмотрела на свои руки, на грязное отражение в зеркале шкафа. В таком виде? После слов Джиу? Да он просто посмеется над ней. Пальцы дрожали, когда она набирала ответ. Юна Ким: Нет. Я занята. Потом заберешь. Ответ пришел мгновенно. Чон Чонгук: Да ладно тебе. Выйди на пять минут, а. Юна Ким: Я сказала нет. Чон Чонгук: Я уже почти на месте. Че начинается, Юн. Юна Ким: Мне плевать. Я не выйду. Наступила пауза, а потом экран снова вспыхнул. Чон Чонгук: Бля, окей. Не хочешь выходить — я сам зайду. Юна похолодела. Она представила, как он вваливается в их квартиру в своем привычном образе, пропитанный запахом табака и улицы. И все бы ничего, скорее она даже хотела этого… Но отец, что уже вернулся домой и сидел в своем кабинете, максимально подставлял ситуацию.  Юна Ким: Ты дебил? Я не открою! Чон Чонгук: Батя откроет. Скажу, к любимке пришел. Юна Ким: Он тебя убьет. Чонгук больше ничего не ответил. Юна отбросила телефон на кровать, чувствуя, как паника сменяется каким-то диким, парализующим ожиданием. Она села на край постели, вцепившись пальцами в край юбки. В голове крутился один и тот же сценарий: звонок в дверь, холодный взгляд отца, Чонгук на пороге со своей кривой ухмылкой... Она прислушивалась к каждому шороху. Лифт на площадке зашумел — сердце пропустило удар. Скрипнула половица в коридоре — она затаила дыхание. «Пусть он просто обидится. Пусть решит, что я слишком проблемная, и уедет к своей Джиу», — твердила она про себя, хотя в глубине души понимала, что это ложь. Ей до безумия, до боли хотелось, чтобы он действительно пришел. Чтобы он увидел ее такой — раздавленной, неидеальной, с размазанной тушью — и не отвернулся. Прошло десять минут. Пятнадцать. Юна сидела в темноте, не включая свет, и слушала тишину квартиры, которая теперь казалась затишьем перед настоящим штормом. Она надеялась, что он не приедет, но каждая секунда ожидания жгла ее изнутри сильнее, чем любой упрек. Прозвучал резкий, настойчивый звонок в дверь. Звук пронесся по коридору, заставляя девушку вздрогнуть на кровати. Сердце сделало кульбит и застряло где-то в районе горла.   Она услышала тяжелые шаги отца. Сука. Лишь бы не Чон… Скрипнула дверь кабинета, затем — тяжелая поступь по прихожей. Щелчок замка. Юна замерла, боясь даже дышать. Она не слышала слов, только приглушенный мужской гул, но кожей чувствовала, как в коридоре сгущается электричество. Донсу стоял в дверном проеме, загораживая собой проход. Лицо его превратилось в застывшую маску из гнева и отвращения. Он медленно, сверху вниз, осматривал стоящего перед ним парня. Взгляд задерживался на татуировках, выглядывающих из-под рукавов кофты, на дерзком блеске в глазах, на самой позе — расслабленной и вызывающей. Чонгук, ничуть не смутившись, привалился плечом к косяку. Он держал руки в карманах штанов, и на его губах играла та самая ленивая, бесячая ухмылка, которая заставляла кровь мужчины кипеть. — Юну позовите, — произнес он низким, наглым тоном, в котором не было ни капли уважения к возрасту или хозяину дома. Донсу тяжело, по-стариковски вздохнул. Его кулаки сжались так, что побелели костяшки. — Я отдаю тебе твои вещи, — голос мужчины вибрировал от сдерживаемой ярости. — И чтобы больше я тебя рядом со своей дочерью не видел. На пушечный выстрел к ней не подходи, ты меня понял? Чонгук небрежно качнул головой, его ухмылка стала шире, обнажая зубы. — А че я ей сделал-то? — спросил он с притворным непониманием. — Я че, маньяк какой? Просто подвез девчонку, шмотки вот забрать заехал. Че я плохого ей сделал, а? — Ты себя в зеркале видел? — Донсу сделал шаг вперед, почти вплотную к парню. — Сам-то не догоняешь? Ей не нужны такие рядом, как ты. У нее будущее, учеба, нормальная жизнь. А у тебя жизнь какая? Ты че вообще хочешь от жизни-то? К чему стремишься? Загреметь? Чонгук на секунду перестал улыбаться. Его взгляд стал острым, как бритва, и он посмотрел прямо в глаза мужчине. — А вы че, решаете, кто ей нужен? — спросил он тихо, и в этом вопросе было столько скрытой угрозы и вызова, что Донсу на мгновение опешил. Он не стал отвечать. Он молча развернулся, подхватил с сушилки в гостиной черную кучу ткани и, вернувшись к двери, грубо, с силой швырнул вещи Чону в руки. Толстовка ударила парня в грудь, но он даже не пошатнулся, легко перехватив ее одной рукой. — Пошел вон, — отчеканил Донсу, уже начиная закрывать дверь. И тут Чонгук, будто специально решив окончательно добить старика, набрал в легкие побольше воздуха и крикнул на всю квартиру, перекрывая звук захлопывающейся двери: — ОТЛИЧНИЦА! Юна в своей комнате подскочила, как от удара током. Этот голос, пронзивший тишину, заставил ее сорваться с места. Она не слышала перепалки, но этот зов — дерзкий, собственнический — не оставил сомнений: он здесь. И отец его сейчас просто пришибет. Если не уже… Она вылетела в коридор, путаясь в собственных ногах, с размазанной тушью и пылающими щеками. Но было поздно. Отец уже навалился всем весом на дверь, выталкивая Чонгука на лестничную клетку. Юна успела увидеть лишь узкую щель, в которую на секунду просунулось лицо Чона. Он смотрел прямо на нее, сквозь плечо ее отца, и на его губах играла та самая глупая, торжествующая ухмылка. Он подмигнул ей — быстро, почти незаметно — прежде чем дверь с грохотом захлопнулась, и Донсу провернул ключ в замке. В прихожей воцарилась гробовая тишина. Отец стоял, тяжело дыша, уткнувшись лбом в закрытую дверь. Юна же замерла в нескольких шагах от него, чувствуя, как трусливо дрожат колени. — Чтобы я больше... — начал он, не оборачиваясь, и голос его сорвался. — Чтобы я больше этого ублюдка здесь не видел, Юна. Ты меня поняла? Она промолчала, глядя на закрытую дверь, за которой еще мгновение назад был тот, кто одним словом «отличница» разрушил все ее попытки вернуться к нормальной жизни. В ушах все еще звенел его крик, а перед глазами стояла та наглая улыбка. Красивая… Донсу медленно перевел взгляд на дочь. В его глазах, обычно полных усталости, сейчас горел холодный огонь разочарования. Он выглядел так, будто его только что заставили коснуться чего-то омерзительного, и виновата в этом была она. — Хватит, пап, — тихо, но твердо произнесла Юна, не дожидаясь, пока он начнет новую лекцию. — Просто хватит. Юна не стала дожидаться продолжения. Она развернулась и скрылась в своей комнате. Дверь захлопнулась с оглушительным треском, и она тут же щелкнула замком. Привалившись спиной к прохладному дереву, девушка закрыла глаза. Дыхание было рваным, в висках пульсировало. Растрепанная, с опухшими глазами и грязными разводами туши на щеках — она никогда не чувствовала себя такой разбитой. И все из-за него. Из-за районного раздолбая, который жил по законам улиц и вряд ли знал значение слова «ответственность». Тихий, резкий стук в окно заставил ее вздрогнуть. Юна замерла. Стук повторился — отчетливый звук удара о стекло. Она нехотя подошла к окну и отодвинула тяжелую штору. Внизу, в свете тусклого фонаря, стоял Чонгук. Он задрал голову вверх и, заметив ее силуэт, коротко махнул рукой. Юна тут же задернула штору обратно, чувствуя, как сердце предательски ускоряет бег. Уезжай. Пожалуйста, просто вали к своей Джиу. Она рухнула на кровать, сворачиваясь калачиком. Где-то в ногах послышалось недовольное урчание — Гуфи проснулся от резких движений хозяйки. Маленький пушистый комок потянулся и перебрался поближе, утыкаясь мокрым носом в ее ладонь. Юна механически гладила его, и перед глазами невольно всплыла картина: Чонгук, суровый парень в татуировках, который всего день назад так осторожно чесал этого самого котенка за ухом, и его лицо в тот момент становилось совсем другим — мягким, почти добрым. Так прошел час. Тишина квартиры давила на уши. Телефон на тумбочке снова завибрировал. Чон Чонгук: Выйди. Юна нахмурилась, глядя на экран. Снова подошла к окну — его машина все еще стояла там, темная и молчаливая в ночных сумерках. Но самого Чона внутри не было видно. Не контролируя собственное тело, ведомая каким-то иррациональным импульсом, Юна поднялась. Она на цыпочках подошла к двери комнаты, прислушалась — в квартире было тихо, отца не было слышно. Осторожно провернула ключ, вышла в прихожую и так же бесшумно приоткрыла входную дверь. Чонгук стоял прямо там. Почти вплотную к порогу. Юна замерла, едва не вскрикнув от неожиданности. Их лица оказались так близко, что она почувствовала тепло его дыхания. Чонгук смотрел на нее в упор, и его взгляд тут же зацепился за ее заплаканные глаза, за растерзанный вид. Его лицо на мгновение исказилось — смесь боли, вины и какой-то дикой, животной злости на весь мир. В этот момент ему хотелось только одного: найти того, кто довел ее до этого состояния, и вбить его в бетон. И самым первым в списке «виноватых» стоял он сам. Он тяжело выдохнул, и они замерли, глядя друг на друга в полумраке подъезда. В глубине квартиры послышался скрип половицы — отец вышел из кабинета. — Юна? — донесся его голос. Девушка, не раздумывая, шагнула вперед, прямо в домашних тапочках, буквально впечатываясь в грудь Чонгука, и резко притянула за собой дверь, захлопывая ее прямо перед носом отца. Чонгук мгновенно сориентировался. Его большие ладони легли на ее талию, прижимая к закрытой двери, нависая сверху всей своей массой. Юна смотрела на него широко открытыми, испуганными глазами. В тусклом свете подъездной лампы она видела каждую черточку его лица. Ей стало невыносимо стыдно за свой вид — за эту размазанную тушь, за красные глаза. — Че с тобой? — голос Чонгука был хриплым, почти неузнаваемым. Короткая фраза, брошенная шепотом, но от нее по телу Юны пробежал электрический разряд. — Ничего, — так же тихо ответила она, пытаясь отвести взгляд. Чонгук горько усмехнулся, выдыхая ей прямо в губы. Запах мятной жвачки и едва уловимый аромат табака заполнили ее легкие. — Я не слепой же, — он придвинулся еще ближе, почти касаясь ее носа своим. — Говори, а. Кто обидел? Я че-то не так сделал? Он почти рычал это, его пальцы на ее талии чуть сжались, но не больно, а собственнически. Чон не понимал, почему она молчит, почему прячется. Атмосфера накалилась до предела, становясь густой и интимно-личной. Не для чужих глаз. — Я… я просто устала, — выдохнула она, чувствуя, как его близость лишает ее воли. Чонгук не выдержал. — Ты пиздец какая красивая.  Он склонился и аккуратно припал к ее губам. Это не было похоже на то, что она видела в кино, или представляла перед сном в кровати. Это было невесомо, почти девственно — лишь легкое касание, от которого у нее внутри уже все оборвалось. Что же ты делаешь, Чон Чонгук…  — Говори… — прошептал он прямо в ее губы, прежде чем снова коснуться их, на этот раз чуть более настойчиво. Юна стояла как вкопанная. Ее первый поцелуй. И он был именно таким — со вкусом мяты, в холодном подъезде, с парнем, от которого ее предостерегал весь мир. Она прикрыла глаза, когда его губы стали мягче, влажнее, заставляя ее застыть от шока и нахлынувшего удовольствия. Она чуть надавила ладонью на его грудь, прерывая поцелуй, и прошептала, едва переводя дыхание: — Ты же… с Джиу… Чонгук нахмурился, его брови сошлись к переносице, но он не отодвинулся ни на сантиметр. — С кем? — переспросил он, искренне не понимая. — С Джиу, — повторила она, и в голосе послышалась обида. — Я не игрушка, Чон. И точно не «запаска», или как вы там это называете… Чонгук замер, а потом в его глазах вспыхнула настоящая злость. — Какая, нахуй, запаска? Ты о чем вообще? Че за Джиу? Юна устало закатила глаза: — Девчонка с параллели. Сказала, что вы вместе… просила не мешаться… Чонгук коротко щелкнул языком, в его взгляде появилось ледяное презрение. — Забей, Юн. Я в душе не ебу, о ком ты. Мало ли кто че чешет. Он не дал ей договорить, не дал набрать воздуха для нового возражения. Чонгук снова припал к ее губам, но теперь это был поцелуй по-настоящему — влажный, глубокий, почти отчаянный. Он будто пытался «съесть» все ее сомнения, выжечь из памяти имена других девчонок и шум школьных коридоров. Юна сдалась. Она чувствовала, как под напором его тела и этой внезапной, сокрушительной нежности ее колени окончательно расслабляются. Весь мир потух, остался только пропахший бетоном и сыростью лестничный пролет и он. Девушка начала отвечать — неумело, неловко, замирая от собственного дерзкого порыва. Ее пальцы, все еще дрожащие, несмело зарылись в жесткую ткань его кофты, сминая ее, пытаясь найти опору. Ей казалось, что она плавится. Буквально стекает по этой закрытой двери прямо в его руки. Каждый раз, когда его язык мягко касался ее, внизу живота тугим узлом затягивалось что-то новое, пугающее и до безумия приятное. Юна старалась повторять за ним, ловить его ритм, но то и дело сбивалась, боясь сделать что-то не так. В голове стучала одна-единственная мысль: «А ему нравится? А если я все порчу своей неопытностью?» Она раскрывала губы чуть шире, впуская его глубже, и каждый этот миг ощущался как прыжок со скалы без парашюта. А Чонгука это только заводило. До хрипа, до боли в сжатых челюстях. Он чувствовал ее страх, смешанный с чистейшим, незамутненным восторгом, и это ударяло в голову сильнее любого алкоголя. Ему чертовски нравилось, что именно он сейчас учит ее, что именно он открывает для нее этот новый, запретный мир. Она была такой хрупкой и податливой в его руках, такой настоящей в своем неумении скрывать эмоции. Он с ума сходил от этого контраста. Его грубая, пропитанная улицей реальность столкнулась с ее девичьей чистотой. Он чувствовал на языке еле заметный вкус ее клубничного бальзама — сладкий, почти детский, — и тут же ощущал металлический привкус крови от ее искусанных губ. Этот коктейль — горький и сладкий одновременно — сводил его с ума. Чонгук улыбнулся прямо в поцелуй, чувствуя ее податливость, и от этой его улыбки по ее коже пронесся табун мурашек. Его рука по-хозяйски опустилась на ее бедро, чуть приподнимая край школьной юбки, но он тут же замер, боясь спугнуть ее этой наглостью, оборвать это хрупкое доверие. Нехотя отлипнув от ее губ, он прошептал с довольной ухмылкой и лукавым блеском в глазах: — Я че… первый у тебя, что-ли? Юна мгновенно опустила голову, пряча пылающее лицо на его груди и легонько ударила его кулачком по плечу. — Ну скажи, а? — докапывался он шепотом, шутливо, заглядывая ей в глаза, пытаясь поймать ее смущение. — Че, внатуре первый? А? Скажи, скажи…  Она качала головой, смеясь, и вдруг почувствовала во рту что-то постороннее. Его мятная жвачка. Девушка покраснела пуще прежнего. Это казалось таким личным, таким запредельно интимным, что дыхание снова перехватило. Она достала ее изо рта и с приподнятой бровью вопросительно посмотрела на него. Чонгук усмехнулся, глядя на ее пальцы. — Бля, жалко, — протянул он с абсолютно бессовестной миной. — Она так-то новая была. Юна сначала недоуменно нахмурилась, а потом, увидев его широкую, дочерта обаятельную улыбку, снова тихо рассмеялась, качая головой, толкая его в грудь. — Дурак ты, Чонгук…  — Ким Юна! — громовой голос отца заставил их обоих вздрогнуть. Дверь, на которую она опиралась, начала открываться, наткнувшись на преграду в виде прижатой к двери дочери и нависающего над ней «уличного отродья». Лицо мужчины побагровело, жилка на виске забилась в бешеном ритме. — Быстро домой! — начал он ворчать, переходя на крик. — Ты слышишь меня? Живо в квартиру! Он попытался схватить Юну за локоть и буквально впихнуть ее внутрь, толкая дверь, но Чонгук лишь сильнее сжал ее в своих руках. Юна видела, как он закатил глаза — этот жест был таким привычным, таким «его», что страх внезапно отступил. На его губах расцвела дерзкая, шальная улыбка. — Ну, мы, пожалуй, пойдем, — бросил он, не глядя на разъяренного отца. В следующую секунду Чонгук резко дернул ее за руку, увлекая за собой. — Ой! — Юна испуганно охнула, едва не споткнувшись, но инерция его движения и этот сумасшедший блеск в его глазах подействовали на нее как допинг. Окрыленная нахлынувшими чувствами, ощущая, как те самые «бабочки в животе» устраивают настоящий бунт, она поддалась его порыву. Внутри будто лопнула тугая струна, которая тянулась все шестнадцать лет. — Стой! Сучонок! — донеслось сверху из лестничного пролета. — Ты еще получишь у меня, понял, ушлепок? Я тебя из-под земли достану! А ты, Юна!.. Крики отца гулким эхом отражались от облезлых стен подъезда, но они только прибавляли им скорости. Юна слышала свой собственный смех — громкий, искренний, почти истерический. Это было чувство абсолютного, дикого падения, которое ощущалось как полет на воздушном шаре.