Давай со мной за звездами

Тяжелый бит в наушниках долбил в такт пульсу, вытесняя из головы лишние мысли. Чонгук двигался быстро, почти сливаясь с серыми сумерками района. Капюшон натянут по самые брови, козырек кепки создает глубокую тень на лице — классический прикид, который здесь, среди облупленных панелек, был лучшей маскировкой. Он не просто шел, он перетекал из одного двора в другой. Вот впереди забор из сетки-рабицы — Чон даже не замедлил шаг, оттолкнулся, в одно касание перемахнул через него и, еще в полете, выудил из кармана небольшой сверток. Точным, отработанным движением он закинул его в ржавое колено водосточной трубы. Секунда — и парень уже скрылся за углом, оставив позади лишь тихий шелест подошв по влажному асфальту. Движения были отточенными, почти балетными в своей грубой уличной грации. Перепрыгнуть через бетонный блок, на бегу засунуть «вес» под отошедший лист шифера на крыше старого гаража, проскользнуть в узкую щель между заборами. Город для него превратился в полосу препятствий, где каждый прыжок и каждый поворот имели свою цель. Паркур на выживание под агрессивный фонк. Очередная точка — старая детская площадка с облезлыми качелями. Чонгук в прыжке зацепился за перекладину, подтянулся и, на мгновение зависнув, вложил сверток в полый стык железной конструкции. Внезапно по спине пробежал холодок. Чуйка, выработанная месяцами на районе, сработала мгновенно. Сзади, метрах в пятидесяти, медленно катилась машина. Без мигалок, без опознавательных знаков, но Чонгук узнал этот силуэт сразу. Темно-серая «Киа Рио». Личная тачка отца Тэхена. — Сука, — прошипел он сквозь зубы. Чонгук резко ускорился. Он не побежал во всю силу — это сразу бы выдало его с потрохами, — а просто сменил ритм, уходя вглубь дворов, петляя между лабиринтами бетонных коробок. Впереди показался высокий бетонный забор, за которым начинался пустырь. Чонгук разбежался, оттолкнулся от стены, цепляясь пальцами за край, и махом перевалился на ту сторону. Он спрыгнул на землю, надеясь, что оторвался, но не успел сделать и пары шагов, как из-за угла забора вывернула та самая «Киа». Машина затормозила прямо перед ним, перегородив путь. Чонгук замер, чувствуя, как сердце колотится о ребра, словно пойманная птица. Он низко опустил голову, пряча лицо под козырьком, и раздраженно выдохнул, тихо выругавшись себе под нос. Стекло со стороны водителя медленно опустилось. Старший Ким, отец Тэхена, окинул его тяжелым, сканирующим взглядом. На нем не было формы — обычная ветровка, домашний вид, но взгляд оставался тем самым, от которого у местных пацанов холодели пятки. — Че шкеришься, как идиот? — голос мужчины прозвучал хрипло и устало. Несмотря на капюшон и кепку, он узнал Чонгука в ту же секунду. Парень прочистил горло, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Да ниче... просто... — он запнулся, не зная, куда деть руки. — Че «просто»? — Ким продолжал давить на него взглядом, не убирая рук с руля. — Че натворил уже, пацан? Ты че тут по заборам скачешь, как ошпаренный? Презрение в его голосе было почти осязаемым. Для него Чонгук всегда был тем самым проблемным другом сына, от которого не ждешь ничего, кроме неприятностей. — Да я это... на пробежке просто. Решил маршрут сменить. Бегу, бегу, а тут этот… забор… и я такой… — запнулся Чонгук, стараясь выглядеть максимально невинно, насколько это возможно в три часа дня в капюшоне на пустыре. Парень вздохнул от своей же тупости. Ты че несешь, придурок? Ким усмехнулся, и эта усмешка была хуже любого окрика. — На пробежке он.— Мужчина покачал головой. — Садись, подброшу до дома, спортсмен. Чонгук внутренне содрогнулся. Сесть в машину к менту, пусть даже не при исполнении, когда карманы еще не совсем пусты — это был бы финиш. — Да не, спасибо... я это... сам короче. Мне тут еще пару кругов надо, — он неловко махнул рукой куда-то в сторону гаражей. Ким Тэджун еще несколько секунд молча смотрел на него. В его глазах читалось явное разочарование. Он все понимал, или, по крайней мере, догадывался, но сегодня он был не на работе. Сегодня он был просто уставшим мужчиной, который ехал домой. — Смотри у меня, — Ким махнул рукой, разочарованно мотнув головой. — Добегаешься когда-нибудь. Тэхену привет не передавай, а лучше вообще к нему не суйся. Он нажал на кнопку, закрывая окно. Чонгук стоял неподвижно, провожая взглядом машину. Мужчина с тяжелым вздохом завел двигатель, и раздраженно буркнул: — Гандон мелкий…  Как только «Киа» скрылась за поворотом, Чонгук с силой выдохнул скопившийся в легких воздух. Напряжение начало медленно отпускать, сменяясь глухой злостью. — Гандон старый... — пробормотал он, поправляя кепку. Чонгук развернулся и кинулся в противоположную сторону, исчезая в лабиринтах района. Работа еще не была закончена.

***

— Не смей мне указывать! — крик Юны эхом разнесся по тесной прихожей, отражаясь от пожелтевших обоев. — Я все равно буду делать так, как захочу! Это моя жизнь, понятно?! Отец, раскрасневшийся от гнева, навис над ней, сжимая кулаки. Его голос, обычно спокойный и размеренный, сорвался на хриплый ор: — Твоя жизнь?! Да ты ее в унитаз спускаешь! Этот твой Чонгук — придурок, каких еще поискать надо! Он тебе всю жизнь поломает, неужели ты не видишь? Ты упертая как баран, Юна! Наивная дура, если веришь, что ты ему интересна как человек... Он сделал паузу, тяжело дыша, и выдал самое горькое: — Для таких, как он, ты просто очередная малолетняя шалава, которую поматросят и бросят! Юна замерла, будто получила пощечину. Воздух в легких вдруг закончился. Она выпучила глаза, глядя на отца с такой смесью боли и неверия, что тот на мгновение осекся. — Это ты... — голос ее дрогнул, но тут же окреп от ярости. — Это ты меня сейчас шалавой назвал? — Господи, да нет! — Мужчина махнул рукой, нервно проводя ладонью по седеющим волосам и отворачиваясь. — Услышь меня, я не это имел в виду! Я о том, как он на тебя смотрит, как такие, как он, относятся к девчонкам... — Я услышала, пап,— отрезала Юна. Она больше не собиралась оправдываться или что-то доказывать. Резким движением она сорвала с вешалки сумку, схватила ветровку и, не глядя на отца, шагнула за порог. Тяжелая металлическая дверь захлопнулась с таким грохотом, что с подъездных стен осыпалась штукатурка. В следующую секунду она едва не впечаталась в Чонгука. Тот стоял на лестничной площадке, засунув руки в карманы, и, судя по его лицу, прекрасно слышал финальный аккорд их семейного концерта. Юна была вне себя от ярости: щеки пылали, глаза блестели от невыплаканных слез. Чонгук, оценив масштаб катастрофы, быстро отскочил назад, вскидывая руки в шутливом жесте «сдаюсь». — Ой-ой, не убейте меня, дамочка! — хмыкнул он, пытаясь разрядить обстановку. — Ты че? Юна хмуро глянула на него, лишь сильнее сжав челюсти. Она закатила глаза и, не проронив ни слова, обошла его стороной, быстро направляясь вниз по лестнице. Ее босоножки громко стучали по бетонным ступеням. Чонгук, разумеется, не остался стоять на месте. Он двинулся следом, понимая, что сейчас лучший вариант — это молчать, но его язык всегда жил отдельной от здравого смысла жизнью. — А поцеловать? — вкрадчиво спросил он, когда они миновали второй этаж. Юна даже не обернулась. Она шла вперед, прямая и упертая, как стрела. — Хотя бы в щечку, а? — не унимался он. Снова тишина. — Эй, ну че за игнор? — Чонгук догнал ее уже у самого выхода из подъезда. Они вывалились на улицу, и Юна резко развернулась к нему. Она встала так близко, почти вплотную, что он невольно замер. Его ладони, будто повинуясь инстинкту, сами собой легли ей на талию, притягивая чуть ближе. В этот момент все остальное — ссоры, крики, ее хмурое лицо — отошло на второй план. Это было так привычно, так правильно, что Чонгуку захотелось просто застыть в этом моменте навечно. Юна вздохнула, хмуро оглядывая его лицо. — Не сейчас, Чонгук. Пожалуйста, — тихо попросила она. Она попыталась отстраниться, чтобы пойти к машине, но Чон перехватил ее за руку, разворачивая обратно. Девушка снова впечаталась в его тело, чувствуя тепло, исходящее от него. — Опять старый мозги ебет? — прямо спросил он, кивнув в сторону ее окон. Юна раздраженно щелкнула языком и вырвала ладонь. Вместо ответа она потянулась к нему и поправила задравшийся край капюшона на его голове. Она сделала это машинально, неосознанно, так, как обычно проявляют заботу о ком-то действительно близком. У Чонгука внутри все на мгновение сжалось, а потом перевернулось. Он не привык к такой простой, почти «мамкиной» заботе — без подтекста, без вызова, просто так. Это непривычное чувство тепла кольнуло где-то под ребрами, и ему это определенно понравилось. — Он не старый, — угрюмо ответила она на его вопрос. — Ну, я явно помоложе буду, — усмехнулся Чонгук, пытаясь поймать ее взгляд. Но Юна не разделила его веселья. Ее губы даже не дрогнули. Она лишь скептически окинула его взглядом — кепка, натянутый поверх капюшон, бегающий взгляд. Он выглядел так, будто пытается зашифроваться от кого-то. — Что за прикид? — подозрительно спросила она. Чонгук прочистил горло. Воспоминание о недавней встрече с отцом Тэхена и раскиданных закладках жгло карман, но он лишь тупо улыбнулся и беззаботно махнул рукой. — Да забей. Стиль такой, понимаешь? Юна еще раз окинула его недоверчивым взглядом, задержавшись на нем на секунду дольше положенного, но в итоге лишь мотнула головой. — Поехали уже. Мне нельзя опаздывать к Пак Хеджин, иначе моя голова взорвется от криков сегодня. Она направилась к пассажирскому сиденью его машины, а Чонгук, проводив ее взглядом, быстро обошел авто, стараясь скрыть довольную ухмылку. Давление в груди наконец начало спадать.

***

Машина мягко затормозила у высокого забора — здесь район выглядел чуть поприличнее, частный сектор утопал в тени старых деревьев. Чонгук заглушил мотор и с тихим вздохом откинулся на спинку сиденья, закинув одну руку за голову. В салоне повисла тишина, нарушаемая едва слышным щелканьем остывающего двигателя. Юна сидела неподвижно, глядя в лобовое стекло на знакомую калитку. Уходить не хотелось до физической боли. Внутри все еще дрожало от эха отцовских криков, а здесь, в полумраке салона, было безопасно. Ей хотелось, чтобы он просто нажал на газ и увез ее далеко отсюда, как в тот вечер у реки, когда мир заканчивался на звездном небе и их сплетенных губах. С Чонгуком не нужно было строить из себя прилежную дочь или объяснять, почему на душе скребут кошки. С ним можно было просто… быть. — Во сколько заехать? — тихо спросил он, нарушая молчание. Юна замялась, нервно сжимая в пальцах край легкого платья. Это внимание было ей в новинку. Обычно она либо толкалась в душном автобусе, либо за ней заезжал отец, сурово молча всю дорогу. Но после сегодняшнего она знала, что отец не приедет. И, честно говоря, видеть его сейчас не было никаких сил. — Не стоит, Чонгук, я на автобусе доберусь, — неуверенно выдохнула она, не поднимая глаз. Чон закатил глаза и коротко усмехнулся. Он был упрям — это она уже успела усвоить. И если он что-то вбил себе в голову, особенно если это касалось девчонки, которая ему по-настоящему нравилась, спорить было бесполезно. — Во сколько? — повторил он, на этот раз чуть тверже. Юна не выдержала и закусила губу, пряча смущенную улыбку. Приятное тепло разлилось по телу от этой его настойчивости. — К семи, — почти шепотом ответила она. Чонгук кивнул, наконец поймав ее взгляд. Его глаза потемнели, стали тяжелыми, пристальными. Он медленно потянулся к ней, сокращая расстояние. Юна вздрогнула, когда его губы коснулись ее — сначала легко, почти невесомо, пробуя на вкус. Но уже через секунду она сама подалась вперед, углубляя поцелуй, раскрываясь под его напором. Ладони парня тут же нашли дело: он потянулся к ней, и в тишине салона раздался резкий щелчок — он отстегнул ее ремень безопасности. Чонгук попытался притянуть ее к себе, пересадить на колени, его рука скользнула по бедру, задирая подол платья. Но Юна, будто очнувшись, мягко уперлась ладонями в его грудь, прерывая поцелуй. Дыхание было сбивчивым, а щеки горели огнем. — Мне нужно… я пойду, — смущенно произнесла она, поспешно поправляя смятую ткань платья и стараясь не смотреть на него. Чонгук довольно ухмыльнулся, глядя на ее замешательство. Его это ни капли не задело — скорее, наоборот, раззадорило. — Ну иди, — хмыкнул он, не сводя с нее глаз. Юна выскочила из машины, быстро скрываясь за воротами дома репетиторши. А Чонгук так и остался сидеть, провожая ее взглядом, пока за ней не закрылась калитка. Улыбка медленно сползла с его лица, сменяясь задумчивостью. Впереди был еще долгий вечер, и «работа» сама себя не доделает.

***

Чонгук припарковал тачку у старых бетонных плит — излюбленного места у гаражей, где обычно не было лишних глаз. Из колонок Чиминовской девятки глухо доносился «Каспийский груз», мешаясь со звуками вечернего поселка. Парни уже были там. Как только Чон вышел из машины, Чимин тут же замахал рукой, что-то весело выкрикивая, а Юнги просто коротко кивнул, не вынимая рук из карманов куртки. В стороне стояла «Приора» Тэхена с задраным капотом. Сам Ким копался где-то в недрах двигателя, делая вид, что весь мир перестал для него существовать в тот момент, когда Чонгук заехал на «плиты». Тэхен даже головы не повернул. Его до костей пробирало то, как Чон мастерски включил «босса». Это высокомерие, эта дистанция, которую Чонгук выстроил между ними в последнее время, бесили Кима до дрожи в пальцах. Да, он знал, что сам накосячил, понимал, что доверие нужно заслуживать заново, но лизать задницу и бегать хвостиком он не собирался. Поэтому и выбрал тактику «обиженки», уходя в режим молчанки. Чонгук мазнул по нему коротким взглядом, раздраженно закатил глаза и подошел к парням, собравшимся у капота его машины. — Все ровно? — бросил он, обращаясь больше к Юнги. Мин, не проронив ни слова, вытащил из внутреннего кармана увесистую пачку купюр. Чонгук принял деньги, быстро и профессионально пересчитал их, чувствуя пальцами привычную шероховатость бумаги. Кивнул. Но Чимин молчать просто физически не мог. Его буквально распирало от эмоций после первой серьезной смены. — Чон, брат, прикалывай! — Чимин заактивничал, размахивая руками и едва не сбивая кепку с Юнги. — Короче, я на точке, все как надо. Подваливает один тип, такой весь дохуя крутой, и начинает: «Бля, пацан, дорого, мимо вообще. Я знаю, у кого дешевле взять можно». А я ему такой: «Да ты подожди, епта! Ты на качество глянь, это ж не мел какой-то дорожный! Ты только попробуй, потом сам за мной бегать будешь». Короче, тер мне полчаса, чтобы я цену сбил, а я стою на своем, типа — бери или вали. В итоге он все загреб, еще и сверху накинул, чтоб я ему в следующий раз отложил. Кассу сделал, еще и в плюсе остался! Чонгук не выдержал и заржал, представляя, как Чимин «лечит» очередного торчка своей пацанской харизмой. Юнги же только скептически приподнял бровь, глядя на друга как на умалишенного. — Бля, брат, ну ты и трепло, — выдал Юнги, в очередной раз закатывая глаза. — Ты его, походу, просто заебал, что он бабки отдал, лишь бы ты заткнулся. — Э, че сказал?! — Чимин шутливо взбычил, подаваясь вперед и делая вид, что сейчас кинется на Юнги, при этом опасливо прижимая к себе оставшуюся наличку. — Бабло давай, еблан! — Чонгук со смехом вклинился между ними, выхватывая деньги у Чимина, пока тот окончательно не вошел в кураж. Запихнув кассу в бардачок, Чонгук прислонился к машине, закурил и выдохнул густой дым. — Я пока по району бегал, чуть не попал, — сказал он тише, и Тэхен под капотом «приоры» заметно замер. — Встретил батю Кима. Тот на своей за мной по пустырю гнался. Думал все, приплыл. Успел обделаться. Старый на меня посмотрел как на кусок дерьма, спросил, че я по заборам прыгаю, и уехал. Парни притихли, осознавая, насколько близко Чон был к провалу. Юнги сплюнул на землю и посмотрел на часы. — Ладно, разгребли. Куда погнал? — спросил он, заметив, как Чонгук потянулся к дверной ручке. Парни надеялись, что они еще посидят, обсудят дела или просто перекурят. — Юну забрать надо, — бросил Чонгук, уже открывая дверь. Тут же со стороны парней посыпались свистки и улюлюканье. — Присунь ей там, братишка! — выкрикнул Пак вслед. Чонгук проигнорировал их сальные шуточки, лишь махнул рукой на прощание. Он сел в салон, врубил музыку на полную мощность и дал по газам. Машина буквально затрещала от басов, сотрясая воздух на «плитах», и скрылась в облаке пыли, оставляя пацанов позади.

***

Машина затормозила у знакомых ворот точно в семь. Чонгук не глушил мотор — низкий рокот двигателя и вибрирующие басы создавали в салоне привычный уют, отделяя его от внешнего мира. Он выкинул окурок в окно и замер, не сводя взгляда с калитки. Когда Юна наконец показалась, Чонгук невольно подался вперед. Она буквально светилась. В этой серой эстетике поселка, на фоне покосившихся заборов, ее улыбка казалась чем-то инопланетным, слишком ярким. Она быстро запрыгнула на пассажирское, и в салон ворвался запах ее парфюма и свежего вечернего воздуха. — Че такая довольная? — Чонгук не выдержал и сам расплылся в улыбке, глядя, как она пытается пригладить растрепавшиеся волосы. Юна закусила губу, стараясь сдержать эмоции, но радость перла наружу, как шампанское из растрясенной бутылки. Ее улыбка стала еще шире, открывая ровный ряд зубов, а в глазах заплясали чертята. Чонгук буквально залип. Он смотрел на нее и понимал, что готов вечность просто наблюдать за этой мимикой, за тем, как щурятся ее глаза. В такие моменты внутри что-то предательски ныло — хотелось вырваться из всей этой грязи, терок с ментами и мутных схем. Просто ради того, чтобы эта искренность в ее взгляде никогда не гасла. Ради нее хотелось жить как-то… нормально. Она быстро пристегнула ремень и заговорила, активно жестикулируя: — Я впервые написала пробник по профильной математике на девяносто восемь баллов! Ты представляешь?! Девяносто восемь! Это же почти сотня! Господи, Пак Хеджин сказала, что я лучшая из ее учеников… Чонгук приподнял бровь, а его улыбка слегка померкла. Он нахмурился, пытаясь переварить услышанное. Серьезно? Матеша? Гребаные цифры и графики — это то, что заставляет ее сердце биться чаще? Он почувствовал легкий укол растерянности. Ему-то казалось, что такие эмоции могут вызывать только поцелуи в машине или адреналин от погони. А тут — профильная математика. Как ему теперь с этим конкурировать? — Боже, Юна, ты внатуре ботан, — усмехнулся он, качая головой. Девушка мгновенно застыла. Весь восторг с ее лица смыло в одночасье. Она обиженно поджала губы и посмотрела на него так, будто он только что плюнул ей в душу. — Это важно для меня, — отрезала она, и от ее сияния не осталось и следа. Она сложила руки на груди, демонстративно отвернувшись к окну. — От этого зависит мое будущее. Моя стипендия, моя возможность уехать отсюда, моя жизнь в конце концов. Если для тебя это просто шутка — значит, мне вообще не о чем с тобой говорить. В салоне стало ощутимо холоднее. Чонгук выругался про себя. Опять ляпнул, не подумав. Видеть ее расстроенной было невыносимо, особенно когда он сам стал тому причиной. — Эй, ну ты чего… — он потянулся к ней, но она лишь дернула плечом. Чонгук вздохнул и поднял руки вверх в извиняющемся жесте. — Извини. Юн, я… я ж пошутил. Реально. Я рад за тебя, честно. Это круто, я бы и на десять баллов эту хуйню не решил. Он заглянул ей в лицо, выжидающе ловя ее взгляд, пока она упорно делала вид, что разглядывает трещины на асфальте. — Ну реально, прости, а? Я идиот. Придурок, тупой, долбоеб… — он начал перечислять,  замечая, как уголок ее губ дрогнул. — Ой, молчи уже, — не выдержала Юна и тихо захихикала, наконец поворачиваясь к нему. Чонгук облегченно выдохнул. Гроза миновала. Он завел двигатель, и машина плавно тронулась с места, выезжая на главную дорогу. — А… ты занят сейчас? — тихо поинтересовалась Ким спустя пару минут. Она начала нервно теребить край своего сарафана, накручивая ткань на палец. В ее голосе проскользнула такая нерешительность, что Чонгук невольно напрягся. — А че? — спросил он, бросая на нее быстрый взгляд. — Не хочу домой, — почти шепотом ответила Юна, устало наблюдая за тем, как мимо проносятся одинаковые серые панельки и облупленные фасады. Мысль о том, что за дверью ее ждет хмурый отец и тяжелое молчание, давила на плечи. Внутри у Чонгука что-то довольно отозвалось. Ему нравилось, что она ищет спасения у него. Что «дом» теперь ассоциировался не с квартирой, а с этим прокуренным салоном его машины. Что ей было комфортно с ним. — А куда хочешь? — Не знаю… в парк, например? — она оживилась, глядя на него с надеждой. — Давай прогуляемся. Оставишь машину на парковке, просто пройдемся… — Давай, — перебил он ее с полуулыбкой. — Куда хочешь. Для тебя я всегда свободен. Юна расцвела снова, и Чонгук, не раздумывая, крутанул руль, резко меняя маршрут. Машина взревела, уходя в сторону центрального парка, оставляя позади и ее репетиторов, и его «рабочие» точки. В этот вечер математика и закладки могли подождать. Как и все остальное. Машина замерла на краю пустой парковки. Чонгук выключил зажигание, и на парк навалилась тишина, прерываемая лишь далеким лаем собак из жилого сектора. Это место было застывшим памятником советскому прошлому: погнутые штанги на футбольном поле, заросшая сорняками сцена, где когда-то выступали местные коллективы, и холодный гранит мемориала с вечным огнем, который сегодня казался единственным живым пятном в этом сером мареве. Они вышли из машины. Чонгук привычно накинул капюшон, но тут же поймал себя на мысли, что прятаться здесь не от кого. Он засунул руки в карманы куртки и пошел рядом с Юной, подстраиваясь под ее неспешный шаг. Внутри него ворочалось странное, доселе незнакомое чувство. Он сотни раз пролетал через этот парк, срезая путь или прячась в кустах от патрулей, но никогда — никогда в жизни — он не гулял здесь с девчонкой. Просто так. Без цели. Без спешки. Ощущение было чертовски приятным и одновременно пугающим. Рядом с Юной ему не хотелось включать «дерзкого пацана» или думать о том, есть ли «гандоны» в кармане. Хотелось просто слушать шелест старой листвы под ногами и чувствовать ее присутствие. С ней все было иначе: не было той животной тяги, которая обычно двигала им с другими. Хотелось чего-то… глубокого. Настоящего. Юна шла, запрокинув голову и разглядывая кроны вековых деревьев, которые в сумерках казались огромными щупальцами, тянущимися к небу. Заметив, что Чонгук подозрительно притих, она хитро прищурилась и толкнула его плечом. — Чего молчишь? Мне стоит начать бояться? — в ее голосе звенел смех. Чонгук лениво повернул к ней голову, приподняв бровь. — Чего? — Ну, знаешь, — она заговорщицки понизила голос, — место безлюдное, тишина… Вдруг ты собрался затащить меня подальше и изнасиловать? Или убить? Чонгук хмыкнул, невольно улыбаясь. Эта девчонка умела шутить? — Бля, пробила, — он разочаровано вздохнул, а затем негромко посмеялся, качая головой. — Малая, у тебя все дома? Откуда вообще такие мысли? Криминальщины пересмотрела? — Да ладно, я же шучу! — Юна весело хихикнула, и этот звук заставил его сердце пропустить удар. Она снова огляделась, но теперь ее улыбка стала чуть грустной, ностальгической. — На самом деле, так обидно. Парк ведь классный, если бы на него выделили хоть немного денег… — она тяжело вздохнула. — Мы в детстве здесь все время пропадали. Помню, как с ребятами строили домик на дереве. Вон там, в самом конце, растет огромный дуб, он самый старый здесь. Это было наше тайное убежище. Столько воспоминаний… Сходим посмотрим? Чонгук хитро глянул на нее, в его глазах вспыхнул азартный огонек. — А проехаться не хочешь? Юна только успела закатить глаза, подумав, что он сейчас предложит вернуться за машиной, как Чонгук внезапно зашел вперед и резко присел перед ней, расставляя руки. Она по инерции наткнулась на его широкую спину, и в ту же секунду его ладони уверенно подхватили ее под бедра, усаживая повыше. — Эй! Ты что творишь?! — Юна вскрикнула, от испуга обхватывая его за шею и заливисто смеясь прямо ему в ухо. — Ты дурак? Поставь меня! Я сама могу идти! — Тихо, малая, не ори, — хмыкнул Чонгук, поудобнее перехватывая ее. — Доставка первого класса. Наслаждайся видом. Он уверенно зашагал по разбитой асфальтовой дорожке вглубь парка. Юна продолжала что-то возмущенно ворчать, но рук не разжимала, прижимаясь щекой к его голове. Для Чонгука это была не просто шутка. Под его ладонями ощущалась бархатистая кожа ее оголенных бедер — платье немного задралось, и это касание «кожа к коже» прошибало его током сильнее любого вещества. Он чувствовал жар ее тела, прижатого к его спине, слышал ее сбитое дыхание и чувствовал запах ее волос. В этот момент ему казалось, что если он ее сейчас отпустит, то все это видение — этот парк, эта тишина и эта девочка — просто растворится в воздухе. Он крепче сжал свои ладони на ее коже. Чонгук аккуратно опустил Юну на землю. Она поправила сарафан, чуть разгладив примятую ткань, и с нескрываемым восторгом запрокинула голову, оглядывая массивный дуб. — Вот оно… — прошептала она, подходя ближе к узловатому стволу. — Смотри, там даже пара гнилых досок осталась. Мы их на гвозди «сотку» прибивали, папа тогда еще ругался, что я все запасы из гаража перетаскала… Юна продолжала что-то воодушевленно рассказывать, ее голос звенел в тихом парке, но для Чонгука он внезапно превратился в неразборчивый фоновый шум. Его взгляд зацепился за то, чего здесь быть не должно. За раскидистыми ветвями дуба, в густой тени, стояла машина. Чонгук прищурился, и по его лицу поползла ехидная, почти хищная ухмылка. Он узнает эту тачку из тысячи. Когда он разглядел детали, ухмылка стала еще шире, а в глазах заплясали чертята. Машина ритмично и довольно заметно покачивалась. Подвеска поскрипывала в такт движениям внутри салона. Юна, почувствовав, что Чонгук больше не слушает ее рассказы о детстве, проследила за его взглядом. Она сделала пару шагов, обходя дерево, и ее лицо вмиг побледнело. Глаза округлились от шока. — Папа?.. — сорвалось с ее губ едва слышно. Чонгук, не теряя торжествующего настроя, подошел к ней ближе. Он чуть пригнулся, заглядывая ей в лицо с издевательским огоньком в глазах. — Да там же траходром лютый, — хохотнул он, подаваясь вперед, к машине. — Смотри, как старается старый. — Чонгук! — недовольно фыркнула Юна, хотя в ее голосе уже слышалось липкое чувство стыда. — Да ладно, малая. Подумаешь, батек решил кости размять. В парке, в машине… Романтично, не? Хочешь так же? Машина тряслась все сильнее, окна были плотно запотевшими, покрытыми изнутри капельками конденсата. Юна шла за Чоном, словно в трансе. Ей было паршиво до тошноты. Гордость за отца, его нравоучения о «морали» и «грязном Чонгуке» — все это сейчас разбивалось о скрип автомобильных пружин на пустыре. Чонгук подошел почти вплотную к водительскому окну. Он хотел постучать, хотел увидеть перекошенное лицо физика, но прежде чем его кулак коснулся стекла, он заглянул внутрь через небольшой просвет в запотевшем окне. Вся его веселость и торжество испарились за долю секунды. Лицо Чона застыло, превращаясь в каменную маску, а в следующую секунду из его груди вырвался хриплый, полный ярости крик: — Мама?! Внутри машины, на разложенных сиденьях, в сплетении полуголых тел он узнал свою мать. Чон Нари, с запрокинутой головой и разметанными по обивке волосами, стонала, не сдерживаясь, содрогаясь от резких, глубоких толчков Донсу. Чонгука буквально вывернуло от этой картины. Кровь ударила в голову с такой силой, что в ушах зазвенело. Вены на шее вздулись, а руки сами собой сжались в тяжелые кулаки. Не соображая, что делает, он со всей дури пнул по колесу. — Сука! — взревел он. Машина качнулась. Внутри все замерло. Донсу, услышав грохот и крик, резко обернулся и наткнулся на полный ненависти взгляд парня через стекло. Чон Нари тоже подняла голову, в ужасе узнав сына. Она судорожно попыталась прикрыться какой-то одеждой, ее лицо перекосилось от стыда. Чонгук схватился за волосы, отворачиваясь. Его трясло. Он глянул на Юну, которая стояла неподалеку, прикрыв рот ладонью. Ее руки дрожали так сильно, что казалось, она сейчас упадет. В этот момент дверь машины открылась. Донсу выскочил наружу, на ходу застегивая ширинку и пытаясь поправить рубашку. Он тяжело дышал, лицо было красным, а взгляд — бегающим. Он даже не сразу заметил дочь за спиной Чонгука. — Ты это… парень, не пойми не правильно… — начал он, прочищая горло и пытаясь включить привычный властный тон. Чонгук не стал слушать. Его нервы лопнули со звоном перетянутой струны. Он замахнулся и вложил всю свою ярость в один удар. Кулак прилетел Донсу точно в челюсть. Мужчина отшатнулся, едва не упав на капот, и схватился за лицо. — Урод! — крикнул Чонгук, снова бросаясь на него. Из машины выскочила Нари. На ней была только накинутая на плечи куртка, волосы спутаны, вид — абсолютно расслабленный. — Чонгук! Успокойся! Что ты делаешь?! — закричала она, пытаясь схватить сына за плечо, но тот резко оттолкнул ее руку, даже не глядя в ее сторону. Он снова ударил Донсу, но тот, будучи опытным мужиком в подобных делах, быстро пришел в себя. Он перехватил руку Чонгука и нанес встречный удар. Завязалась грязная, эмоциональная драка. Чон размахивал кулаками, злость застилала его глаза, а адреналин плескался наружу. Юна, окончательно придя в себя, бросилась к ним, со слезами умоляя остановиться. Смотреть на это не было сил. — Хватит! Пожалуйста, хватит! — кричала она, пытаясь разнять их, пока Чонгук и ее отец месили друг друга в пыли под старым дубом. Наконец они разошлись в разные стороны. Донсу тяжело дышал, вытирая разбитый нос, и качал головой, глядя на взвинченного парня. Чонгук сплюнул густую, соленую кровь на землю. Снова губа. Та самая, что только начала заживать, теперь была разбита еще сильнее. — Чонгук, послушай меня… — начала Нари дрожащим голосом, подходя к сыну. — Это не то, что вы думаете… мы просто… — Заткнись, — прошипел он, глядя на нее с таким презрением, что женщина осеклась. Донсу тем временем заметил Юну. Его взгляд из виноватого тут же стал обвиняющим — лучшая защита это нападение. — А ты?! — он указал пальцем на дочь. — Опять с ним? После всего, что я тебе говорил? Ты посмотри на себя, Юна! Ты с этим отребьем гуляешь, пока я… — Пока ты что?! — выкрикнул Чонгук, перебивая его. — Пока ты мою мать в своей тачиле трахаешь? Ахуенный пример! Чонгук повернулся к матери. Она стояла перед ним, жалкая, растрепанная, пытаясь найти слова оправдания. Но для него в этот момент все было кончено. Все те годы, когда она делала вид, что заботится о нем, вся ее обещания, вся «правильность» — все это сгорело в один миг. — Пошла ты к черту, шлюха, — выплюнул он ей прямо в лицо. — Чонгук! — вскрикнула Юна, в ужасе от его слов. Она попыталась схватить его за руку, поддержать, остановить это безумие. — Чонгук, постой… — Отъебись! — он резко вырвал руку, едва не сбив ее с ног. Не глядя больше ни на кого, Чонгук развернулся и быстрым, рваным шагом ушел вглубь парка, скрываясь в темноте между деревьями. Ему нужно было бежать. Далеко. Туда, где не будет ни этой правды, ни этих лиц. Донсу тяжело дышал, поправляя воротник куртки, и старался не смотреть в ту сторону, где только что скрылся Чонгук. Он прочистил горло, звук получился сухим и надломленным. Повернувшись к Нари, которая все еще стояла, кутаясь в куртку и мелко дрожа, он тихо, почти неразличимо шепнул: — Иди в машину. Нари, не поднимая глаз, покорно скользнула на пассажирское сиденье. Весь ее облик кричал об унижении. Донсу же подошел к Юне. Она стояла неподвижно, глядя в темноту между деревьями, куда ушел Чонгук. Отец осторожно протянул руку, пытаясь взять ее за запястье, но Юна вскинулась, как от удара. Она резко выдернула руку и отступила на несколько шагов, глядя на него с такой смесью отвращения и боли, что Донсу невольно зажмурился. Он тяжело вздохнул, пытаясь вернуть себе голос власти. — Сядь в машину, Юна. Сейчас же. Она начала медленно мотать головой, продолжая пятиться назад, в сторону лесной чащи. — Нет. — Хватит, Юна! — гаркнул он, теряя остатки терпения. — Быстро села в машину, я сказал! — А я сказала нет, папа! Идите вы все к черту! — выплюнула она. Фраза прозвучала хлестко, как пощечина. Юна развернулась и пошла прочь, не разбирая дороги, в ту же сторону, где исчез силуэт Чонгука. Она слышала, как за спиной хлопнула дверь и взревел двигатель, но даже не обернулась. Через пару минут она заметила его. Чонгук стоял в тени старого дерева, прислонившись плечом к стволу. Он ждал ее, но Юна, завидев его, даже не замедлила шаг. Она прошла мимо, глядя строго перед собой, игнорируя его присутствие так же яростно, как до этого — слова папы. Обида жгла изнутри: он ударил ее отца, он наорал на нее, он разрушил остатки того хрупкого мира, который они строили. — Юн, стой, — Чонгук окрикнул ее, его голос звучал хрипло. Она продолжала идти. Тишину парка нарушал только хруст веток под ее ногами. Чонгук выругался под нос, оттолкнулся от дерева и пошел следом. — Юна! Бля… стой, а! Его настойчивость стала последней каплей. Ярость, копившаяся весь этот кошмарный вечер, выплеснулась наружу. Девушка резко затормозила и обернулась, выкрикивая ему прямо в лицо: — Отъебись! Чонгук опешил. Он замер на месте, приоткрыв рот. Он никогда не слышал, чтобы она так выражалась. Это грубое слово, так неестественно звучавшее из ее уст, ударило его сильнее, чем кулак Донсу. Он мгновенно понял — она отзеркалила его. Повторила ту самую фразу, которую он бросил ей там, у машины, не подумав, на эмоциях. Он горько усмехнулся. Научил, блять. — Прости… — только и смог выдавить он, делая шаг к ней. Юна снова дернулась, когда он попытался ее коснуться. Слезы градом катились по ее щекам, оставляя мокрые дорожки. В ее взгляде было столько боли, что Чонгуку захотелось провалиться сквозь землю. Она развернулась и окончательно скрылась в темноте. Она слишком много плачет в последнее время.  Чонгук остался стоять один. Гнев на самого себя, на мать, на ее ублюдка отца накрыл его с головой. Он с размаху ударил кулаком по стволу дерева. Кожа на костяшках мгновенно лопнула, раздираясь в кровь о грубую кору. — Сука! — выкрикнул он, шипя от резкой боли, и привалился спиной к дубу. Прошло около получаса. Чонгук сидел прямо на сырой земле, подогнув ноги. Голова покоилась на стволе дерева, взгляд был устремлен куда-то в пустоту. Мысли потекли густым, депрессивным потоком. Он чувствовал, как жизнь окончательно летит в очко. Все, к чему он прикасался, превращалось в прах. Он обидел Юну — единственное светлое, что было в его жизни. Он задел ее за самое живое, избил ее отца на ее глазах… Пиздец. Он смотрел перед собой нечитаемым взглядом, когда в поле его зрения внезапно появились тонкие щиколотки в открытых босоножках. Они остановились прямо перед его ногами. Чонгук медленно, словно не веря, поднял взгляд. Перед ним стояла Юна. Лицо все еще было опухшим от слез, но взгляд стал спокойнее, хотя в нем все еще читалась глубокая печаль. В руках она держала бутылку воды и пачку ватных дисков. Она ничего не сказала, просто смотрела на него сверху вниз, наверняка ожидая от него первых слов. В этой тишине парка, среди теней, она казалась ему спасением, которого он совершенно не заслуживал.