Давай со мной за звездами

Тишина в парке была по-настоящему тяжелой. Она давила на плечи, мешалась с запахом сырой земли и горькой травы. Юна опустилась на корточки прямо перед ним, не заботясь о том, что подол светлого платья касается земли. Ее лицо казалось застывшей маской — ни тени улыбки, ни искры гнева, только какая-то вымотанная, тихая покорность и принятие.  Она молча отставила в сторону пластиковую бутылку и дрожащими пальцами начала распаковывать пачку ватных дисков. Шорох полиэтилена в этой мертвой тишине звучал как набат, единственным контрастом ему была только проезжающая мимо полицейская машина с мигалками. Чонгук не отрывал от нее взгляда. Его темные глаза, обычно дерзкие и колючие, сейчас были полны мутной, вязкой вины. Он хотел что-то сказать, но слова застревали в горле комом ржавой проволоки. Стоит ли вообще открывать рот после того, что он натворил? Юна взяла бутылку, пытаясь открутить тугую крышку. Пластик хрустел, ее ладони скользили, но она упрямо продолжала бороться с проклятым куском пластмассы. Чонгук не выдержал. Он резко, но беззлобно выхватил бутылку из ее рук. Юна вздрогнула, замерла и, закрыв глаза, шумно выдохнула через нос, будто этот жест стал последней каплей в ее и без того переполненной чаше терпения. Он крутанул крышку. Костяшки на разбитой руке мгновенно натянулись, кожу обожгло острой, пульсирующей болью, но он даже не поморщился. Щелчок — и вода свободна. Чонгук протянул ей бутылку, стараясь не задеть ее пальцев своими, испачканными в крови и грязи. Девушка приняла ее так же молча. Смочила диск, и Чонгук невольно подался вперед, когда ее прохладные пальцы коснулись его лица. Она начала стирать запекшуюся кровь с его разбитой губы. — До аптеки далеко было идти, — заговорила она вдруг. Голос был прямой, жесткий, но очень тихий, почти сливающийся со стрекотом сверчков в траве. — Поэтому зашла в магазин. Нужно хотя бы смыть эту кровь и грязь, чтобы заражение не пошло. Чонгук смотрел на нее в упор. Ему было плевать на заражение. Плевать на то, что губа саднит, а руки ломит от ударов. Он вообще не чувствовал этой физической боли — она была ничем по сравнению с тем, как погано выло внутри. Пацанское сердце, привыкшее только к агрессии и защите, сейчас буквально разрывалось на куски. Глядя на ее опухшие веки и то, как она старательно избегает его взгляда, он чувствовал себя самым последним ублюдком. Конченым. Он ведь по-другому не умел. С самого детства — либо ты бьешь, либо тебя топчут. Весь его мир строился на кулаках и грязном языке, и эта привычка выплескивать ярость на все живое сейчас обернулась против него самого. — Юн… — хрипло выдохнул он, прерывая ее ровный, механический монолог. Она будто не слышала. Даже не вздрогнула. Продолжала усердно оттирать пятно крови на его подбородке, нажимая на диск чуть сильнее, чем нужно, — то ли от волнения, то ли наказывая его за все сразу. Ее руки заметно дрожали, выдавая все то, что она пыталась скрыть за холодным тоном. — Дома все равно нужно будет обработать перекисью, — продолжала она, глотая слова. — Меньше губами двигай, пусть рана затянется, а то так не заживет вообще… И руки тоже не распускай лишний-… Чонгук не дал ей договорить. Он перехватил ее запястье, останавливая эти хаотичные, нервные движения. — Юна, — сказал он уже жестче, не давая ей шанса спрятаться за агрессивной заботой о ранах. — Мне похуй, ладно? Он потянул ее на себя, аккуратно, но властно, заставляя подняться с корточек и сесть к нему на колени. Юна охнула, инстинктивно уткнувшись ладонями в его широкую грудь, чтобы не потерять равновесие. Наконец, ее взгляд встретился с его — испуганный, влажный, полный немого вопроса. Чонгук тут же вцепился в этот взгляд, боясь, что она снова отвернется. — Прости меня. Я еблан, — выплюнул он на одном дыхании. Это было самое искреннее, что он когда-либо произносил. Девушка тяжело вздохнула. Ее плечи опали, она опустила голову, разглядывая свои пальцы, сжимающие грязный, розовый от его крови ватный диск. — Почему ты вернулась? — спросил он почти шепотом, едва касаясь губами ее волос. Она молчала. Вдалеке зашумела машина, где-то за деревьями послышался пьяный смех подростков, но здесь, под этим деревом, время как будто зациклилось, и весь шум словно затянуло в вакуум. — Не молчи, а… — он прижался лбом к ее плечу, вдыхая запах шампуня, который казался чем-то инородным в этом грязном, пропахшем кровью и драками вечере. — Потому что ты бы не промыл раны сам… — неуверенно пробормотала она, прочистив горло. — Какие раны, не затирай… — он тихо хмыкнул, чувствуя, как внутри немного отпускает. — А если честно, м? Юна замерла. Прошла минута, прежде чем она подняла на него свои стеклянные от слез глаза. — Потому что я не хочу оставлять тебя одного. Эти слова ударили сильнее любого отцовского кулака. В тишине парка они прозвучали как приговор и спасение одновременно. Они смотрели друг на друга долго, утопая в этом моменте, пока шум поселка окончательно не превратился в фоновый гул. Чонгук сдался первым. Он медленно подался вперед, сокращая те несчастные сантиметры, что их разделяли. Его поцелуй был осторожным, почти боязливым — он боялся, что она оттолкнет его, испугается его грубости. Но Юна не шелохнулась. Она застыла на секунду, а потом ответила, притираясь ближе. Поцелуй этот был мягким, глубоким и горьким. Вкус ее помады смешался с металлическим привкусом крови из его разорванной губы. Когда Юна попыталась углубить поцелуй, Чонгук невольно поморщился — рана отозвалась резкой болью. — Ой, прости… — смущенно прошептала она, отстраняясь на пару сантиметров. Чонгук довольно улыбнулся, глядя на ее раскрасневшееся лицо. В этот момент для него не существовало ни «плит», ни разборок, ни его собственного дерьмового настоящего. Только она. — Слышь, — начал он тише, с какой-то несвойственной ему неловкостью, — а со мной… будешь? Юна нахмурилась, глядя на него непонимающе. — М? — Ну… вместе типа, — он отвел взгляд в сторону, чувствуя, как уши начинают гореть. — Что вместе? — Да блять, — ругнулся он под нос, зажмурившись от собственной тупости. — Встречаться типа. Ну, поняла же. Девушкой моей будешь? Ему было дико неловко. Он никогда не делал таких предложений, не спрашивал разрешений и не разводил сопли. Обычно все происходило само собой — перепихнулись, погуляли, и вроде как вместе. Но с Юной все было иначе. С ней он чувствовал, что должен это произнести. Должен обозначить границы, чтобы она знала: она его. Официально. Юна смотрела на него ошалело, широко распахнув глаза. Ей никто никогда не предлагал встречаться. И она никогда не думала, что это будет вот так — прямо, сидя на коленях в темном парке, после истерики. Это было странно, не вовремя и абсолютно правильно. Как будто так и нужно. Внутри все затрепетало, вытесняя остатки обиды. — Буду… — так же тихо ответила она. Чонгук выдохнул, прижимая ее к себе так крепко, будто боялся, что она передумает и растворится в ночном тумане. Сверчки продолжали свой бесконечный стрекот, а где-то за горизонтом гасли огни города, который им обоим казался сейчас декорацией к чему-то по-настоящему важному. Юна чувствовала, как щеки заливает густая краска. Статус «девушки Чонгука» — да и вообще «отношения» — ощущался как что-то непривычное, пугающее своей новизной. Чтобы скрыть замешательство и не смотреть ему в глаза, она быстро потянулась к бутылке, смочила новый ватный диск и принялась за его руки. Костяшки были содраны в мясо, перемешаны с землей и мелкой крошкой. Как только влажная вата коснулась открытой раны, Чонгук резко шикнул, дергая ладонью. — Да успокойся ты, м, — прохрипел он, пытаясь вернуть себе привычный дерзкий вид, хотя в глазах на секунду мелькнула боль. — Все четко. До свадьбы заживет. Юна лишь закатила глаза, пряча невольную улыбку. Она аккуратно поднялась, освобождая его колени. Чонгук неохотно убрал вторую руку с ее бедра, чувствуя, как сразу стало не хватать девичьего тепла. — Пошли в машину тогда, — тихо сказала она, собирая вокруг себя использованные диски. Чонгук посмотрел на нее с короткой усмешкой — то ли над ее хозяйственностью, то ли над тем, как она старается казаться собранной. Он поднялся следом, перехватил у нее мусор и бутылку, не позволяя ей нести этот хлам. До парковки шли молча. В салоне «четырки» пахло старым пластиком и «елочкой», которая давно почти выдохлась. Чонгук сразу нажал на рычаг, откидывая сиденье назад. Он рухнул на спинку, закинув руки за голову и уставившись в темный потолок. Юна уселась рядом, стараясь занять как можно меньше места, и сильнее вжалась в свою тонкую ветровку. Чонгук боковым зрением уловил это движение. — Замерзла? — коротко бросил он. Не дожидаясь ответа, он стащил с себя объемную толстовку. Оставшись в одной футболке, он расправил ткань, глядя на Юну тяжелым, не терпящим возражений взглядом. Она попыталась мотнуть головой — мол, не надо, сам простудишься, — но Чонгук лишь приподнял бровь, молча ожидая. Юна вздохнула, сдаваясь, и придвинулась ближе. Когда он накинул на нее кофту, ее тут же обдало его теплом и терпким запахом — смесью мужского одеколона, сигарет и ночной улицы. Она невольно уткнулась носом в высокий воротник, глубже прячась в огромную вещь, которая была ей на три размера велика. Тишина в машине стала другой — не давящей, а какой-то выжидающей. Юна перебирала пальцами край рукава. Мысли об отце, о том, что случилось вечером, все еще крутились в голове, но больше всего ее зацепила та ярость, ядом которой Чонгук плевался в лицо своей матери. — Почему ты так отреагировал? — ее голос прозвучал совсем тихо, почти шепотом. — Ну, там… у машины. Чонгук тяжело вздохнул. Он закрыл глаза, и на его лице проступила такая усталость, которую обычно не увидишь за его маской «районного пацана». Он молчал долго. Думал, стоит ли вываливать на нее ту грязь, в которой он рос. Про это знали только Чимин и его бабка — люди, которые в моменте вытащили его из ада. Но Юна… Юна смотрела так, будто готова была разделить с ним любую ношу. Ей хотелось открыться. — Да че там рассказывать… — начал он глухо, не открывая глаз. — Гниль одна. Когда батя еще живой был, у них там «любовь» была высокая. Оба изменяли друг другу. Дома вечно срачки, крики, посуда летит. Батя пил, как не в себя, кололся… Мать вечно эти чекушки пустые находила, шприцы по углам. Мне тогда лет семь было. Мелкий совсем, как Минхек щас… Юна нахмурилась, ее лицо исказилось от сочувствия. Она представила маленького Чонгука в этой обстановке, и сердце сжалось. Парень продолжал, и его голос становился все более безэмоциональным, будто он рассказывал не о себе, а о каком-то хреновом фильме. — Батя пропадал вечно. Возвращался бухой в говно, ссался прямо в кровать, орал на всех. Пиздил меня за любую херню… А матушка… я один раз проснулся ночью, попить захотел. Выхожу в коридор и вижу, как ее на кухне какой-то левый тип трахает. Оказалось — сосед наш, дружок отца. Тот еще утырок. И это, Юн, на постоянке стало. Я нихера не понимал, мелкий же. Сидел в своей комнате, подушкой голову накрывал и ныл, пока за стенкой ее мужики драли. Чонгук сглотнул, желваки на его лице заходили ходуном. — Один раз батя их спалил. Че там было — пиздец… Крики, визги. Он на нее с ножом кинулся, реально завалить хотел. Я в углу на полу забился, и сидел блять. Мне семь лет было, че я мог сделать мелкий? Но когда увидел, что он замахнулся, вскочил и в ногу ему вцепился. Зубами, руками… орал, чтоб не трогал. Он на меня переключился, матом крыл, но нож отбросил. Вот такая, сука, семейная идиллия. Он замолчал, глядя в окно на пустую парковку. Юна слушала, не шевелясь. По ее щеке скатилась одинокая слеза, которую она быстро смахнула рукавом его же кофты. Она нашла его руку, лежащую на ее колене, и начала осторожно перебирать его пальцы, пытаясь хоть так забрать часть этой боли. — Минхек… он залетный вообще, — продолжил он после паузы. — Мать хотела аборт делать, когда узнала. Орала, что ей еще один спиногрыз не нужен. Но бабуля ее отговорила. Сказала: «Рожай, дура, я сама его выращу, если ты не хочешь». А отец мелкого — такой же ушлепок, как и мой батек был. Ебалась с ним, залетела, а тот кредитов на нее навешал и съебался в закат. Еще и бабки, что мать в книжке прятала, подрезал.  Юна молчала. В горле стоял ком, мешающий дышать. Она понимала, что любые слова сейчас будут звучать фальшиво и ненужно. — Мне… мне очень жаль, Чонгук, — едва слышно прошептала она. — Я даже не знаю, что сказать… Чонгук перехватил ее ладонь, которой она вцепилась в его пальцы, и крепко сжал ее своей избитой рукой. — Не говори, — выдохнул он, глядя на нее из-под опущенных ресниц. — Мне хватает того, что ты просто рядом. Он снова откинулся на сиденье, чуть расслабляя хватку, но не отпуская ее руки. — Только Чимин про это все знает… — добавил он тише. — В очередной раз дома предки сцепились, я выбежал на улицу весь в соплях, в слезах. Сидел на качелях во дворе, выл просто. А он со своей бабкой из магаза шел. Подбежал, веселый такой был, а как увидел, что я ною… Забрали меня к себе. Покормили, чаем напоили. Я им все выложил. В итоге его бабуля постоянно к нам в гости заходила, проверяла, че там как…  Чонгук посмотрел на Юну, и в этом взгляде было столько неприкрытого, детского доверия, что у нее снова защипало в глазах. Она придвинулась к нему вплотную, утыкаясь лбом в его плечо, и он, наконец, позволил себе закрыть глаза, чувствуя, что в этой машине, рядом с этой девушкой, он впервые за долгое время находится в безопасности. Хотя бы на мгновение. — Я просто не хочу матушке такого пиздеца больше, понимаешь… — проговорил он в ее макушку. — Она не заслужила. Обещала, что закончит со своим блядованием. А сама… Он горько усмехнулся. — Лан, все, хорош... — глухо выдохнул он, чувствуя, как Юна в его руках начинает мелко, судорожно дрожать. Он не сразу понял, что это не от холода. Но когда по его футболке расплылось влажное пятно, а ее плечи начали вздрагивать в такт сбивчивому дыханию, внутри у него все перевернулось. Чонгук осторожно подцепил ее подбородок, пытаясь заглянуть в лицо, которое она упрямо прятала под копной волос, уткнувшись ему в грудь. — Ты че ревешь? — прошептал он, и в его обычно грубом голосе прорезалась такая обезоруживающая нежность, что Юна всхлипнула еще громче. — Давай, успокаивайся. А то я щас сам завою. Она лишь сильнее зашлась в плаче, хватая ртом воздух и шмыгая носом. Слова давались ей с трудом, они вылетали рваными кусками, перемешанными со слезами. — Я не знала этого... — выдавила она сквозь рыдания. — Это так больно... Чонгук, это так... несправедливо… Ее искреннее отчаяние, ее боль за него — за того маленького мальчика из гнилой квартиры — ударили по нему сильнее любого предательства. Чонгук взял ее лицо в свои ладони. Его руки осторожно смахивали мокрые пряди, прилипшие к ее щекам. Большими пальцами он медленно стирал соленые дорожки, не сводя с нее горящего, тяжелого взгляда. Он подался вперед, сокращая расстояние до минимума. Его лицо оказалось в миллиметре от ее, и он начал почти невесомо, одними губами, собирать с ее кожи влагу. Медленный поцелуй в одну щеку, в другую, в закрытые веки. Он чувствовал вкус ее слез — горько-соленый, обжигающий. Рана на его губе неприятно заныла, когда он коснулся ее мокрого лица, но эта физическая боль была почти приятной, она заземляла. — Я так ненавижу, когда ты плачешь... — прошептал он ей прямо в кожу, прерываясь на короткие, рваные поцелуи. — Реально, Юн... Хочется убить нахуй любого, кто тебя до слез доводит. Даже если этот урод — я сам. Он двигался медленно, будто по тонкому льду. Каждое прикосновение было пропитано таким надрывом, какого он сам от себя не ожидал. Его губы, привыкшие к грубым словам и жестким усмешкам, сейчас едва касались ее лица, вымаливая прощение за все сразу. Наконец он добрался до ее губ. Он попробовал их осторожно, сминая по очереди, пробуя этот солоноватый привкус на языке. Боль в разбитой губе шибанула в голову, заставляя его тихо шикнуть, но он не отстранился. Наоборот — прижался плотнее, углубляя этот странный, тягучий поцелуй. Если честно, в этот момент он сам себя не узнавал. Обычно для того, чтобы у него сорвало чеку, нужно было что-то острое, грязное, животное. Чтобы девка под ним выгибалась дугой, чтобы заглатывала до слез, чтобы все было на грани фола. Он привык к такому адреналину. А тут... простые чмоки в мокрые щеки. Детские, почти невинные поцелуи в губы, от которых пахнет гигиенической помадой и солью. И ему просто сносит крышу. Внутри все плавилось и скручивалось в тугой узел, и эта нежность пугала его больше, чем любая разборка на районе. Ему хотелось не просто поиметь ее здесь и сейчас, а спрятать, закрыть собой от всего мира, лишь бы она больше никогда не издавала таких надрывных звуков. Он отстранился буквально на пару миллиметров, ловя ее сбивчивое дыхание своим. — Маленькая... — прохрипел он, прижимаясь своим лбом к ее. — Слышишь? Завязывай. А то я щас реально сойду с ума.

***

Прощание в подъезде вышло коротким, но тягучим и сладким, как мед. Тусклый свет мигающей лампочки выхватывал из темноты острые скулы Чонгука и его припухшую, израненную губу. Юна на секунду задержалась, приподнявшись на носочках, и коснулась его губ своими — быстро, невесомо, стараясь не причинить боли, но вкладывая в этот жест все то, что не решилась сказать вслух. Они так много целуются. — Иди уже, — шепнул он, когда она отстранилась. В его глазах, обычно холодных и колючих, сейчас плескалось что-то непривычно мягкое. Юна кивнула и, прикусив губу, чтобы сдержать счастливую улыбку, скользнула в квартиру. Щелчок замка отделил ее от ночного города и того сумасшествия, что произошло между ними сегодня.  На пороге ее ждала реальность. Отец стоял в коридоре, привалившись плечом к дверному косяку. В полумраке его фигура казалась тяжелой и давящей. Юна заметила его сразу — сердце на мгновение пропустило удар, напоминая о недавней ситуации, но она тут же взяла себя в руки. Она старательно избегала смотреть на его разбитый нос, который Чон Нари, Юна уверена, уже обработала. Стараясь не показать ни капли страха или вины, она молча начала разуваться. Она чувствовала на себе его тяжелый, измотанный взгляд, но принципиально не поднимала головы. Аккуратно поставила босоножки, обходя мужчину по широкой дуге, будто он был неодушевленным предметом. — Юна, давай поговорим, — голос отца звучал на удивление спокойно и терпеливо, без привычных нравоучений. — Не сейчас, пап, — холодно, почти безэмоционально бросила она через плечо. Она скрылась в своей комнате и захлопнула дверь, поворачивая защелку. Только оказавшись в своем убежище, она позволила себе выдохнуть. Сумка полетела на кровать, едва не задев Гуфи — кот лишь недовольно заворочался во сне, свернувшись уютным клубочком, и даже не открыл глаз. Юна прислонилась спиной к прохладному дереву двери, откинула голову и зажмурилась. И тут же, против воли, глупая, почти детская улыбка расползлась по ее лицу. «Будешь моей девушкой?»... Моей... Она — девушка Чон Чонгука. Юна сама не верила в то, что произносила это про себя. Скажи ей кто-нибудь об этом еще месяц назад, она бы только рассмеялась в лицо или покрутила пальцем у виска. Чонгук — гроза района, парень с вечно сбитыми костяшками и шлейфом дурной славы — и она. Все это казалось каким-то безумным сном, до дрожи волнительным и до нелепости новым. В голове вдруг всплыл образ Хосока. Что он скажет? Как он отреагирует на то, что его подруга теперь связана с человеком, которого он всегда старался обходить стороной? Который, при любой удобной возможности, обязательно унизит его? Юна уже заранее предвкушала его ошарашенное лицо и поток вопросов, на которые у нее и самой пока не было четких ответов. Внезапно в нос ударил резкий, терпкий запах. Юна опустила взгляд на свои руки и поняла, что до сих пор стоит в его огромной черной толстовке. Мягкая ткань обволакивала ее, сохраняя тепло его тела. Боже, он же в одной футболке ушел, наверняка мерзнет… Дура. Она медленно стянула кофту через голову, на секунду задержавшись и вдыхая аромат. Смесь мужского одеколона, «Винстона» и ночного воздуха — этот запах теперь прочно ассоциировался у нее с безопасностью. Юна поймала себя на мысли, что не видела его всего пять минут, а уже дико, просто невыносимо соскучилась. Кажется, она реально втюрилась по уши, и пути назад уже не было. Весь остаток вечера прошел как в тумане. Она механически переоделась в домашнее, приняла душ, чувствуя, как горячая вода смывает остатки напряжения этого длинного дня. Потом долго сидела на кухне в гордом одиночестве, обхватив ладонями кружку с остывающим чаем. Ее мысли возвращались к его рассказу. То, что он открыл ей свою душу, рассказав про родителей, перевернуло все в ее сознании. Он больше не был для нее просто плохим парнем. За этой броней из мата и агрессии скрывался маленький, израненный мальчишка, который просто не знал, как любить и как быть любимым. Ее мнение о нем изменилось бесповоротно — теперь к чувствам примешивалась щемящая нежность и желание защитить его от всего мира. Юна с трудом заставила себя лечь в постель. Сон не шел, мысли роились в голове, мешая провалиться в забытье. Но стоило ей только начать медленно погружаться в дрему, как на тумбочке завибрировал телефон. Резкий звук уведомления заставил ее недовольно нахмуриться и, не открывая глаз, нащупать гаджет. Яркий свет экрана на мгновение ослепил. Одно новое сообщение во «ВКонтакте». Чон Чонгук: Сладких снов, малая. Чон Чонгук: Завтра перед школой заеду. Морщинка между ее бровей тут же разгладилась. Губы растянулись в блаженной, едва заметной улыбке. Это его тупое «малая» и собственническое «заеду» отозвались в груди приятным теплом. Юна Ким: Спокойной ночи, Чонгук. Она отложила телефон и перевернулась на бок, прижимая к себе одеяло. Теперь, когда она знала, что завтра начнется с него, засыпать стало гораздо легче.

***

Чонгук заглушил мотор, но выходить из машины не торопился. Он откинул голову на подголовник и уставился в серую обшивку потолка, едва подсвеченную тусклым светом уличного фонаря. В окнах пятиэтажки напротив кое-где еще горел свет, и он не был уверен, спит ли мать. Встречаться с ней сейчас, после всего, что произошло, было выше его сил. Он чиркнул зажигалкой, затягиваясь «винстоном». Дым медленно наполнял легкие, немного притупляя фоновую тревогу. И тут по губам сама собой расползлась счастливая, почти идиотская полуулыбка. Она согласилась. Юна, такая чистая девочка, со своими планами на универ и светлое будущее, сказала ему «да». Он чувствовал это каждой клеткой — она не просто пожалела его, он ей реально интересен. Такой утырок, как он, с вечно разбитым лицом и неясными перспективами. Но радость контрастировала с липким страхом. Чонгук понимал: его жизнь — это сточная канава. Драки, Хановские поручения, вечный запой и подработки на стройках. Он дико боялся потянуть ее за собой на дно. Ввязать в этот гнилой круговорот, где завтра может и не наступить. Ему не хотелось ломать ее, пачкать ее свет своей грязью. Но в ту же секунду он сжимал руль до белых костяшек, клянясь самому себе, что костьми ляжет, но убережет ее. Будет ее щитом, даже если придется защищать ее от себя самого. Глубоко вздохнув, Чонгук швырнул бычок в открытое окно и вышел из машины. Дома встретила привычная тишина, пахнущая стиральным порошком и какой-то застарелой усталостью. Скинув кроссовки, он тихо прошел вглубь квартиры. Свет горел только на кухне. Мать сидела за столом в своем старом махровом халате, ссутулившись, и беззвучно плакала, глядя в одну точку. Она часто так делала. Думала, что сыновья спят и никто не видит ее слабости. Чонгук замер в проходе, засунув руки в карманы штанов. Внутри все болезненно сжалось — вторая самая близкая женщина в его жизни плачет сегодня. Перебор. Ему не хотелось орать, не хотелось заботиться, он просто застыл, чувствуя себя абсолютно выжатым. — Иди спать, мам, — негромко сказал он. Голос был хриплым и каким-то бесцветным. Без злобы, без лишних эмоций. Просто констатация факта. Она вздрогнула, услышав его голос, но взгляда не подняла. Только сильнее вцепилась пальцами в ткань халата. — Прости меня, сынок… — всхлипнула она. Слезы капали прямо на воротник, мгновенно впитываясь в серую ткань. Чонгук тяжело вздохнул, чувствуя, как внутри закипает раздражение, смешанное с жалостью. Еще одно слово — и он сорвется. Он подошел ближе, опустился перед ней на корточки и взял ее холодную ладонь в свою. — Хватит, ма… Ты че извиняешься вечно? — прошептал он, стараясь говорить спокойнее. — Себя пожалей лучше. Нахрен тебе сдался этот физик обосранный, а? Ты посмотри на него — он же… Фу, блять, — Чонгук скривился, вспоминая холеную физиономию бывшего учителя. — Вечно как на говно на меня палит…  Он замолчал, опустив голову. Ему было больно не от того, что Ким Донсу его занижал — он и сам знал, что в физике дуб дубом, — а от того, что мать выбрала человека, который презирал ее сына за то, что тот был «беднее» и «тупее» остальных ребят. Мама подняла на него затуманенный взгляд, нахмурившись. — Ты не понимаешь, Чонгук… — Так объясни! — голос сорвался на жесткий шепот. — У вас же не любовь там, а. Ты че, за репетиторство так расплачиваешься? Или че? Нари округлила глаза. Тушь потекла, оставляя темные дорожки на уставшем лице. — Ты что несешь?.. Господи, как тебе вообще такое в голову пришло… Чонгук устало выдохнул и отпустил ее руку. — Забей… — он опустил глаза куда-то в пол. — Просто не забывай, что Минхеку всего восемь. Ты ж не хочешь, чтобы он таким же утырком, как я, вырос. Чтобы он по ночам в подушку выл, пока за стенкой всякая херь происходит?..  Тишина на кухне стала звенящей. Каждый думал о своем прошлом, о тех ранах, которые так и не зажили. Наконец, мать тихо спросила, аккуратно подбирая слова: — А ты с Юной… у вас что-то есть? Чонгук вскинул бровь, глядя на нее в упор. Секунд пять он молчал, перекатывая желваки. — Ну, есть, — коротко бросил он. — Она хорошая девочка… — мать чуть улыбнулась сквозь слезы. — Умная, воспитанная… — Че, намекаешь, что я ее испорчу? — хмыкнул он, чувствуя привычный укол защиты. — Просто думай головой, Чонгук, — вздохнула женщина. Она протянула руку и нежно, совсем по-матерински, провела по его растрепанным волосам. Чонгук на мгновение прикрыл глаза, неосознанно подставляясь под это редкое проявление нежности. Весь его боевой настрой куда-то улетучился. — Она мне нравится, мам… — прошептал он, и сам удивился тому, как легко это признание сорвалось с губ. — Влюбился, прикинь… — он коротко усмехнулся, мотнув головой. — Держись за нее, — с какой-то горькой надеждой произнесла мать. — Может, она поможет тебе измениться… Чонгук ничего не ответил. Он просто сидел, чувствуя на волосах теплую ладонь матери. Он знал то, чего не знала она. Никакая любовь, даже самая сильная, не поможет, пока он на коротком поводке у Хана. Пока он по горло в дерьме, из которого чистым не выходят. Но завтра он снова увидит ее. И это было единственным, что имело значение в эту минуту.

***

Юна лежала на кровати, закинув ноги на стену и чувствуя, как кровь медленно приливает к голове. В комнате было тихо, только из приоткрытого окна доносился приглушенный шум поселка. Она лениво листала галерею, разглядывая кадры, сделанные сегодня утром. На фото Чонгук выглядел как оживший кадр из тех самых эстетичных пабликов с сохраненками. Черная «ваз 2114», серый бетон панелек на фоне и он — прислонившийся к капоту, в своем вечном адидасе, с сигаретой в зубах. Ветер трепал его темные волосы, а взгляд был устремлен куда-то в сторону. В наушниках у Юны в этот момент крутился старый трек Гуфа, и картинка в телефоне идеально ложилась под этот хриплый бит. В этом была какая-то своя, особенная романтика — немного грязная, честная и до боли знакомая каждому, кто вырос в этих дворах. В школе сегодня был настоящий гул. Слухи разлетались быстрее, чем она успевала дойти до кабинета. Кто-то шептался по углам, кто-то откровенно пялился, а одна из девчонок даже скинула ей смазанное фото, где Чонгук прижимает ее к себе у машины. Юна старалась держать лицо, но эти липкие, завистливые взгляды и смешки в спину высасывали все силы. Но больнее всего бил не гул толпы, а тишина с одной конкретной стороны. Хосок сегодня будто стер ее из своей жизни. Он даже не поздоровался утром. Когда Юна зашла в класс, ее место за их общей партой было демонстративно завалено его вещами, а сам он сидел в наушниках, уткнувшись в тетрадь. Весь день он успешно играл в невидимку: обходил ее на переменах по самому широкому радиусу, не поднимал глаз, когда она проходила мимо, и — что было самым паршивым — ни разу не ответил на ее сообщения. Юна видела, как он злится. Обиделся, и, наверное, имел на это право со своей колокольни. Но внутри нее тоже закипала горькая обида. «Неужели ты настолько во мне сомневаешься? Неужели я не заслужила даже десяти минут, чтобы просто все объяснить?» — думала она, глядя на его затылок во время литературы. Ей было обидно, что лучший друг, который был рядом всю жизнь, предпочел закрыться в своем молчаливом протесте, вместо того чтобы просто выслушать и хотя бы попытаться понять. Еще эта Джиу…    Уведомление от нее в «ВК» до сих пор висело мертвым грузом: Пак Джиу: Ты меня не поняла что-ли, сучка? Юна закусила губу, чувствуя, как внутри ворочается холодный комок страха. Она знала, что девчонка просто так не отвяжется. Такие, как она, не прощают унижения, особенно когда дело касается «их» территории или «их» парней. Но отвечать значило подкинуть дров в огонь, поэтому Юна просто заблокировала экран, несмотря на то что игнорирование тоже, наверняка, ее раздражает. Вибрация телефона заставила ее вздрогнуть. Чон Чонгук: Везу к вам мелочь, брей пизду и ножки. Чон Чонгук: Шутка, малая. Чон Чонгук: Кататься поедешь? Юна фыркнула, закатывая глаза. Типичный Чонгук — ни грамма фильтра, зато сколько самоуверенности. Но губы сами собой растянулись в улыбке, которую невозможно было скрыть. Она спрыгнула с кровати, перекатывая во рту мятный леденец, и мельком глянула в зеркало. Хорошо, что она не смыла мейк после школы и не распустила укладку — волосы все еще лежали мягкими волнами. Она начала быстро натягивать джинсы, когда в коридоре раздался звонок. Юна замерла, прислушиваясь. Отец вышел из комнаты, его тяжелые шаги отозвались эхом. Девушка судорожно застегнула ширинку, накинула любимый оверсайз свитер и, подхватив сумочку, в которую на ходу закинула пару мятных леденцов и телефон, выскочила в прихожую. Картина была напряженной, в воздухе отчетливо запахло жареным. На пороге стоял Чонгук. Плечом он нагло подпирал косяк, руки в карманах широких штанов, взгляд — нечитаемый, дерзкий, провоцирующий. Рядом с ним Минхек усердно возился со шнурками своих кроссовок. Отец Юны стоял напротив, скрестив руки на груди, и в его молчании чувствовалось сильное напряжение. — Юна! — Минхек, заметив ее, радостно вскрикнул и, бросив ботинки, бросился к ней, обхватывая ее ноги. Юна присела, приветливо обнимая мальчика и привычно взъерошивая его мягкие волосы. Чонгук в этот момент коротко ухмыльнулся, не сводя с нее глаз с того самого момента , когда распахнулась дверь ее комнаты. — А ты куда такая красивая? — Минхек отстранился и с самым невинным видом выдал: — С Чонгуком в машине целоваться? В прихожей воцарилась гробовая тишина. Юна почувствовала, как краска мгновенно заливает лицо, шею и даже уши. Чонгук где-то над головой коротко и громко хохотнул, явно наслаждаясь моментом. Отец медленно перевел взгляд на дочь — суровый, тяжелый, обещающий очень долгий разговор. — Маленький еще для таких подробностей, — Юна быстро щелкнула Минхека по носу, пытаясь скрыть смущение за напускной строгостью. Она поднялась, сорвала с вешалки ветровку и, стараясь не смотреть на отца, подошла к Чонгуку. Тот все еще сканировал ее глазами — открыто, жадно. Юна, решив, что терять уже нечего, быстро притянула его за край воротника и чмокнула в губы. Коротко, но твердо. Отец издал тяжелый, надрывный вздох, больше похожий на стон отчаяния. — Я же говорил, что вы целуетесь! — радостно заверещал Минхек, прыгая на месте. Юна подхватила Чонгука под локоть и буквально вытолкала его из квартиры, пока отец не перешел от вздохов к действиям. — Ты хотела, чтобы мне еще раз в ебасосину прилетело? — хмыкнул Чонгук, когда они спускались по лестнице. Его голос звучал весело, но в глазах плясали чертики. — Не посмел бы, — Юна весело рассмеялась, поправляя сумку на плече. — Так уверена? — он притормозил на лестничной площадке, глядя на ее удаляющуюся спину сверху вниз. — А я бы защитила тебя, — она вздернула подбородок, глянув на него с явной насмешкой и вызовом. Чонгук только мотнул головой, тихо усмехаясь про себя. Они вышли на улицу. Воздух был свежим, пахло весной и бензином, а небо над панельками затягивалось сумерками. Он подошел к машине и открыл перед ней пассажирскую дверь, но прежде чем Юна успела скользнуть внутрь, он резко перехватил ее за талию, прижимая спиной к корпусу «четырки». Наконец-то можно было не сдерживаться. Чонгук действовал уверенно, по-хозяйски. Он склонился над ней, накрывая ее губы своими — уже по-настоящему глубоко, требуя ответной реакции. Его рука на ее талии сжалась сильнее, притягивая девушку почти вплотную, не оставляя между ними свободного пространства. Он настойчиво вел этот танец, вынуждая ее раскрыть губы и впустить его. Как только Юна поддалась, он тут же проник внутрь языком, исследуя и пробуя ее на вкус. Полость рта наполнилась отчетливым, резким привкусом мяты. Чонгук наткнулся языком на тот самый леденец, который Юна закинула в рот перед выходом, и довольно хмыкнул прямо в поцелуй. Ловким движением он перехватил конфету, забирая ее к себе. Отстранившись всего на пару сантиметров, он смотрел на раскрасневшуюся, слегка хмурую Юну, которая пыталась восстановить дыхание. — Что за тупая привычка? — смущенно прошептала она, глядя в его темные, торжествующие глаза. — То оставляешь что-нибудь, то забираешь… Чонгук лишь усмехнулся, перекатывая леденец за щекой. — Вкусно, — коротко бросил он, и в этом слове явно слышался подтекст, не имеющий отношения к конфете. Дождавшись, пока девушка усядется, он захлопнул пассажирскую дверь. Обойдя капот, Чонгук уже взялся за ручку водительской, но телефон в кармане настойчиво завибрировал. Он нахмурился, доставая мобильник. На экране высветилось новое сообщение. Ким Тэхен: Помоги.