Давай со мной за звездами

— Блять, ты вообще еблан?! — голос Чонгука рикошетом отскочил от бетонных стен гаража, превращаясь в оглушительный рык. Он едва не вырвал ручку двери, когда они ворвались внутрь. Запах в помещении стоял невыносимый: смесь старого машинного масла, сырости и чего-то едкого, химического, от чего сразу запершило в горле. В углу, на грязном полу среди пустых канистр и какого-то хлама, сидел Тэхен. Юна замерла за спиной Чонгука, боясь сделать лишний вдох. Тэхен не был похож на того парня, которого она обычно видела. Он сжался в комок, обхватив колени дрожащими руками, и непрерывно раскачивался из стороны в сторону. Его дыхание было рваным, свистящим, словно в легких застряли осколки битого стекла. Со лба крупными каплями стекал пот, оставляя грязные дорожки на бледном, почти сером лице. Искусанные в кровь губы мелко дрожали, а зрачки сузились до размера булавочной головки. Чонгук рванул к нему, падая на колени рядом. Он знал этот взгляд. Видел его сотни раз в детстве, когда отец возвращался домой в неадеквате, ловя несуществующих чертей по углам. Эта картинка из прошлого на мгновение вспыхнула перед глазами, обжигая яростью и бессилием. — Ким! Тэхен, смотри на меня! — Чонгук схватил друга за плечи и сильно встряхнул. Тот лишь что-то нечленораздельно выл под нос, раскачиваясь еще интенсивнее. — Слышишь меня, уебок?! Ты че вкинул, а? Говори! Чонгук начал бить его по щекам — сначала хлестко, потом сильнее, пытаясь пробить ту невидимую стену, в которую Тэхен сам себя замуровал. — Очнись, сука! Не смей отключаться! — кричал Чон, но парень был в полной прострации. Его взгляд блуждал по потолку, пальцы судорожно впивались в собственные предплечья, раздирая кожу до красных полос. Юна стояла, прижав ладони к губам. Сердце колотилось в самом горле. Она видела, как Чонгука трясет от ярости и страха, как он орет на друга, почти срывая голос. Она понимала, что тот на панике и на эмоциях, но он мог сделать только хуже. Это было слишком страшно, слишком реально. Сделав шаг вперед, она осторожно коснулась плеча парня, а затем перехватила его руку, занесенную для очередного удара. — Чонгук, не кричи на него… пожалуйста… — прошептала она, и голос ее дрогнул. — Ему и так плохо. Чон резко вырвал руку, оборачиваясь к ней. Глаза его полыхали бешенством. — Юн, уйди в тачку, а! — рявкнул он так, что она невольно вздрогнула и отступила на шаг. Увидев испуг в ее глазах, Чонгук на секунду замер. Он тяжело вздохнул, прикрывая веки и пытаясь подавить нахлынувшую агрессию. Поднявшись с корточек, он подошел к ней вплотную. Его пальцы, испачканные в грязи и поту Тэхена, нежно коснулись ее щеки. — Прости, — тихо выдохнул он, обжигая дыханием. — Зай, иди в машину, пожалуйста. Нехуй тебе видеть это дерьмо. Юна посмотрела на него, широко распахнув глаза. Она чувствовала, как его рука мелко подрагивает на ее лице. Накрыв его ладонь своей, она покачала головой. — Нет, я останусь. Давай я помогу, я… я могу что-то сделать… — начала она быстро шептать. Взгляд Чонгука мгновенно ожесточился. — Блять, нет, Юн. Иди. В. Машину, — отчеканил он, выделяя каждое слово. В его голосе больше не было нежности — только жесткий приказ, не терпящий возражений. Юна закусила губу, но не сдвинулась с места, упрямо глядя ему в глаза. Чонгук еще несколько секунд сверлил ее взглядом, потом коротко и зло махнул головой, мол, «черт с тобой», и снова бросился к Тэхену. Лучше тому не становилось: парень начал заваливаться на бок, издавая тихие хрипы. — Давай я вызову скорую, м? — голос Юны сорвался на вскрик. — Ему же плохо, Чонгук! Чон резко обернулся, вскидывая руку. — Какую, нахуй, скорую, Юна?! Ты че, вообще не вдупляешь? — он зло сплюнул на пол. — Его щас примут, и повезут не в больничку откапывать, а прямиком в тюряжку. А меня следом паровозиком. У него батя — мент, ты забыла? Если старик узнает, что его сынок опять по вене пустил или че он там сожрал — нам обоим пиздец. Никаких врачей. Сами справимся. Он начал действовать быстро и грубо. Схватил Тэхена за шиворот, стаскивая с него куртку. Пальцы путались в пуговицах кофты, и Чонгук, не выдержав, просто рванул ткань. Футболка под ней пошла по швам, обнажая худое тело Тэхена, покрытое липким потом. — Надо температуру сбить, — бросил Чонгук через плечо. — Принеси воды! Холодной! — крикнула Юна, приходя в себя. — Нужно сделать компресс, быстрее! Чонгук кивнул и метнулся к двери. В соседнем Чиминовском гараже, за кучей покрышек был старый умывальник. Именно туда он и направился. Юна тут же опустилась на колени рядом с Тэхеном. Она взяла его за ледяную, влажную ладонь. — Тэхен, Тэ, слышишь? Не закрывай глаза, смотри на меня, — она пыталась говорить спокойно, хотя внутри все сжималось от паники. — Дыши, пожалуйста, просто дыши. Ей было до ужаса страшно. Она понимала, что без профессиональной помощи он может просто не выжить. Как только шаги Чонгука затихли в глубине помещения, Юна дрожащими руками достала телефон. Она знала только одного человека, который мог помочь и не сдать их. У Хосока была старшая сестра, работавшая в реанимации, и она была их единственным шансом. Она набрала номер, отвернувшись от входа. — Алло, Хосок? — она чуть не расплакалась, услышав его голос. — Пожалуйста, выслушай… Я на плитах, Тэхену очень плохо. У него… кажется, передоз. Я не знаю… Пожалуйста, приедь, возьми сестру, Чонгук не дает вызвать скорую, он боится… Хосок, умоляю, только никому больше! — Юна, ты с ума сошла?! — голос Хосока в трубке был полон ярости и тревоги. — Господи, Ким… Ладно, жди. Я постараюсь… Юна сбросила вызов как раз в тот момент, когда показался Чонгук с ведром воды и какой-то серой тряпкой. Он быстро смочил ее и прижал к лицу и груди друга. — Помоги повернуть его на бок, — скомандовал он. Они вдвоем уложили бьющегося в легких конвульсиях Тэхена. Чонгук не отходил от него, постоянно протирая лицо водой и что-то тихо, сквозь зубы, нашептывая — то ли ругательства, то ли молитвы. Юна стояла чуть поодаль, нервно кусая губы и вслушиваясь в звуки снаружи. И тут до ее слуха донесся гул мотора. Машина приближалась быстро, шины зашуршали по гравию совсем рядом. Чонгук тут же встрепенулся. Он подскочил с места, словно натянутая струна, и метнулся к двери. — Твою мать… — прошептал он, вжимаясь в стену у входа. Лицо его исказилось от напряжения. Он был зол и напуган одновременно. В голове сразу закрутились худшие сценарии: отец Кима с ОМОНом, соседи или кто-то еще хуже. Никто не должен был видеть их здесь в таком состоянии. — Тихо, — шикнул он Юне, хотя та и так не смела пошевелиться. Чон осторожно прильнул к щели в дверях, выглядывая наружу. Его плечи напряглись, а челюсти сжались так, что заходили желваки. Увидев незнакомую машину, из которой выскочил дружок Юны, Чонгук резко обернулся к ней. Его взгляд был тяжелым, обвиняющим. — Какого хуя он здесь забыл?! — прошипел он, делая шаг в ее сторону. Девушка почувствовала, как внутри все обрывается. Гнев Чонгука был почти осязаемым — он заполнял собой все пространство гаража, вытесняя остатки кислорода. Она боязливо сощурилась, словно ожидая удара, и невольно втянула голову в плечи, но голос ее, хоть и дрожащий, прозвучал отчаянно-решительно: — Это... я попросила, — выдохнула она, не поднимая глаз. — Прости, я не могла иначе, он бы просто... он бы умер, Чонгук... Чон замер на мгновение, а затем сделал резкий, пугающий шаг к ней. Он склонился над девушкой, едва не касаясь своим лицом ее, и его глаза, казалось, превратились в две черные дыры, полные ярости. — Че ты сделала? — нервно, почти шепотом переспросил он, и этот шепот был громче любого крика. — Ты башкой вообще думаешь, Юна?! Я те че сказал?! Он сорвался на ор, размахивая руками и едва не задевая полки с инструментами и каким-то барахлом на стене. — Я русским языком просил — никто не должен об этой хуйне знать! Вообще никто! Ты хоть понимаешь, что щас будет? Если это всплывет, пиздец всем: и ему, и мне, и тебе заодно! Ты нахуя самодеятельность устроила, дура?! В этот момент тяжелая железная дверь гаража с грохотом распахнулась, ударившись о бетонную стену так, что с потолка посыпалась пыль. Чонгука едва не сбило с ног, он злостно обернулся, уже готовый броситься на вошедшего, но застыл. В проеме стоял Хосок, а рядом с ним — Енхи. Чон видела ее пару раз в больнице, когда та заступала на смену: высокая, строгая, с вечно собранными в тугой узел волосами. В руках она сжимала потрепанный оранжевый чемоданчик с медикаментами. Чонгук мгновенно перегородил им путь, выпятив грудь. — Валите отсюда, — грубо бросил он, голос его так и сквозил ненавистью. — Нам не нужна помощь. Юна преувеличила, мы сами справляемся. Но Енхи даже не посмотрела на него. Ее взгляд уже был прикован к Тэхену, который зашелся в новом приступе хрипа. Она крепче сжала ручку чемодана. — Уйди с дороги, — твердо сказала она. Голос ее был спокойным, но в нем чувствовалась сталь профессионала. — И не ори. Хочешь, чтобы твой дружок прямо здесь отъехал? Она, не дожидаясь ответа, просто оттолкнула Чонгука плечом, проходя внутрь. На секунду ее взгляд встретился со взглядом Юны — в нем не было осуждения, только короткое, подбадривающее «молодец», после чего она бросилась к Киму. Хосок остался стоять у двери. Он опасливо оглядывался по сторонам, стараясь даже не смотреть в сторону подруги. Обида, ядовитая и жгучая, все еще клокотала в нем — он не хотел ее видеть, не хотел знать, во что она вляпалась из-за этого отморозка, но бросить человека в беде просто не мог. Это было выше его сил. Енхи действовала четко: она уже вскрывала ампулу, одновременно проверяя пульс Тэхена и светя ему в глаза маленьким фонариком. — Хосок, помоги перевернуть его, — скомандовала она, доставая шприц. Чонгук, как заведенный, ходил из стороны в сторону, то и дело шумно вздыхая. Его раздражало все: присутствие «чужаков», собственное бессилие, то, что Юна вообще находится здесь и видит это все. Он начал что-то ворчать себе под нос, пытаясь заглянуть через плечо Енхи. — Слышь, ты че ему колешь? А если хуже будет? Дай я сам-… — Выйди отсюда! — рявкнула Енхи, даже не оборачиваясь. — Мешаешь — дверь там. Не доводи до греха, Чонгук. Чонгук вспыхнул. Он со психом вылетел из гаража, едва не сорвав дверь с петель. Юна, бросив последний, полный боли взгляд на Хосока, который так и не поднял на нее головы, пошла за ним. Чон стоял у своей машины, вцепившись пальцами в собственные волосы и тяжело дыша. Когда Юна подошла ближе, он резко развернулся. — Ты нахуя это сделала? — начал он грубо, его голос вибрировал от злости. — Ты идиотка, Юн? Я те сто раз говорил — здесь никому нельзя доверять! Тем более этому обсосышу твоему. Ты понимаешь, что они нас теперь за яйца держат? Один звонок его папаше или кому угодно — и мы на дне! Юна, которая до этого момента только дрожала, вдруг почувствовала, как внутри закипает ответная ярость. — Не смей его так называть! — выкрикнула она, делая шаг вперед. — Он единственный, кто пришел на помощь, когда ты только и мог, что орать и бить Тэхена! Хосок — самый близкий человек в моей жизни, и я доверяю ему больше всех на свете! Он не скажет, Чонгук… Его это задело за живое. Лицо исказилось в злой усмешке, он вспыхнул, словно облитый ведром помоев. — Ах, он самый близкий? Заебись! — он фыркнул, сокращая расстояние между ними до минимума. — Может, вы и трахаетесь в перерывах между домашкой, а?! Нет, ну а хули нет-то?! Если он у тебя такой «самый-самый», блять! Че, Юн, невинную овечку из себя строишь, а сама с этим лохом за спиной кувыркаешься? Юна опешила. Слова Чонгука ударили сильнее, чем если бы он ее толкнул. Она застыла на месте, глядя на него широко распахнутыми глазами. Она знала, что он сложный, что он грубый, что их отношения — это прогулка по минному полю... но такая низость? Такая дешевая ревность в такой момент? Ее руки начали мелко подрагивать. По щекам, обжигая кожу, потекли горячие слезы обиды. Она смотрела на него, на этого парня, которого, кажется, успела полюбить, и не узнавала его. Чонгук тяжело дышал, его лицо было красным от агрессии, он ждал, что она начнет оправдываться или плакать еще сильнее. Но Юна сделала другое. Свист рассекаемого воздуха — и звонкая, наотмашь, пощечина припечаталась к его щеке. Звук удара был оглушительным в тишине «плит». На бледной коже Чонгука мгновенно проступил жгучий красный след от девичьей ладони. Чон встал столбом. Его голова дернулась в сторону от удара, и он замер, ошарашенно глядя перед собой. Он не ожидал. Никто никогда из женщин не смел поднимать на него руку, кроме матери. Юна не стала ждать его реакции. Она развернулась на пятках и пулей убежала обратно в гараж, скрываясь за тяжелой дверью. Чонгук остался стоять один. Жжение на щеке начало медленно стихать, сменяясь тупой, ноющей болью где-то в груди. Он смотрел на свои руки, потом на дверь гаража, и вдруг почувствовал, как его накрывает осознание собственной никчемности. — Блять... — прошептал он, зажмуриваясь до боли в глазах. — Какой же ты дебил. Просто конченый дебил.

***

Квартира Юнги встретила их тяжелой тишиной и запахом лекарств. Здесь всегда было тихо, но сейчас эта напряженная тишина казалась почти осязаемой, давящей на барабанные перепонки. Тэхена уложили в комнате Мина. Енхи закончила ставить капельницу, закрепив иглу на сгибе локтя. Она работала быстро и уверенно, не обращая внимания на тяжелые взгляды парней. Тэхен спал — его дыхание выровнялось, но лицо все еще оставалось бледным, с синеватым отливом. — Так, — Енхи выпрямилась, вытирая руки антисептиком. — Глюкоза и физраствор пошли. Сейчас его нужно просто вымыть изнутри от всей этой дряни. Постельный режим — строжайший. Если проснется и начнет метаться — держите. Давать пить как можно больше воды, когда придет в себя. Никакой еды пока, только дробное питье. Она повернулась к Юнги, который хмуро листал что-то в телефоне, сидя на краю кровати друга. — Юнги, следи за дыханием. Если начнет задыхаться или температура поднимется — звони мне сразу, плевать на время. Ему повезло, что сердце молодое, вывезло. Но если станет хуже, я сама его госпитализирую, и мне плевать, что вы там боитесь. Чонгук сидел в старом кресле в углу, откинувшись на спинку. Руки закинуты за голову, одна нога заброшена на другую. Его лицо было абсолютно непроницаемым, каменным, но внутри бушевал пожар. Злость на Тэхена смешивалась с глухим, давящим чувством вины перед Юной. Он до сих пор чувствовал на щеке жгучий след от ее ладони. Она ведь даже не обернулась. Просто ушла с этим ебаным Хосоком, лишь коротко бросив вопрос Енхи о том, будет ли Тэхен жить. Ушла, не оставив Чонгуку ни шанса на оправдание. Хотя какие тут оправдания? Он сам все разрушил своими словами. Обиделась… Конечно, блять, обиделась. Ты такую хуйню высрал, идиот. Енхи щелкнула замками оранжевого чемоданчика, отрезая комнату от резкого запаха спирта. Она быстро сложила стетоскоп, пустые ампулы и шприцы, после чего резким движением сорвала с вешалки свой кардиган. Как только она выпрямилась, Чонгук, до этого неподвижно сидевший в кресле, резко поднялся. В два шага он сократил расстояние, встав к ней вплотную и нависнув тяжелой, мрачной тенью. Его взгляд, подернутый опасным блеском, впился в лицо девушки. — Молчок, — начал он тихо, но в этом низком голосе отчетливо слышался скрежет металла. — Обо всем этом. Если хоть одна живая душа узнает… — Че сделаете? — Енхи хмыкнула, даже не вздрогнув. Она спокойно накинула кардиган на плечи и посмотрела ему прямо в глаза — смело, с вызовом. — Запинаете? Или лично придешь «пояснять»? Она усмехнулась, и эта усмешка была полна искренней усталости от его дешевых понтов. — Слушай, Чонгук. Я в ваши грязные игры не лезу, понял? Мне глубоко плевать на твои разборки и на то, чем вы тут за гаражами травитесь. Я приехала и помогла только ради Юны. И если я буду молчать, то только потому, что не хочу ни ей, ни себе лишних проблем. А что там с вами, дегенератами, будет дальше — меня вообще не касается. Она подхватила чемодан и, задев Чонгука плечом, вышла из квартиры, оставив после себя лишь легкий шлейф больничных антисептиков. Когда Енхи ушла, и в комнате остались только они втроем — двое живых и один в забытьи, — Чонгук не выдержал. Тишина стала слишком громкой. — Блять, Юнги, какого хера, а?.. — начал он тихо, голос прозвучал хрипло. — Как мы это проебали? Юнги поднял на него тяжелый взгляд, откладывая телефон. — Ты меня спрашиваешь? — он криво усмехнулся, но в глазах была только горечь. — Мы все хороши. Думали, он просто «на расслабоне», вечно веселый, вечно в своем мире. А он, оказывается, в этом мире уже давно на игле или на чем он там… Енхи сказала, это синтетика какая-то. — Откуда? — Чонгук подался вперед, упираясь локтями в колени. — У кого он мог брать? Мы же всех местных бегунков знаем. Никто бы не рискнул подгонять Киму дурь, зная, кто его батя. — В том-то и дело, — Юнги потер лицо ладонями. — Видимо, нашел кого-то нового. Или через сеть. Он в последнее время ныкался постоянно, телефон из рук не выпускал. Я думал — баба у него. А у него вот… новая «любовь». — Сука… — Чонгук ударил кулаком по подлокотнику. — Ты прикинь, если старик пронюхает? Он же его не в рехаб отправит, он его в колонию закроет, чтоб «человека сделать», а нас всех под статью пустит за соучастие или недоносительство. Ему погоны дороже сына. — Знаю, — кивнул Юнги. — Поэтому и молчим. Тэхена надо вытягивать втихую. Сейчас оклемается — будем колоть его на поставщика. Надо перекрыть этот кран, пока он окончательно не утонул. — Надо… — Чонгук тяжело вздохнул и поднялся. В голове до сих пор стоял образ Юны, уходящей в темноту под руку с Хосоком. Это заставило его противно сморщиться. — Ладно. Я погнал. Надо дела доделать, к Хану заскочить еще…  Он подошел к Юнги и крепко пожал ему руку. — Спасибо, что приютил его. Я бы мог к себе, но мамка… сам знаешь. Короче, я на связи. Если че — звякнешь. — Базар, — ответил Юнги, провожая его взглядом до двери. — Чон, — окликнул он его уже в коридоре. — С Юной… ты это, аккуратнее. Не болтни там лишнего. Чонгук ничего не ответил. Он просто вышел в прохладный ночной подъезд, чувствуя, как внутри все сжимается от осознания: Тэхена-то они, может, и спасут, а вот что делать со своей личной жизнью, он пока представлял слабо.

***

Чонгук ехал к Хану с тяжелой головой. Ночной поселок мелькал серыми пятнами за окном, а в ушах все еще звенел звук той самой пощечины. Он злился. Голова была забита. Ему нужно было найти Тэхенова поставщика. И ему очень нужно было найти способ извиниться перед Юной, хотя он и понятия не имел, с чего начать. Он припарковался на Хановской территории. Здесь всегда пахло резиной, новой кожей, и дымом сладких кальянов. Чонгук толкнул тяжелую дверь и зашел внутрь. Картина была привычная: в центре бокса, на кожаном диване, восседал Хан. На нем, абсолютно голая, сидела девица, ритмично покачивая бедрами и тряся грудью прямо перед лицом мужчины. Хан выглядел максимально довольным жизнью. Вот у кого вечно все заебись.  Чуть поодаль, на таком же диване, сидели парни, видимо, тоже шестерки, среди которых Чон заприметил Джуна. Они спокойно раскидывали карты, даже не ведя бровью на то, что в паре метров от них происходит порно-шоу в прямом эфире. Чонгук на мгновение задержал взгляд на обнаженном теле девушки — кожа вызывающе блестела в свете ламп, так и манила прикоснуться к себе. В голове тут же всплыл образ Юны, и Чон отогнал наваждение, нахмурившись. Интересно, малая бы заревновала? Он невольно ухмыльнулся, представляя ее злое, покрасневшее от обиды лицо и то, как бы она смешно морщила нос. Но тут же одернул себя. После того, что он ей наговорил, она, скорее всего, вообще не захочет его видеть. Остановившись у стола, Чонгук достал из кармана увесистую пачку купюр, перетянутую резинкой, и небрежно бросил ее перед Ханом. Тот даже не сразу отвлекся от своего занятия. Главный как раз нырнул лицом в пышную грудь девицы, издавая губами звук «брррр», будто играл с ребенком. — Ой, мои маленькие, сладенькие, вкусненькие... — бормотал он, причмокивая, пока девушка хихикала, растягивая губы в кошачьей улыбке, прогибаясь в спине. Чонгук закатил глаза и засунул руки в карманы, хмуро и брезгливо глядя на этот цирк. Джун на диване усмехнулся, заметив его кислую мину, и приподнялся, коротко кивнув и пожимая парню руку. Наконец, Хан соизволил поднять голову, не снимая рук с женских бедер. — О, здарова, малец! — хмыкнул он, блеснув глазами. — Бабло принес? Молодец. Ну, давай, че там на районе? Как работа продвигается? Кому сдали, кого прижали? Чонгук вкратце отчитался: точки работают, товар расходится быстро, проблем с возвратами нет. Пока он говорил, Хан ловко выудил из пачки несколько крупных купюр и, не глядя, кинул их на стол перед Чоном. — Аванс, — спокойно выдал босс. — Сработал хорошо, малец. Даже план перевыполнил. Ценный ты сотрудник, не то что некоторые, — Хан кивнул в сторону Джуна. — Слышите, придурки, берите пример с молодежи. Пацаны делают вещи, пока вы там в дурака режетесь. Чонгук хмыкнул, быстро пересчитал деньги и убрал их в задний карман джинсов. Но уходить не спешил. Помявшись секунду, он решился: — Слышь, Хан... Тут брат мой... Короче, чуть не отъехал сегодня. Где берет — хуй знает, молчит как партизан. Он внимательно посмотрел на Хана, надеясь выцепить хоть какую-то информацию. Мужик приподнял бровь, продолжая поглаживать девицу, которая теперь вовсю стреляла глазками в сторону Чонгука, соблазнительно улыбаясь. Тот, в свою очередь, даже не смотрел на нее.  — Обосранный, что ли? — как о чем-то само собой разумеющемся спросил Хан. Чонгук нахмурился. — Да по нему сразу видно, что чето употребляет пацан, — он хохотнул. — Я-то думал, ты в курсе. Ладно, малец, я лично не впрягаюсь в такие мелочи, но инфу пробью. Джуна запрягу, пусть пошерстит по бегункам, узнает, кто мальчику отраву толкает. — Понял. Спасибо, — коротко бросил Чон. Он протянул руку для рукопожатия. Хан сжал его ладонь неожиданно крепко, почти до хруста, и осклалился в своей фирменной манере. — Будешь так дальше работать — я в долгу не останусь. Я хороших людей ценю, малец. Так что давай, так держать, понял? Хан снова переключил все внимание на женское обнаженное тело, впиваясь зубами в хрупкое плечо, а Чонгук поспешил выйти вон. Оказавшись на улице, он раздраженно фыркнул и первым же делом с силой вытер правую ладонь о штанину. Его передернуло от брезгливости. Сука, мало ли, в какую пизду он лез этими пальцами...

***

Юна сидела на кровати, обхватив себя руками, словно пытаясь собраться по кусочкам дрожащее тело. Лицо горело, тушь давно размазалась по щекам серыми разводами, а в груди клокотала такая смесь обиды и злости, что дышать было больно. Она невольно поймала свое отражение в зеркале и вздрогнула от осознания того, что слишком привыкла видеть себя такой. Заплаканной, грязной, никчемной. Как он мог? Как у него вообще язык повернулся такое сказать? Они были вместе официально всего один день. Один чертов день — и уже такой скандал, такая грязь. Что же будет через неделю? Через месяц? А будет ли этот месяц? Рядом, на старом офисном стуле, сидел Хосок. Стул тихо поскрипывал, когда парень легонько покачивался из стороны в сторону, вцепившись пальцами в подлокотники. Он смотрел на подругу с такой бесконечной жалостью, что его собственная обида на нее — за ложь, за этот тайный роман с бандитом — испарилась, оставив лишь желание защитить. — Вообще не удивительно, что этот Чонгук довел тебя до такого состояния, — тихо пробормотал Хосок. В его голосе прорезалось такое ядовитое презрение, что Юне на секунду стало не по себе. — От таких, как он, ничего другого ждать и не стоит. Юна тут же вскинулась, вытирая слезы кулаком. Инстинкт «защиты своего» сработал быстрее здравого смысла. — Хоби, нет! Ты не понимаешь, он... он просто сорвался! — заговорила она взахлеб, глотая воздух. — Представь, что он чувствует! Тэхен ему как брат, он вырос в этом ужасе... Ему было безумно страшно, понимаешь? Он просто в этом сумасшедшем порыве, от шока, выпалил эти слова. Он же не думал! Он просто... он не умеет по-другому справляться со стрессом. Наверное…  Хосок перестал качаться и посмотрел ей прямо в глаза. — Сама-то в это веришь? — сухо спросил он. Юна открыла рот, чтобы что-то возразить, но слова застряли в горле. Она посмотрела на свои дрожащие руки и вдруг ее прорвало. Она завыла — громко, отчаянно, как раненый зверек. Хосок вскочил со стула, испуганно подлетел к ней и крепко обнял, прижимая к себе. — Ну все, все, Юн-и... Тише. Все в порядке. Просто нужно время. Поговорите потом, когда остынете, — шептал он, гладя ее по голове, только вот сам не был уверен в своих словах. Юна вцепилась в его футболку, пропитывая ткань горячими слезами. Хосок чувствовал, как сильно она прижимается к нему, и сердце его болезненно сжалось. У нее ведь никогда не было серьезных отношений. Она была чистой, наивной девчонкой, которая прыгнула в омут с головой, не зная, что на дне острые камни. Или знала, но все равно прыгнула. Почувствовав, как сильно она к нему льнет, Хосок нервно хихикнул, пытаясь разрядить обстановку, и чуть отстранил ее за плечи. — Ну все, прекращай! А то сейчас твой недалекий выпрыгнет откуда-нибудь из шкафа и придушит меня. Юна отлипла от его плеча, шмыгнула носом и, вопреки слезам, слабо улыбнулась, хоть брови все еще были хмуро сведены к переносице. — Да я сама его придушу... — выдала она севшим голосом. Хосок снова отсел, но уже на край кровати, не сводя с нее внимательного взгляда. Он невольно засмотрелся на ее растрепанные, запутанные волнистые локоны, на блестящие от влаги глаза и припухшие от укусов губы. Она выглядела разбитой, но в то же время какой-то... живой. Родной. — Расскажи, — вдруг попросил он. — Как так вышло-то вообще? Почему он? Юна отвела взгляд в окно, на темные силуэты деревьев. — Не знаю... Оно как-то само. Просто искра какая-то пролетела, и все. Знаешь, когда он рядом, в животе те самые дурацкие бабочки, о которых в книжках пишут. От одного его взгляда, от того, как он пахнет... у меня ноги подкашиваются. Это же определенно что-то значит? Не может же все это быть просто так, если мне от него сносит крышу? Хосок слушал ее монолог, и внутри у него что-то неприятно горело. Это не была просто обида. Это была острая, колючая боль. Страх за подругу? Наверное. Или осознание того, что он сам никогда не вызывал в ней таких эмоций, хотя был рядом всю осознанную жизнь. «Такая наивная, — думал он, глядя на ее профиль. — Влюбленная в последнего идиота, который при первой же возможности смешал ее с грязью». Они просидели так еще долго, обсуждая какие-то отдаленные темы — учебу, общих знакомых, музыку. Хосок из кожи вон лез, чтобы отвлечь ее, заставить забыть о том кошмаре, что произошел в гараже. Юна начала понемногу успокаиваться, ее дыхание выровнялось. И тут тишину комнаты прорезала резкая вибрация. Телефон на тумбочке подпрыгнул, подсветив экран. Юна медленно протянула руку и взяла мобильный. Одно новое сообщение. Чон Чонгук: Посмотри в окно. Юна вся напряглась, вчитываясь в три коротких слова на экране. Внутри все бурлило: обида еще не остыла, жгучие слезы щипали глаза, и разум твердил, что нужно просто швырнуть телефон в стену и игнорировать этого придурка. Но тело, совершенно не слушаясь хозяйку, само подбросило ее с кровати. Она не хотела его видеть. Она ненавидела его за те грязные слова... Но в то же время что-то невидимое, болезненное и тягучее тянуло ее к окну. Такое идиотское, нелогичное чувство к человеку, который только что разбил ей сердце. На улице уже заметно стемнело, сумерки окутали двор сизым туманом. Юна осторожно выглянула в окно. Прямо под ее балконом, у самого подъезда, стоял Чонгук. Поза была нарочито расслабленной: одну руку он засунул в карман широких штанов, а во второй сжимал небольшой, но пышный букетик свежих цветов. Юна тут же зацепилась за них взглядом, на секунду забыв, как дышать. Но потом ее взор опустился ниже. На асфальте, прямо у его ног, жирными, кривыми белыми буквами было выведено: «ЗАЙ, ПРОСТИ ДУРАКА, ПОЖАЛУЙСТО». Юна нахмурилась, вчитываясь в корявые буквы. Затем приподняла бровь и перевела свой заплаканный, опухший взгляд на Чонгука. Тот, заметив движение в окне, задрал голову и коротко крикнул: — Выйдешь? Юна подалась чуть вперед, и глупая, предательская улыбка самовольно расползлась по ее лицу, как бы она ни пыталась сжать губы в тонкую линию и спрятать ее. — Ты с ошибкой написал, дурак! — крикнула она в ответ, и голос ее слегка сорвался. Чонгук резко опустил взгляд на свое «творение». Заметив тупую ошибку в последнем слове, он досадливо вздохнул, зажмурился и едва слышно выругался себе под нос: — Сука, дебил... Юну это неожиданно рассмешило. Гнев начал медленно оседать, оставляя после себя лишь усталость и нежность. Она захлопнула окно и, не говоря ни слова застывшему в углу Хосоку, рванула в коридор. Тот проводил ее тяжелым взглядом — он и сам все услышал. Она накинула на плечи огромную ветровку отца, влезла в какие-то старые резиновые тапки на босую ногу и вылетела в подъезд. Юна бежала вниз, перепрыгивая через ступеньку, рискуя зацепиться и кувыркнуться, разбивая нос, но ей было плевать. Плевать, что она выглядит как зареванная курица, что тушь размазалась по лицу, а укладка превратилась в воронье гнездо. Она толкнула тяжелую дверь и выскочила на улицу. Чонгук уже ждал. Как только она оказалась в зоне досягаемости, он тут же притянул ее к себе. Обнимал осторожно, будто пробуя на вкус ее прощение, аккуратно опустив ладони на талию. Юна тут же вцепилась пальцами в его расстегнутую кофту, пряча смущенную улыбку за растрепанными волосами. Чонгук хмуро рассматривал ее лицо в свете тусклого фонаря. Опухшие глаза, черные разводы туши, искусанные в кровь губы... Внутри него снова кольнула острая игла вины. Ты уверен, что ей с тобой хорошо, Чон? Пока он погрузился в свои мрачные мысли, Юна перестала прятаться. Она уткнулась лбом в его грудь, жадно вдыхая родной аромат. …Ладно. Это просто издержки отношений. Он зарылся носом в ее макушку, втягивая сладкий фруктовый запах шампуня, и на мгновение прикрыл глаза. — Из-за меня, — хмыкнул он хрипло. Это не был вопрос. Утверждение. — А из-за кого еще... — приглушенно ответила Юна. Обида все еще просачивалась в ее голосе. Она ждала. Не текста в телефоне, не краски на асфальте, которой был исписан каждый второй двор поселка — хотя это ее впечатлило до глубины души. В этих дворовых надписях всегда было что-то честное, какая-то особая романтика: личное, но выставленное на всеобщее обозрение. И каждая фраза содержала в себе свой особый смысл, свою боль, свои эмоции, свои чувства. Теперь такая надпись была и у нее. Корявая, с ошибкой, сделанная на скорую руку... но от нее сердце билось в два раза быстрее. — Прости, — прошептал он ей в волосы. — Я еблан. Просто конченый идиот, самый натуральный... Он приподнял ее голову за подбородок, заставляя посмотреть на себя. — Клянусь, если я еще раз увижу твои слезы, я сам себе колени прострелю. Юна слабо хихикнула, шмыгнув носом. — Не надо... — прошептала она. — Можешь просто ударить. — Ударишь ты, — с усмешкой ответил Чонгук, почти касаясь ее губ своими. — Сегодня мне нормуль так прилетело. — Это я еще не старалась, — ухмыльнулась Юна, довольно прищурившись. Она медленно провела ладонью по его щеке, там, где остался след от ее пощечины. Приподнявшись на цыпочки, она почти невесомо коснулась этого места губами. Поцеловала один раз, затем еще раз, и еще... пока не почувствовала, как мужские руки прижимают ее к себе ближе, еще крепче. — Ммм, такие «пощечины» мне нравятся больше, — довольно промурчал Чонгук. Юна хмыкнула, с улыбкой закатив глаза, но тут же посерьезнела. — Как Тэхен? — тихо спросила она. — Живой, — буркнул Чонгук. Его лицо мгновенно стало жестким. Тема друга все еще была открытой раной. — Забудь про это, зай. Вообще не надо было тебе это видеть. Сам, сука, виноват, что потащил туда... Юна рвано вздохнула. Она понимала, что это та жизнь, в которой варится Чонгук. И она знала о ней лишь верхушку айсберга.  Внезапно холодный страх сжал горло. — Чонгук, а ты... — она замялась, не зная, как спросить, и заранее боясь правды. В которой, скорее всего, он не признается. — Ну... ты тоже...? Чонгук понял все без слов. Он долго смотрел ей в глаза, видя в них эту детскую надежду на то, что он «другой». Внутри него все разрывалось на части. Потому что он знал — он в этом дерьме по самые уши, и все не так, как она хочет. И как хочет он сам. Чон не стал отвечать. Вместо этого он просто притянул ее за затылок к себе и впился в девичьи губы резким, тяжелым поцелуем. Юна издала тихий, разочарованный вздох, который он тут же поймал своим ртом. Ответ был ясен и без слов. Отстранившись всего на миллиметр, Чонгук вспомнил про цветы. Он сунул ей в руки букет, пытаясь переключить ее фокус на что-то более приятное, чем его дерьмовая реальность. — Не знаю, че ты там любишь... Все телки по розам текут обычно, но тебе, как по мне, что-то такое больше идет…  Он говорил это, а уши его предательски розовели от смущения. Юна опустила взгляд на белые садовые ромашки и нежные лилии. Она сощурилась, узнавая знакомые цветы. — Ты что... с клумбы Боксун их сорвал? — она прыснула, узнав цветы старушки из соседнего дома, которыми та так гордилась. Юна любовались ими каждый раз, проходя мимо. Чонгук сначала хотел соврать, но, встретив ее проницательный взгляд, только дернул плечом. — А хули ей? У нее там целый гектар этих сорняков, еще посадит, — фыркнул он. — Зато ты теперь довольная. Ей на том свете зачтется за доброе дело. — Я все равно еще зла на тебя, — Юна только покачала головой, широко улыбаясь. Она приняла букет и сама потянулась к нему, целуя уже по-настоящему — глубоко, сладко, до дрожи в коленях. Чонгук почти заскулил от ее напора, сминая хрупкое женское тело в своих объятиях. В какой-то момент он на секунду открыл глаза. Его взгляд сам собой метнулся вверх, к окну Юны. Там, за стеклом, стоял Хосок. Его лицо было бледным и хмурым, а взгляд — полным такой нескрываемой злости и непонимания, что Чонгук невольно оскалился. Он не стал отстраняться. Наоборот, он прижал Юну к себе еще наглее, демонстративно вплетая пальцы в ее волосы, не сводя глаз с парня наверху.  А еще, Чонгук клянется матерью, он увидел в пацанских глазах ревность.  Ебучий ботаник.