Ледяная Роза

Горы начались незаметно. Сначала лес начал постепенно редеть. Деревья расступились, обнажая каменистую землю, покрытую жёстким мхом и колючим вереском. Тропа, которую Сонхва выбрал интуитивно, петляла между валунами, поросшими лишайником, и с каждым шагом поднималась всё круче. Воздух стал абсолютно другим — тоньше, холоднее, с привкусом далёкого снега и вьюги. Сонхва шёл впереди, держа Хонджуна за руку. Их пальцы переплелись крепко. То была не нежность — то была острая необходимость. Каждый камень, каждый выступ, каждая трещина в тропе могла стать ловушкой для ослепшего рыцаря. — Сделай три шага вперёд… Далее будет уступ, невысокий, по колено… — говорил Сонхва ровно, стараясь, чтобы голос звучал спокойнее, стараясь скрыть тревогу. Хонджун молча повиновался инструкциям Сонхва. Его тело двигалось с поразительной точностью — он слушал не только слова Сонхва, но и звуки, которые его окружали. Хруст гравия, по которому они ступали, подсказывал ему о характере поверхности, эхо шагов — о ширине тропы, а ветер — о близости обрыва или оврага. Он был слеп, но не беспомощен, и Сонхва ловил себя на мысли, что порой Хонджун замечал какую-либо опасность раньше него. — Слева обрыв, — сказал Хонджун, когда они вышли на открытый участок. Сонхва посмотрел влево. И действительно — склон обрывался вниз, в ущелье, затянутое белёсым туманом. Дна его совершенно не было видно. — Откуда ты знаешь это? — Ветер. Он тянется оттуда, снизу вверх и поднимается из его глубины. А камешки, которые ты невольно задеваешь ногой — они катятся и не останавливаются, и звука удара от них и не слышно… — Ты прав. Прижмись ко мне, тропа здесь узковатая, однако… — они шли бок о бок, прижавшись друг к другу плечами. Сонхва цеплялся за стену горы свободной рукой, опираясь, а Хонджун вёл ладонью по поверхности кончиками пальцев. Молчание давило. Не враждебное, но тяжёлое, как груз, который они оба несли. Сонхва думал о времени, которое ему осталось. Он не знал точно, что может обрушиться на их пути и помешать прийти раньше, и эта неопределённость была хуже любого приговора. Он чувствовал проклятие внутри себя — не как боль, а как присутствие. Тёплое, тяжёлое, свернувшееся клубком где-то между сердцем и позвоночником. Оно дышало. Оно ждало. К полудню они добрались до первого перевала. Тропа вывела их на плоскую площадку — естественную террасу, откуда открывался вид на долину позади и на горную цепь впереди. Туманные горы полностью оправдывали своё название: их вершины были закутаны в плотные белые облака, которые медленно клубились и перетекали из ущелья в ущелье, словно живые. Горы уходили вперёд, одна за другой, каждая выше предыдущей, и где-то там, за ними, лежал Город Забытых Слёз. — Опиши мне местность, — попросил Хонджун, садясь на камень. Его голос был ровным, но Сонхва заметил, как он потирает колено. Подъём давался рыцарю тяжелее, чем он показывал внешне. — Горы, — сказал Сонхва, садясь рядом. — Много гор. Они… Серые, с голубым отливом ближе к вершинам. Облака сидят на них, как шапки. Внизу — ущелья, глубокие, с туманом. Тропа идёт вдоль хребта, потом… — он прищурился, приглядываясь. — …Потом спускается в долину между двумя вершинами. Там, кажется, есть ручей… — Вода — это хорошо. Нам нужно набрать фляги. — произнёс Хонджун. Сонхва достал из своей сумочки остатки хлеба для перекуса и разломил пополам, после чего протянул кусок Хонджуну, направив его руку. Они ели молча, слушая ветер. Здесь, на высоте, он звучал иначе — не шелестел, а гудел и завывал, низко и протяжно. — Сонхва… — тихо позвал Хонджун. — М? — вопросительно протянул Сонхва. Хонджун жевал медленно, повернув лицо в сторону ветра. Повязка на его глазах потемнела от пота и пыли. — Как ты себя чувствуешь? Скажи мне честно… Сонхва замер с куском хлеба у губ. Конечно, сейчас он мог соврать, мог сказать «нормально», «хорошо», «я справляюсь», но Хонджун заслуживал правды. Особенно теперь, в такой момент… — Оно… Шевелится…— сказал Сонхва тихо. — Как будто змея свернулась в клубок под рёбрами. Пока всё тихо, но я чувствую, что она… Растёт. С каждым часом она становится немного больше… Хонджун не вздрогнул и не отодвинулся, а лишь кивнул. — Тебе больно?.. — Нет, не больно. Скорее… Просто тесно. Как будто моё тело становится слишком маленьким для того, что у меня внутри… Хонджун протянул руку, нащупал плечо Сонхва и сжал. — Мы успеем… — Ты не можешь этого знать… — попытался возразить Сонхва. — Могу. Потому что я решил, что мы успеем… И я никогда не менял решений с тех пор, как поклялся стать рыцарем… Сонхва слабо усмехнулся в ответ. Порой упрямство Хонджуна было одновременно и раздражающим и спасительным. Они двинулись дальше. Спуск в долину оказался гораздо труднее подъёма. Тропа превратилась в россыпь камней, скользких от влаги. Сонхва шёл первым, проверяя каждый шаг, и подавал команды: — Камень шатается. Обойди справа. Здесь мокро. Здесь… Стой! Хонджун замер. Его нога сейчас висела над пустотой — кусок тропы обвалился, оставив провал шириной в два шага. Внизу шумел ручей, далеко, очень далеко. — Нужно будет прыгнуть, — сказал Сонхва, оценивая расстояние. — Два шага… Для тебя это пустяк. Но… — …Но я не вижу, куда прыгать, — закончил Хонджун фразу Сонхва спокойно. — Встань на ту сторону и говори со мной… Я прыгну на твой голос… Сонхва без труда перебрался через провал, цепляясь за камни. Он встал на краю, упёрся ногами в надёжный выступ и протянул руки вперёд. — Я здесь, прямо перед тобой, два шага… Прыгай. Хонджун не медлил. Он оттолкнулся — сильно, точно, как на тренировках — и перелетел через пустоту. Его ноги ударились о камень, он пошатнулся, но Сонхва подхватил его, удерживая от падения. Мгновения они стояли так — Сонхва вцепившись в Хонджуна, а Хонджун навалившись на него всем весом. Оба тяжело дышали. — Спасибо, — выдохнул Хонджун. — Не за что… Ты тяжёлый! — легонько возмутился Сонхва. Хонджун фыркнул, и это был почти смешок. Первый за все эти дни. К вечеру они спустились в долину. Ручей оказался шире, чем казалось сверху — настоящая горная речка, быстрая и ледяная. Сонхва набрал воды, напился сам, и помог напиться Хонджуну. Вода была такой холодной, что зубы заболели, но после долгого перехода она казалась вкуснее всего. — Нам нужно остановиться, — сказал Сонхва, глядя на Хонджуна. Рыцарь не жаловался, но его шаги стали короче, а дыхание — тяжелее. Повязка сбилась, обнажив край раны — красный и воспалённый. — Мне нужно сменить тебе повязку. А ещё ты должен хорошенько поесть… — Мы не можем терять время… — произнёс Хонджун. — Если ты упадёшь от истощения, мы потеряем ещё больше! — возмутился Сонхва. Хонджун открыл было рот, чтобы возразить, но промолчал. Он знал, что Сонхва прав. Они устроились под нависающим камнем, который давал укрытие от ветра. Сонхва развёл маленький костёр — но не для тепла, а для света. Ему нужно было видеть рану. Он снял повязку осторожно, слой за слоем. Хонджун сидел терпеливо и неподвижно, только челюсть напряглась, когда последний слой ткани отклеился от кожи. Рана выглядела лучше, чем Сонхва ожидал, — края затянулись, кровотечение остановилось. Но глаза… Глаза были мертвы. Белки помутнели, а зрачки не реагировали на свет костра. Сонхва отвёл взгляд и к его горлу подступил комок. Он молча приготовил свежую припарку и наложил новую повязку. Хонджун не произнёс ни слова, только поблагодарил Сонхва коротким кивком. Потом они поели. Последние сухари, немного вяленого мяса, которые Сонхва успел положить в сумочку, пока собирался. Еды оставалось на день, может полтора, и она катастрофически заканчивалась. — Завтра будет тяжелее, — сказал Сонхва тихо, глядя на горы впереди. В темноте они казались чёрными стенами, подпирающими небо. — Тропа идёт через перевал, очень высоко. Ещё и будет холодно… — Я выдержу… — Знаю. Но мне нужно, чтобы ты говорил мне, если тебе станет плохо, а не молчал, как сегодня. Я видел, что ты хромаешь! — тихо ворчал Сонхва. Хонджун повернул голову в его сторону. Даже без глаз и зрения его взгляд казался пронзительным. — А ты скажешь мне, если оно начнёт… просыпаться? Сонхва сглотнул. — Скажу… — Обещай мне… — Обещаю… Тишина. Костёр потрескивал, бросая яркие блики на камни, а где-то далеко внизу шумел ручей. — Сонхва… — Да? — Спасибо… Спасибо за то, что не бросил… Сонхва посмотрел на своего друга. На его забинтованные глаза, на уставшее лицо. «Нет, это я должен благодарить его… За то, что он сейчас здесь. За то, что не убежал от меня, когда увидел монстра во мне… За то, что прыгнул через пропасть, доверившись моему голосу…» Но он не сказал этого вслух. Вместо этого он подвинулся ближе к Хонджуну так, что их плечи соприкоснулись. — Спи, — сказал он тихо. — Я покараулю. Если что-то начнётся… Я разбужу тебя… Хонджун кивнул. Он лёг на бок, подложив руку под голову, и через несколько минут его дыхание стало ровным. А Сонхва сидел, глядя в огонь. Внутри, под его рёбрами, что-то шевельнулось — тепло, тяжесть, предвкушение. Он положил ладонь на грудь и прошептал: — Тихо… Не сейчас… И проклятие послушалось его. На этот раз — послушалось. Ночь была длинной. Горы молчали. И где-то далеко на востоке, за облаками и камнем, ждал город, на который была вся надежда. Сонхва не спал. Он сидел, привалившись спиной к камню, и смотрел, как угли догорающего костра медленно теряют цвет. Огонь постепенно превращался в пепел. Хонджун дышал ровно, его плечо касалось бедра Сонхва, и это прикосновение было единственным, что удерживало травника от того, чтобы провалиться в собственные мысли окончательно. Где-то после полуночи — он определял время по положению звёзд, видимых между облаками — проклятие решило снова напомнить о себе, но не сильно, не как в ту первую ночь. То было теперь лёгкое движение под кожей, от запястья к локтю. Сонхва опустил взгляд и увидел, как на тыльной стороне ладони проступили три чешуйки — плоские, чёрные, поблёскивающие в свете умирающих углей. Они появились и замерли, не расползаясь дальше. Сонхва не запаниковал, не отдёрнул руку. Он просто смотрел на них, как на что-то обыденное и неизбежное. «Ты привыкаешь», — подумал он, но от этой мысли стало ещё страшнее, чем от самих чешуек, которые появились на руках. К рассвету они исчезли, но Сонхва так и не уснул.

***

Утро второго дня встретило их холодом. Не лёгкой утренней прохладой, а настоящим, пробирающим до костей холодом. За ночь температура упала так резко, что трава у ручья покрылась инеем, а вода во флоте стала ещё холоднее. Сонхва разбудил Хонджуна, и тот сел, вздрогнув и обхватив себя руками. — Высоко забрались, — пробормотал рыцарь, и его дыхание вырвалось белым облачком. — Будет ещё выше… Они двинулись в путь без завтрака — есть было практически нечего. Сонхва оставил последний кусок вяленого мяса на потом, разделив между ними лишь горсть сушёных ягод, которые нашлись на дне сумочки. Вкус был кислым, не из приятных, но энергия от них пришла почти сразу. Тропа вела вверх. Теперь это был не пологий подъём, а настоящее восхождение. Камни под ногами стали крупнее, острее, и между ними зияли щели, заполненные мелким гравием, который осыпался при каждом шаге. Теперь Сонхва держал Хонджуна крепче — не за руку, а за предплечье, направляя всем телом. — Ступенька… Высокая… Подними ногу выше… Ещё… Вот так… Хонджун двигался медленнее, чем вчера. Холод сковывал суставы, да и отсутствие нормальной еды давало о себе знать. Но рыцарь не жаловался. Только дышал тяжелее и иногда замирал на секунду, переводя дух, прежде чем сделать следующий шаг. К середине дня они поднялись выше облаков. Это произошло совершенно внезапно. Они карабкались сквозь плотный туман — серый, мокрый, неприятно облепляющий лицо и одежду — и вдруг тропа сделала крутой поворот, и туман оборвался, словно занавес. Сонхва остановился, и его дыхание перехватило. Мир внизу исчез, под ними расстилалось бескрайнее море облаков — белое, ослепительное в утреннем солнце, волнистое, как настоящий океан. Из него, словно с острова, торчали вершины гор — тёмные, острые, припорошённые снегом. Небо над головой было такого глубокого синего цвета, какого Сонхва никогда не видел внизу, на земле. Как будто кто-то промыл его, убрав всю пыль и дымку. — Что такое? — спросил Хонджун, почувствовав, что его друг замер. — Что ты видишь? Сонхва открыл рот и несколько секунд не мог найти слов. — Мы… выше облаков, — наконец сказал он. — Они внизу… Белые, словно Пена на море… И солнце… Оно совсем близко… А горы торчат из этого моря, как… — он запнулся, подбирая сравнение, — как зубы дракона… Хонджун помолчал. Потом тихо сказал: — Мне бы так хотелось это увидеть… Его слова были простыми. В них не было ни тени упрёка и горечи. Это был росто факт. Но они ударили Сонхва сильнее пощёчины. Он стиснул зубы и отвернулся, чтобы Хонджун не услышал, как изменилось его дыхание. «Из-за меня. Из-за меня он не увидит этого никогда. Если мы не найдём…» — Идём, — произнёс Сонхва слегка хрипло. — Перевал близко… Они шли ещё два часа. Солнце, незаслонённое облаками, било в глаза и грело спину, но ветер на высоте был жестоким — он налетал порывами, был ледяной, режущий, и швырял в лицо мелкий снег. Сонхва прикрывал Хонджуна собой, и чувствовал, как тот дрожит — но вовсе от страха, а от холода и усталости. На перевале ветер стих. Это было очень странно — словно невидимая стена отсекла его. Они перешли через гребень хребта и оказались на другой стороне, где воздух был неподвижным, почти тёплым. Тропа начала спускаться, и впереди открывалась новая долина — широкая, тёмная, заросшая лесом, которого Сонхва не знал. Деревья были не такими, как в деревушке: чёрные стволы, гладкие, без коры. Листья — узкие, серебристые, будто вырезанные из металла. Они не шелестели на ветру, а звенели — тонко, мелодично, как далёкие колокольчики. Между деревьями стелился туман, но не белый, а голубоватый, светящийся изнутри. Это выглядело волшебно. — Здесь что-то не так, — сказал Хонджун, остановившись. — Воздух… Другой. Пахнет совершенно иначе. Как… Как мокрый металл… И старые камни… Сонхва кивнул, хотя и знал, что друг не мог этого видеть. — Лес… — сказал он. — Но не обычный: деревья чёрные, листья серебряные. А туман… светится… Хонджун нахмурился. — Мы на верном пути? Сонхва не знал. В свитке не было точной карты, не было никаких указателей. Только слова: «на востоке, за Туманными горами». Они перешли горы и впереди был восток. Значит, нужно было идти дальше. — Да, — сказал он, потому что другого ответа на данный вопрос не было. Спуск в долину занял остаток дня. Тропа здесь была гораздо ровнее, но чужеродность леса совершенно не давала расслабиться. Серебряные листья звенели над головой при каждом дуновении ветра, создавая мелодию, которая была бы красивой, если бы не казалась такой осознанной, как будто лес пел не для них, а о них. Сонхва заметил ещё одну странность: здесь не было ни одного живого существа. Ни птиц, ни зверей, ни насекомых. Ни единого живого звука, кроме их собственных шагов и звона серебристых листьев. И проклятие внутри него стало вести себя абсолютно иначе, Сонхва чувствовал это. Оно не шевелилось, не давило. Оно слушало. Как будто свернувшаяся под рёбрами Сонхва змея подняла голову и прислушивалась к чему-то, что слышала только она. Сонхва ощущал это как лёгкое давление в груди — не болезненное, но настойчивое, и будто направленное куда-то вперёд, на восток, глубже в долину. «Оно знает дорогу», — подумал он, и от этой мысли по его спине побежал озноб. Когда сумерки начали сгущаться, Сонхва и Хонджун остановились у корней огромного чёрного дерева. Ствол был таким широким, что несколько мужчин не смогли бы обхватить его. Между корнями образовалась естественная ниша — почти пещера, сухая и защищённая от ветра. Сонхва помог Хонджуну сесть, прислонив его спиной к корню, достал последний кусок мяса и разделил. Хонджун жевал молча, а Сонхва смотрел на него и думал о том, что ещё пару дней назад они были в деревушке, а сейчас они в лесу, которого нет ни на одной карте, без еды, без оружия, с единственной надеждой в виде Ледяной Розы в руках Хонджуна. — Сонхва, — голос рыцаря был тихим, осторожным. — Да?.. — У тебя дрожат руки, я это чувствую… Сонхва посмотрел вниз. Действительно — его пальцы подрагивали мелкой, непрекращающейся дрожью. Не от холода, не от страха, а от того, что жило внутри него. — Знаю, — ответил Сонхва. — Оно просыпается? Сонхва какое-то время помолчал, а потом ответил честно: — Оно не спит. Оно будто слушает этот лес… Как будто узнаёт его… Хонджун повернул голову так, словно мог посмотреть на своего друга сквозь повязку. — Это хорошо или плохо? — тихо спросил он. Но Сонхва было это неведомо. — Спи, — лишь сказал он вместо ответа. — Завтра нам нужно будет идти быстрее, и тебе нужны силы... Хонджун не стал спорить с Сонхва. Он лёг, свернувшись, и затих. Но Сонхва видел, что его кулаки были сжаты даже во сне. Ночь в чёрном лесу была совершенно не такой, как в горах. Здесь не было звёзд — кроны деревьев сплетались над головой так сильно, что закрывали небо. Голубоватый туман мерцал между стволами, и в его свете серебряные листья казались живыми и яркими. Тишина была абсолютной и давящей, словно толща воды. И в этой тишине Сонхва услышал тихий шепот. Но он был не в голове, а здесь, в лесу. Он шёл отовсюду — из тумана, из земли, из самих деревьев. Слова были неразличимы, но интонация — узнаваема. Это был тот же голос, что шептал ему в самую первую ночь проклятия. Холодный, скользкий, чужой, словно лес говорил на языке его проклятия и знал его. Сонхва прижался спиной к корню дерева, обхватил колени и заставил себя дышать глубже. «Я — Сонхва. Я — травник. Я — человек...» Шёпот не утихал, но и не усиливался. До рассвета оставалось много часов, один день пути был позади. Сколько всего ещё ожидало впереди — Сонхва не знал. Но дрожь в руках не прекращалась, и с каждым часом давление в груди становилось чуть сильнее и настойчивее. Чуть ближе к тому, что он больше не сможет контролировать.