Моя прекрасная барыня

Стоило мне вынырнуть и проморгаться, как я увидела Юлию, зашедшую в пруд по колено. Растерянная и бледная, она медленно двигалась ко мне. Я отплёвывалась и пыталась прийти в себя. Одно дело топиться самой или же случайно, но, когда тебя топили с какой-то необузданной богатырской силой, упираясь в макушку ладонью, это был уже другой уровень. — Вот козёл! — восклицаю я. — Ну я ему устрою, скотине! Юля остановилась и ошарашенно посмотрела на меня. — Юля? — я барахтаюсь к ней, но при этом стою на месте, ведь плавать особо и не умею. — Ты как тут оказалась? — Странно ты вела себя и я... — она, действительно, была растеряна, — я проследила за тобой. Ты так быстро прыгнула сюда... Женя, я думала, ты что-то здесь нашла, ямки под деревьями копала, но... Женя... — Мне нужен камень, сейчас же, пока не прошло много времени! Найди мне камень! Вдруг мою ногу что-то схватило и потянуло вниз. Я вспомнила труп Машки и первый порыв был стряхнуть эти цепкие пальцы, вот только Машка была мертва и тело её осталось на дне пруда в XVIII веке, а не тут. А это значило, что это кто-то другой. — Это она! — закричала я и тут же ушла под воду. Моя барыня панически дёргала меня за ногу и когда я спустилась на её уровень, то заметила, что она и она параллельно спустилась ещё ниже. Пальцем она показывает вниз и я вижу верёвку. Покрепче сжав нож я спускаюсь и успеваю разрезать её, пока мы не опустились на дно. С громкими вздохами мы появляемся над водой. Отдышавшись, откашлявшись и отплевавшись, я хрипло говорю: — Ты почему нож не взяла?! Твою ж мать, барыня! Ты чьей смерти хотела, своей или моей?! Что в голове твоей было?! А если бы ногу мою не нашла?! Я уже почти выходила! — Корсет... — Да ёпт... — я потащила ещё к берегу, на ходу кидая ошарашенной Юле: — Долго объяснять и всё равно не поверишь. Помоги мне лучше! У меня пальцы окоченели, а тут морские узлы! Моя коллега находилась в таком состоянии шока, что просто зависла и не сдвинулась с места, смотря на нас широко открыв рот. Плюнув на всё, я разрезала верёвки корсета, приговаривая: — Ты что устроила там?! Меня одну решила сюда отправить, а Трофим, сволочь, опять меня потопил! Думаешь, не вернулась бы я? Вернулась бы! Сразу же, поверь, утопилась бы! И нашла бы я тебя! Пусть тебе уже за сотку лет бы было, всё равно меня бы выслушать меня пришлось! Корсет полетел в сторону и через минуту барыня снова начала равномерно дышать. Я подошла к дереву и в бессилии опустилась на землю, закрывая лицо руками. Эмоциональных потрясений было более, чем достаточно, за одни сутки. Нет, за недели. Недели, которые достали из меня всё живое и радостное. — Говорили же психологи, — шептала я себе, — не встречайтесь с абьюзерами, не садитесь на эмоциональные качели. Шуршание платья, шаги, а затем странный глухой стук. Я открываю лицо и вижу мокрое напротив. Барыня стоит передо мною на коленях, она смотрит на меня так пристально, так напряжённо, будто я могу испариться прямо на месте. — Думала, что смогу, — признаётся она, — но не смогла я. Увидела, как снова ты в воде скрылась, как исчезла из-под ладони Трофима и поняла я, что не смогу. Не смогла не прыгнуть следом, ведь стоило тебе пропасть, как поняла, что жить без тебя больше не желаю. — А моё мнение ты вообще не учитываешь? — во мне вдруг воцарилось спокойствие, будто мозг устал от метаний сердца. — Выкинула меня, как игрушку. Плевать ты хотела, если бы я тут повесилась без тебя, да? Уже ведь не твои проблемы были бы. — Как лучше я хотела! — она схватила меня за плечи. — Чтобы ушла да забыла обо мне! Чтобы жизнью своею наслаждалась и сердца моего чёрного и старого не знала! — Да, я ж божий одуванчик. Самый светлый человечек на земле. Нет, я просто фея-ангелочек. А дальше что же случилось? Зачем прыгнула за мной? Посмотреть, как я тут ищу себе молодого, светлого и безгреховного человека? Слёзы полились из её глаз и именно это, как и всегда, привело меня в чувства и дало пощёчину. — Прекрати, всё, — я пододвинулась поближе, чтобы хрупкое трясущееся тело оказалось в моих объятьях. — Всё, теперь всё конечно. Прости меня за слова эти. — Не смогла не пойти за тобой, — её пальцы вцепились в мою спину, а лицо скрылось в шее. — Не смогла видеть, как снова исчезаешь ты. Раз двенадцать лет без тебя жила, думала и дальше смогу, сама настрадаюсь, но хоть ты жизнь спокойную найдёшь. А как скрылась ты, как под воду ушла, так сердце моё вместе с тобой на дно и пошло. Ринулась я следом, даже с Трофимом не попрощавшись. Не отпущу тебя больше, Женя. Не отпущу дурную мою. Моя ты, слышишь? Никому тебя не отдам, никому и тронуть не позволю. Она сорвалась в плач и я не могла этого вынести. — И кто из нас дурной? — прошептала я. — Всё. Всё, хватит, настрадались. Ты за мной прыгнула, значит любишь, точно любишь. Хорошо, что я даже понять ничего не успела, иначе сейчас бы успокаивала меня ты. Но мы ещё поговорим о возрасте твоём, барыня, поговорим. Покажу я тебе статейку одну от ВОЗа, не переживай. Тебе сколько сейчас, тридцать семь? У нас до сорока лет люди молодёжью считаются, чтобы ты знала. Покажу, не переживай. И эти пару волос седых не от старости, а от переживаний, ведь женщины позже седеют. Это у вас там через пару лет помирать уже можно, а у нас люди до ста доживают. Ты слушаешь меня вообще? Барыня? Она всё плакала у меня на плече и чтобы отвлечь её и избавиться хотя бы от одной проблемы, я схватила тройку седых волос и резко вырвала их. Тут же в моё плечо прилетел кулак. — Всё, — я засмеялась, — больше не старая ты, видишь, как проблемы быстро тут решаются. — Женя, — барыня подняла голову, — надеюсь, снова нежности научить меня сможешь. Хоть что-то я в жизни своей правильное сделала, ведь ежели бы не прыгнула, то в петлю бы полезла. Я поцеловала её холодные и солёные губы. Это был самый лучший поцелуй с моей барыней, ведь после всех событий он был такой осознанный и нежный, что после него в голове пульсировало: «Всё кончено». Все страдания смылись, будто открывая нам новый мир, где мы, наконец, смогли бы больше не расставаться. — Больше не прыгну никуда, обещаю, — сказала я, отстраняясь. — И тебе не позволю. Больше не расстанемся, ладно? Я в твоей власти барыня, как и ты теперь в плену моём. Мы посидели, прижимаясь к другу другу с минуту, пытаясь успокоиться. — А ты, к слову, плохо ведь вырывалась, — она вдруг усмехнулась и тут же попыталась это скрыть, явно нервничая. — Вот смотрела на тебя и понимала, лучше ты можешь. Укусить его не могла, что ль, гадаю я? Или же по морде дать хорошенько? Можешь же, помню, как с барином сцепились вы, что собаки дворовые. Ты ж его так отделала, что с неделю по ночам в усадьбе его стоны раздавались. Что же Трофима одолеть ты не смогла? — Ну, приплыли! — воскликнула я. — Мало того, что ты заставила его топить меня, так ещё сейчас жалуешься, что я плохо вырывалась?! Вы меня оба врасплох застали! Ладно ты, Бог с тобой, но Трофим? Сзади подкрался, позорщик! Убила бы его! Всё бы продолжалось так прекрасно и романтично, но сзади послышался плеск воды. — Твою ж... — я быстро вскочила, помогла барыне и посмотрела на свою коллегу. — Это правда очень долгая история, Юль. Давай я придумаю покороче, в которую ты точно поверишь, и закроем эту тему, как тебе? — Это что, продолжение твоей странной крестьянской сходки? Она вышла из воды и осмотрела барыню. Та выглядела по моде, которая ушла как триста лет назад. Платье не было пышным, но оно выглядело богатым и исконно дворянским. Да что там одежда, одна её осанка и взгляд, выражающий всю голубизну крови, кричал о благородстве и величестве. — Как она там оказалась? — Юля, словно ребёнок, указала пальцем на Салтыкову, а затем на пруд. — Я не видела тут никого, кроме тебя. Палец перешёл на меня, а затем на землю у дерева, где спрятан мой рюкзак. — Ты приехала одна. Копалась тут с час, я уверена в этом. Я уверена в этом на сто процентов, ведь думала, что ты что-то ищешь, да ещё и так долго. Она не могла столько задерживать дыхание. Если у неё не было баллона с кислородом, но ты и вовсе достала её в корсете. Палец перешёл на Салтыкову, затем на корсет, а потом снова на меня. — Какого чёрта, Орлова?! В рюкзаке находилось два комплекта одежды, которую я сложила на всякий случай. Я протянула барыне тёплый однотонный спортивный костюм, и сама стала переодеваться в такой же, параллельно рассказывая Юле правду. Реальную правду, которую не знала как и доказать, но придумывать что-то для той, кто переживал за меня и даже побежал в пруд спасать, не хотелось. Рассказывая Юле долгую историю, я так же отвлекалась на уговоры барыне слушаться меня. Не только в выборе одежды, но и во многом другом. Хотя бы в первое время. — А как же я на людях покажусь в таком виде? — возмущалась она, с отвращением осматривая штаны. Но стоило над нами пролететь медицинскому вертолёту, как она тут же стушевалась и с помощью меня, ведь я прикрывала её, быстро переоделась. — Ты же понимаешь, что я не дура? — Юля выглядела разочарованной в моей правде. — Вы просто как-то разыграли меня, вот и всё. Только зачем? — Знаю, как это звучит, — я вздохнула, когда мы подошли к автомобилю. — Я была в таком же шоке, если не хуже. Я расскажу всё подробнее, всё тебе опишу, всё, что знаю, Юль. Но сейчас, прошу, ты можешь просто отвезти нас ко мне? Я буду очень благодарна. И в благодарность я попытаюсь подумать, как же смогу тебе всё это доказать. О, хотя уже знаю как! Я повернулась к барыне, глаза которой были шире пятирублёвой монеты. Асфальтированные дороги, яркосветящиеся дорожные знаки, столбы с проводами, видневшиеся многоэтажки и даже пролетевший самолёт — от страха она буквально вросла в землю, судорожно цепляясь за мою одежду. А проехавшая мимо машина стала той точкой, когда она чуть ли не подалась обратно к пруду. — Вам, барыня, я тоже всё расскажу, а потом и покажу, — я вздохнула. — А сейчас, дай кольцо или браслет. Находилась она в состоянии шока ибо беспрекословно протянула руку. Я расцепила серебряный браслет с вкраплениями каких-то камней и без зазрения совести отдала его Юле. — Покажи какому-нибудь мастеру-ювелиру, он подтвердит, что это работа восемнадцатого века. А если нет, то у меня ещё есть брошь в виде цветка, можно будет её показать. Юля взяла увесистый браслет, усмехнулась, закатила глаза и села в машину. Я видела, что всё это напускное, ведь её руки дрожали, а в глазах стоял страх. Когда машина завелась, барыня снова чуть не убежала обратно в воду. Я схватила её за талию и прижала к себе. — Это что?! — Современная карета. Присаживайся и, пожалуйста, молчи. Можешь меня потом отшлёпать за то, что я командую, но сейчас лучше сесть и молчать. Мы будем проезжать клинику Малиновского, там лучше не останавливаться, а Юля уже на грани того, чтобы сдать нас туда. — Почему? — Там душевнобольных содержат, — я открыла перед ней дверцу. Она сглотнула, перекрестилась и села. Я же обошла машину и села с другой стороны без божьей помощи. — Давай сделаем вид, что я поверила, — Юля посматривала в зеркало заднего вида ехидным взглядом. — Начнём сначала. Кто это дама? — Салтыкова Дарья Николаевна, — вздохнула я, понимая, что это будет долгая, очень долгая дорога. — А если быть немного серьёзнее? — Салтычиха, — я взяла руку барыни и положила к себе на колени, играясь с тонкими пальцами. Благо она была занята тем, что находилась в состоянии шока и рассматривала всё то, что находилось как в машине, так и за её пределами. — А ещё серьёзней? — Юля не успокаивалась. — Ива́нова её девичья фамилия. — Боже, — моя коллега покачала головой и усмехнулась, — и ты ведь серьёзно это? Знаешь, всё началось именно тогда, когда я позвала тебя посидеть в ресторане. Так вот знай, Женя, не нужно выдумывать такие грандиозные причины, как попадания в прошлое, чтобы не идти со мной на свидание. — Юля... — я нервно облизнула губы, надеясь, что барыня будет молчать, — ты можешь поехать через центр? Пожалуйста? — Я даже радио вам включу, чтобы ты могла официально не слышать мои вопросы. Заиграло Монте Карло и я откинулась на кожаное сиденье, понимая, что разговор этот не закончен и вряд ли его конец настанет в ближайшем будущем. Благо моя барыня молчала, хотя я была уверена, что её уши не просто это услышали, но и донесли сию информацию до мозга. Что значило, разговор с нею мне тоже предстоит. Салон наполнился красивым звучанием песни Moby — In This World. Идеальная композиция для поездки по ночной Москве. Когда мы начали въезжать в центр города, многочисленные фонарные и неоновые огни встретили нас. Дороже для моих глаз был только один вид и я позволила себе повернуться и посмотреть на благородный профиль. Аристократичные черты лица не смогло победить ни время, ни глубокая печаль. Я протянула руку и постаралась незаметно для Юли провести костяшками по запавшей щеке. Она удивлённо посмотрела на меня, а затем снова подобралась и вернулась к окну. — Давно вы вместе? — Юля, конечно же, всё увидела. Я открыло рот, но не знала что и сказать. Мне казалось, что мы вместе были уже с того момента, как увидели друг друга. — Как поглядели друг на друга, — ответила за меня барыня, не отвлекаясь от вида за окном, — вот так о других и не мечтали более. Её худые пальцы, которые напоминали мне больше сухие ветки, сжались. — И когда же вы... поглядели друг на друга? — В одна тысяча семьсот пятьдесят пятом, — тут же ответила я. — Я ведь сказала. — Как же она тебя не убила? — тон Юлии был насмешливый, будто специально подчёркивающий, что она не верит ни единому слову. — Если это та самая Салтычиха, то разве не должна ли была она тебя поленом завалить? — Её подставили, она не убийца. И не говори, что не веришь, я помню, как мы обсуждали эту историю и ты сама сказала, что в этой легенде много дыр. — Теперь буду бояться с тобой такие вещи обсуждать, — она фыркнула. — Ещё что-нибудь такое придумаешь. — Ты же слышала, как мы общались, когда из воды выплыли! — мне надоело и я подалась вперёд, чтобы видеть профиль Юлии. — Ты слышала, какие у неё речевые обороты и акцент! — Женя, — она не отвлекалась от дороги, — мы в Москве или где? — Хорошо, а как ты объяснишь, что она выплыла из пруда без баллона с кислородом и в корсете? — Я уверена, если сесть и подумать, то объяснить можно. — Ой, всё! — я откинулась обратно. — Как придумаешь — расскажешь. Когда мы выехали на Большой Москворецкий мост, прямо по курсу вырос Храм Василия Блаженного. Слева же был Архангельский и Успенский соборы и там же стояла красивая Колокольня Ивана Великого. Я похлопала барыню по колену и указала пальцем на эти произведения искусства. При виде первого, её челюсть медленно уехала вниз. — Покровский собор, — сокрушенно прошептала она. — А теперь посмотри налево, — там сидела я, и ей пришлось нагнуться, чтобы увидеть два собора и колокольню. — Колокольня почти не изменилась. Она была в шоке. И тут я подумала, а вдруг я переборщила? Сразу столько всего навалилось на неё, а я тут попросила отвезти нас через центр. Но моя барыня была сильнее, чем я думала. То ли сыграло роль, что она уже знала, что такие путешествия возможны, то ли её успокаивало моё присутствие, но она сделала глубокий вдох, сглотнула и сжала моё колено, как бы давая понять, что всё хорошо. — Потом, когда освоишься, — прошептала я, — прогуляемся. — В церковь бы сходить, — так же тихо ответила она. — Как в Приказ меня отвезли под конвоем, так и не видела света белого больше. А дома уже, в усадьбе, там ведь и не выйти было, все же думали, что в яме я сижу, скрываться надобно было. — Знаю, — я обняла её за плечи и прижала к себе. — Сходим завтра, ладно? Храмы не круглосуточные, как правило. Да и одежда не соответствует. Теперь некуда нам спешить и скрываться не нужно. Юля пощёлкала радио и выкрутила громкость побольше, чтобы, по всей видимости, заглушить нас. Заиграла Xolidayboy - Пожары, и я громко застонала. — Кошмар! Триста лет прошло, а её всё ещё крутят по радио! — Значит ли это, — барыня положила подбородок на моё плечо и от струйки воздуха на моей шее по коже побежали мурашки, — что я смогу послушать все те песни, что ты пела мне там? — Даже больше, барыня, их тут так много, что растеряешься. Она вдруг поцеловала мою шею и от такой нежности мои глаза непроизвольно закрылись, а внизу потяжелело. Я ведь не могла даже и мечтать о таком, чтобы мы ехали в достаточно солидной машине на заднем сиденье в обнимку, за окном мелькали огни современной Москвы, а в салоне стояла темнота, дающая ощущение интимности. И это она была рядом со мной. Моя нежная, прекрасная барыня, поцеловала мою шею и тут же упёрлась лбом в плечо. — Давно ты собиралась мне сказать? — Юля сделала радио тише и осуждающе посмотрела в зеркало. — Я думала, между нами всё очевидно, но, как оказалось, у тебя есть девушка, а я теперь чувствую себя выставленной на общее обозрение дурой, которая смела на что-то надеяться. — Господь, убью её, — прошептала Салтыкова. — Я уже сказала тебе правду и, знаешь, устала повторять одно и то же. Давай ты сходишь к ювелиру и потом поговорим. Я удивлялась тому, что моя барыня молчала всё это время. Но всё же перед выходом из машины, когда Юля выдала очередную фразу о том, что я её обманула, Салтыкова наклонилась вперёд и резко высказалась: — Что б тебя, окаянная! Раз сказали, два, а тебе мало всё? Не веруешь, дак твоя правда, вот и живи с нею! И на Женю больше не смей заглядываться! Моя она, до последнего вздоха! И ежели даже Господь между нами встанет, то даже с ним за неё судиться буду! Мы с нею столько соли съели, столько выстрадали счастье наше, что теперь я за него горло тебе готова перегрызть! Слышишь меня, попрешница? Никогда узреть ты не сможешь, какой мы путь с нею долгий и мучительный прошли! Сердцами обменялись, что венчанные кольцами, и теперь никто эту связь разорвать не сможет! Ни дьявол, ни Господь, дак вот и ты, маракуша, даже думать об этом не смей! Барыня начала искать на двери защёлку, чтобы выйти, и я помогла. — Я в шоке, — Юля покачала головой и сглотнула. — Вот такие мы любим речи длинные толкать, — я покраснела и от стыда, ведь моя спасшая нас коллега не заслужила всего этого, и от внутреннего удовлетворения, что моя барыня возвращалась. — Прости, пожалуйста. Теперь многому её учить придётся. Прежде всему тому, что крепостных больше тут нет. Спасибо тебе большое. Прости, Юль, правда. Очень стыдно. Она махнула рукой и отвернулась. Я не успела захлопнуть дверь, как машина сорвалась с места. — Ну ты, барыня, даёшь. — Помню я рассказы твои про неё, — она сложила руки на груди. — Не по нраву, как глаза её тебя поедают. — Она нам помогла, а это значит, что нужно быть благодарной, — я сделала приглашающий жест на подъездную дверь. — Ну да ладно. Теперь испытание лифтом? Это было, действительно, испытание. Знаете, если бы она не была такая истощённая и уставшая, я бы предложила пойти пешком. Но я жила на десятом этаже и к концу пути она бы всё-таки померла, а я бы была при смерти. В лифте она хваталась за меня так сильно, что позже я обнаружила на предплечье пять небольших синих кружочков. — Никогда больше, — услышала я сзади, пока открывала дверь. — Нет, дорогая моя, — я усмехнулась, — ты запоёшь по-другому, когда пройдёшь это расстояние пешком. Мы зашли, я разулась, она же повторила за мной. — Алиса, включи свет! Глаза барыни расширились, и она снова схватила меня за уже начинавшую болеть руку: — Алиса?! — Чем могу помочь? — раздалось из спальни. — Кто это? — Любовница, уже вторая, — мне захотелось закатить глаза, а Дарья Николаевна же шутки не оценила. — Сначала ты примешь ванну, а потом я проведу краткий экскурс. — А Алиса? — Я здесь! — снова раздалось из комнаты. — Если вы что-то хотите, можете просто спросить. Например, я могу сообщить вам прогноз погоды на неделю или же включить вашу любимую музыку. Я провела барыню в комнату и показала на умную колону. — Вот, познакомься, это Алиса. — Кому же вы меня представили? — Салтыковой Дарье Николаевне. — Вы, должно быть, ошиблись. Салтыкова Дарья Николаевна умерла в одна тысяча восемьсот первом году в возрасте семидесяти одного года. Она была богатой помещицей, известной садисткой, причастность которой доказана в смерти тридцати восьми крепостных. Была лишена статуса дворянки и осуждена на пожизненное заключение. Мы обе в шоке уставились на Алису. — Чтоб о Салтыковой я такого больше не слышала, — разозлилась я. — Выключись. С минуту она рассматривала колонку, а затем переключилась на комнату. На стене висели беспорядочные листки с моим расследованием, а поверх сияли большие чёрные буквы «ТЫ ВЕРНЁШЬСЯ». — Я пыталась напомнить себе, что всё это временно и я снова вернусь к тебе, — пояснила я. — Тяжело было. Хотя, что я распинаюсь. Я, наверное, даже не имею права говорить о том, что скучала и тосковала, но всё же скажу это. Не знаю, как ты выдержала двенадцать лет, ведь я уже на следующий день лезла на стены. — Мальчики, — она опустила голову, осматривая ковёр. — Не ведаю теперь, как буду без них. Лишь они моей опорой были, лишь они. Я спросила у Алисы как прожили свои жизни её дети и она ответила то, что я и думала. Фёдор так и не женился и умер бездетным в 1801 году. Николай дослужился до звания подпоручика, в 21 год женился на графине Анастасии Головиной. В 24 года Николай скоропостижно умер, оставив после себя дочь — Елизавету Салтыкову. Её дети жили скромно, стараясь, чтобы их имена как можно реже упоминались рядом с материнским. Ни один из подросших сыновей не навещал маму в заключении. — Ну, это понятно, — сказала я, — чего им к той заключённой чужой ходить. — А с наследством чего? — Дарья смотрела на Алису с подозрением. — После совершеннолетия сыновья Дарьи Салтыковой получили принадлежавшее когда-то матери имущество. Хотя село Троицкое было вынужденно продано за долги, оставшееся наследство обеспечило достойную жизнь Фёдору и Николаю. — Может быть, — подумала я, — продали они его Тютчеву, чтобы тот дело всё это замял? — Бедные мои мальчики, — она прикрыла глаза, — чем же заслужили такое? — Жизни они прожили свои, — я приобняла её. — Не знаю как, но прожили же. А, значит, барыня, спасли мы их. После горячей ванны с уточкой, которую Салтыкова по-господски не оценила, и скудного, но довольного плотного для наших животов ужина, мы завалились на разобранный диван. Сон, как это бывает от усталости, не шёл. Барыня лежала на спине, а я же прицепилась к ней, как коала к дереву. — Ну, расскажите мне, Дарья Николаевна, какого такого лешего ты решила выпороть Аксинью? Ранки-то на её спине были недавние, а, значит, ты делала ей массаж сразу после своего возвращения из монастыря. Если ты хотела позлить меня так сильно, то почему не позвала на это шоу? Поглазеть, как ты близость ей свою дарила. — Не я её порола, — улыбка коснулась бледных губ, а веки закрылись. — Врёшь же. — Не вру. — Ну, а кто тогда? — Фёдор, сын мой. Когда привезли меня, Аксинья тут же кинулась к ногам моим и всё успокоиться не могла. Ревела она и причитала, как же матушки ей своей не хватало. Сыновья мои всё ждали, когда истерика пройдёт, вот только она ноги мои отпускать и не думала. Ну, Фёдору и надоело действие сие, взял он розги, что рядом в конюшне весели, и прошёлся по ней пару раз. Остановила я его, а её успокоила. Всегда вспыльчивый он был, а когда меня под конвой взяли, так и вовсе по мелочам стал из себя выходить. Вихреватый сын у меня получился, вихреватый. — Ну слава Богу, — прошептала я, — теперь отпустить это можно. — Я нашу близость ни с кем не смогла бы разделить. Пусть и не веришь ты, но так повелось, что наравне с изменой для меня это стоит. А я верна была, Женя. Я всегда тебе верна была. А ведь я могла потерять её. Задержись тут ещё на недельку-две, шанс быть с нею был бы упущен навсегда. Пальцами я провела по шее и нащупала точку, где качалась голубая кровь. — Прости меня, барыня. — И ты меня, Женя. — Мне не за что тебя прощать, — я подалась вперёд и осторожно поцеловала впалую щёку. — Мне только есть за что прощение просить. — Будет тебе, — тёплые губы прикоснулись к моему лбу, — святую из меня делать. Утром я проснулась первой. Птицы щебетали в окне, солнце заливало всю комнату и слепило только открывшиеся глаза. Мы остались в прежнем положении, ведь были такие уставшие, что не двигались даже во сне. Я зевнула и посмотрела на кружащиеся пылинки в лучах солнца, а затем на время. Обеденное время. Я улыбнулась и сфокусировалась на барыне. Большим пальцем прошлась по одной чёрной густой брови, затем по другой. Подушечками пальцем осторожно обвела линию высоких скул и челюсти, а затем также провела ими по прямому носу. Она вдруг чихнула и сделала это так резко и неожиданно, что душа моя на секунду вылетела из тела. — Твою ж... ты хоть предупреждай! — Спала я, — она поморщилась, не открывая глаз. — Вот поэтому служанки у меня пыль каждодневно и протирали. — Извините, ваше высочество, у меня холопш не имеется, поэтому сегодня придётся убираться общими усилиями. Я тут не жила, а существовала десять дней, на чистоту как-то всё равно было. — Погладь ещё, — её губы растянулись в улыбке. — Так нежна ты со мною, Господь. Как же давно ко мне так не прикасались. — А как прикасались? — я послушалась и продолжила. — Не так нежно? — Никак не прикасались, Женя. Не до этого мне было. Сначала тебя искала, надеялась всё, а потом землемер этот к императрице подался, да холопов моих захватил. После этого повальные обыски началась, да расспросы. Не до этого мне было, поверь. И вообще, сказала же, верна тебе была. И когда я спустилась к грудям, она открыла глаза и перехватила мою наглую руку. — Я ведь не молода больше. — Слушай, — моему возмущению не было предела, — слышали бы это женщины, которым чуть меньше сорока, они бы тебя засудили и распяли. Сейчас другой мир и чуть позже я тебе это докажу. Твой возраст это самый расцвет сил, поверь мне пока на слово. Я решила доказать ей, что меня ничего не смущает тем же утром, в эту же минуту. Пошаркав рукой на тумбочке и расстроившись тому беспорядку, который творился на ней, нашла жвачку и протянула барыне. — Жуй, но не глотай. — Что это? И после того, как дыхание было освежено, я нависла над ней и поцеловала страстно и напористо. И лишь тогда, когда я стала прокладывать губами дорожку вниз, она запротестовала. — Женя, прошу, — её руки нахально пытались оторвать меня от важного дела, — не надо. Так стыдно мне, что... Но я всё же смогла доказать свою точку зрения, спустившись ниже и доведя её до того самого седьмого неба. После тех громких стонов, которые я ей организовала, моя барыня перестала сомневаться в моих желаниях к её телу. А объяснить, что разница в возрасте между нами была небольшая по меркам двадцать первого века, я, конечно, смогла, но значительно позже. В тот же день было решено оставить уборку на потом и отправиться в Троицкую церковь, ведь барыне уже давно хотелось просто побыть в тишине святого места и помолиться. Я подумала, что было здорово сходить именно туда, ведь тот храм и построил её дедушка. Вот только попали мы на экскурсию. — Перед вами не просто стены и своды, а живая летопись, где каждая трещинка на камне, каждый изгиб лепнины хранит отголоски минувших эпох. Мы стоим у Храма Живоначальной Троицы — свидетеля радостей и скорбей, молитв и тайн, которые прячет в себе эта земля. Экскурсовод, мужчина уже преклонного возраста, аккуратно, с присущей этому жесту нежностью, обвёл рукой здание, расположенное позади него. Толпа людей, из которых половина была приезжих, достали телефон и начали фотографировать. — Основание его было заложено при Стрешневе, а достроить сие произведение довелось думному дьяку Ива́нову Автоному Ивановичу. Освящение храма состоялось в 1696 году. Представьте: стройные фигуры каменотёсов, запах свежей извести, звон молотков… Так рождалось это чудо нарышкинского барокко — лёгкое, устремлённое ввысь, словно молитва, отлитая в камне. Я поморщилась, так как никогда не любила таких речевых заворотов. Стоило мне услышать что-то подобное, как сразу же впадала в ступор, пытаясь осознать сказанное. — Изящные наличники, белокаменный узор, гармоничная симметрия — всё это не просто украшение. В каждом элементе читается дух времени, когда древняя Русь, не теряя своего лица, уже тянулась к новым формам, к грядущему веку. — Ага, веку Европы, — мужчина средних лет усмехнулся. — Вот всегда так в России: трава у соседа зеленее. Нет бы самим начать нормально развиваться, так нет же! А давайте у немцев спросим, кого на трон посадить! Или же с французами посоветуемся о моде последней, а? — Вот ты завёлся! — женщина пихнула его плечом. — Помолчи уже! Тебя только зацепи! Барыня и я стояли в сторонке, ведь она всё ещё смущалась своих одежд и боялась каждого незнакомого предмета. — А теперь, — экскурсовод с укором посмотрел на парочку, — перенесёмся чуть дальше! Туда, где за священным храмом пряталось село Троицкое. Там, в роскошной усадьбе, жила женщина, чьё имя до сих пор произносят с содроганием — Дарья Николаевна Салтыкова. «Салтычиха», как мы её теперь знаем. — Враги наследника — трепещите, — прошептала я и тут же получила толчок в рёбра. — В этих местах её тень ощущается особенно остро, — дед нахмурился и наклонился, будто одним видом пытался донести силу той угрозы, о которой говорил. — Представьте, по дорожкам, где сейчас гуляют дети, когда‑то шествовала барыня в парчовом платье, плетью погоняя истощённых крепостных. В окнах усадьбы мерцал свет свечей, за которыми творились дела, от которых кровь стынет в жилах. — А ведь он прав, — хитрым взглядом я посмотрела на Салтыкову. — Такое там творилось, конечно, что не только кровь жилах стынет, но и во рту пересыхает, да ещё и внизу... — Дай послушать, — снова толчок. — Салтычиха стала олицетворением беспредельной жестокости. В 1750–1760‑х годах её имение превратилось в место ужаса! Десятки крепостных нашли здесь мучительную смерть. А именно в этом храме, который построил её богатый дед, нёс службу батюшка, скрывавший её злодеяния! — Десятки? Я думала сотни, нет? — И верно! — не понял он мой сарказм. — Даже больше! — Где доказательства-то? — я всё-таки стала серьёзной, ведь он даже одним своим видом требовал этого. — Файлы архивные? Вы знаете, что всю эту писанину про расследование написали спустя столетие после смерти вашей, как вы это называете, Салтычихи? Почти вся толпа развернулась к нам и я почувствовала, как съёжилась барыня. — Есть подлинный приказ Императрицы. Вы можете ознакомиться с ним по специальному запросу в Российском государственном архиве древних актов. Там же хранится и протокол расследования. — А вы сами читали его? — я разозлилась. — Там крестьяне заявили о том, что она убила сто человек, но почему-то ни одного трупа не нашли в ходе повальных обысков. Знаете, как доказали, что она «убила» тридцать восемь человек? Никак! На слухах всё там строилось! Они вели расследование шесть лет и всё что нашли, так это её записную книжку, где указаны якобы взятки чиновникам, и услышали слухи от крестьян. Всё! Даже в подвалах у неё не стояло никаких орудий пыток, но этим следователям, этому Цицианову и Волкову, просто нужно было хоть что-то найти. — И почему же? — экскурсовод нагло улыбнулся. — Думаете, в Сыскном приказе делать было нечего, отчего они и решили так позабавиться? — Думаю я, что из-за земель всё началось поначалу, — я сбавила обороты, понимая, что мы уже не в восемнадцатом веке и орать не имело смысла. — Как только богатой стала Салтыкова, так закон сразу вышел о межевании. Она за земли свои билась шесть лет с землемером, Тютчевым вашим любимым. Взятки же те, которые в записной книжке записаны, были даны людям за то, чтобы её земли оставили целыми. — Вы говорите нам, что дед нашего великого поэта Тютчева, был шарлатаном? — не понял экскурсовод и упёр руки в бока. — Это не я говорю, а официальные источники. Почитайте на досуге, он ведь малясь «того» был. После того, как обогатился, так вообще двинулся. И это в официальных источниках по Тютчевской родословной говорится. Советую почитать. — Не мог же один землемер своей жадностью посадить за решётку такую богатую даму! — Не мог, конечно! — я улыбнулась. — Знаете, кто помог ему? Екатерина Вторая! — Ну, — мужчина рядом от любопытства наклонился ко мне, — вот это поинтереснее будет. — Вы ведь знаете, что в то время у нас был ещё один претендент на трон? Иван Шестой, который якобы сумасшедший был и сидел в Шлиссельбургской крепости. В тот момент, когда Екатерина Вторая на престол взошла, против неё заговор заключили фамилии знатные, чтобы её свергнуть, а его на престол возвести. Заговор раскрыли и списки заговорщиков у новой Императрицы на столе оказались, а там и Салтыковы были. А ведь они потомки царские, как и Ива́новы, между прочим. Этот Иван Шестой являлся представителем их рода. — Ну-ну, — мужчина принял задумчивую позу, а остальные же окружили меня, будто теперь я и была экскурсоводом, — допустим. — А как ещё неугодных на место ставить? Тем более, таких богатых, как вдова Салтыкова? Она ведь была самой богатой в Москве в то время. А если говорить о Руси, то входила в сотку богатейших. Ну, знаете, если бы такой Форбс тогда существовал. У Екатерины появился шанс навсегда пригвоздить фамилию Салтыковых, потомственных царей, к позорному столбу, чем она с радостью и воспользовалась. Понимаете, наша барыня хотела всего лишь земли свои отстоять и имя, а в итоге что имеем? Колодки, лишение имени и последующие слухи о людоедстве. — Людоедстве? — пискнул рядом со мной голос. — Потом объясню, — шикнула я. — А сам приказ Екатерины, читали его? Там ведь и вовсе всё прозрачно, если вдуматься! — Ну, — кивнула пожилая женщина, — говори уже. — Приказ Императрицы о казни Салтыковой. Вы хоть читали его сами? Хоть раз открывали переведённый текст? Там ведь вообще всё кристально ясно и у всех на виду! Мы слишком доверяем чужому мнению, и я не знаю, что хуже: лень, которая заставляет вас верить в чепуху, или же невежество, которое вы упорно зовёте своим мнением? «Указ нашему Сенату! Рассмотрев поданный нам от Сената доклад об уголовных делах известной бесчеловечной вдовы Дарьи Николаевой дочери, нашли мы, что сей урод рода человеческого не мог воспричинствовать в столь разные времена и такого великого числа душегубства над своими собственными слугами обоего пола...» Воспричинствовать. Подумайте, что за слово такое? — Быть препятствием? — Быть причиной? — Посодействовать? — Нет, воспрепятствовать! — Вот вы гадаете, — я улыбнулась активной толпе, — а можно ведь просто обратиться к неопровержимому источнику: словарю восемнадцатого века! Я уже сделала это до вас, поэтому с уверенность говорю — быть причиной. Если так, то получается, что «сей урод рода человеческого» не мог быть причиной в столь разные времена и такого великого числа душегубства? А что же пишет она дальше? «... но надлежит полагать, хотя к горшему оскорблению человечества, что она, особливо пред многими другими убийцами в свете, имеет душу совершенно богоотступную и крайне мучительскую». Что у нас получается? — Хотя Салтыкова и не могла стать причиной убийства, — медленно отвечал молодой парень, явно думая над моими словами, — такого великого числа душегубства в разные времена, но по сравнению с другими убийцами душу она имеет богоотступную и крайне мучительскую? — Именно! Но, ладно, Екатерина Вторая была немкой и ей тяжело давался русский язык, вот только она переписывала свой приказ восемь раз. Представляете? Разве, она могла допустить такую критическую ошибку в финальной версии, которую, могу вас уверить, её приближённые проверяли много раз? — Ну, будет! — настоящий экскурсовод замахал руками, привлекая к себе внимание. — Поняли уже, что вы дама образованная, вот только давайте продолжим экскурсию уже. Оставим убийц там, где им место, да? — Так ничего и не понял, — прошептала я, а затем громче добавила: — Если не хотите дураками казаться, всегда проверяйте факты! И головой своей думайте! — Ну, эт ты точно сказала, — засмеялся мужчина, — А то понапридумывали эти искусственные интеллекты, так теперь у молодёжи и своего нет! — Ну, про храм-то дослушаем? — толкнула его женщина. — Про него тут что уж врать-то? Широко улыбаясь, я направилась к метро «Тютчевская», стараясь шагать в такт со своей барыней, намертво вцепившейся в мой локоть. — Ну, Женя, — она настороженно посмотрела на меня, и я в который раз поразилась её красоте, — каннибализм? — Да ладно тебе, не бери в голову, враньё же, как и всё остальное. Жаль, что в церковь не попали, хотелось же именно в эту. Я там не была ещё в этом времени, а вот с тобой туда попасть, так это вообще интересное дело. Но приехали в район Тёплого Стана мы не зря, ибо мне сразу же после этой внеплановой экскурсии позвонила Юлия и вызвала на разговор. — Твой браслет, — я усмехнулась уже недовольной барыне, — его всю ночь осматривал какой-то ювелир, знакомый Юлии. Ну что сказать, Дарья Николаевна, пройдёмте-с в следственный комитет, нам ведь поверили!