Сквозь маску

Вечерний свет в «Sip&bite» сегодня казался болезненно-желтым, густым и пыльным. Джекс стоял за стойкой, и его движения были лишены привычной грации. Он уже полчаса мучил одну и ту же тряпку, наводя глянец на кофейный аппарат, хотя мысли его были далеко за пределами кафе. Прошло три дня с их прогулки на выстовке. Три дня, которые Джекс провел в странном коконе из тишины, ожидая, что всё вернется в привычное русло. Но реальность будней ворвалась в зал вместе с резким звоном колокольчика. Когда вошла Рагата, Джекс даже не сразу поднял голову. Он ждал её мягкого «Привет», легкого шуршания пальто, запаха лаванды. Но вместо этого он услышал только тяжелый вздох и глухой стук кожаной папки о столешницу. Рагата опустилась на стул в самом углу — там, где тени были длиннее всего. Её плечи были понурыми, а рыжие кудри, обычно такие живые, сегодня казались потускневшими. Джекс почувствовал, как внутри шевельнулось беспокойство, но его защитный механизм сработал быстрее сердца. — О, Грошик соизволила спуститься с Олимпа недвижимости, — начал он, не оборачиваясь, продолжая полировать металл. — Что такое? Клиенты оказались не готовы платить за твои святые помыслы, или ты просто забыла, как выглядит выход из офиса? Он ждал колкого ответа. Ждал, что она хотя бы возмущенно фыркнет. Но в ответ была тишина. Рагата медленно подняла голову. Под глазами у неё залегли глубокие тени, а губы были плотно сжаты. — Джекс, пожалуйста. У меня был ужасный день. Просто сделай мне кофе. Без шоу, — её голос был лишен красок, он звучал как надтреснутое стекло. Джекс замер. Холод холдера обжег пальцы. Он наконец обернулся и увидел её — не ту Рагату из галереи, а женщину, которую раздавили обстоятельства. Риббит, которая в это время пересчитывала выручку, подошла к Джексу почти вплотную. — Помолчи, — одними губами прошептала она, бросив взгляд на Рагату. — Артур подставил её перед начальством из-за той сорванной сделки на окраине. Свалил всю свою вину на неё. Она весь день провела на ковре у директора. Джекс почувствовал, как в груди закипает ярость, но он не знал, на кого она направлена больше — на Артура или на собственное неумение вовремя заткнуться. Он начал готовить латте. Каждое движение было подчеркнуто аккуратным. Он даже попытался вывести молоком крошечное сердце на пенке, но рука дрогнула, и рисунок превратился в бесформенное пятно. Он подошел к её столику. Рагата сидела, закрыв лицо руками, и её пальцы чуть подрагивали. — Твой латте, — произнес он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Слушай, Рагата... этот Артур... он ведь просто набитый опилками манекен. Неужели ты думаешь, что его мнение важнее, чем то, что ты лучший агент в этом городе? Если этот Артур такой гений, почему он сам не закрыл сделку? Похоже, он просто умеет хорошо полировать чужие ошибки своими дорогими туфлями. Он хотел, чтобы это прозвучало как поддержка. Но в его интонации всё равно проскользнула та самая язвительность, к которой он привык. Рагата медленно открыла лицо. В её глазах стояли слезы, которые она изо всех сил старалась не выпустить наружу. — Ты и правда не понимаешь? — она посмотрела на него с такой усталостью, что Джексу захотелось провалиться сквозь землю. — Для тебя всё это — просто повод для шутки. Моя работа, мои старания, мои провалы. Я пришла сюда, потому что думала, что здесь мне не придется защищаться. Но ты... ты не можешь просто побыть рядом.Тебе всегда нужно быть самым остроумным в этой комнате. Хочу чтобы ты просто знал, иногда мне просто нужен друг, Джекс. Не комик. Друг. — Я просто пытаюсь сказать, что он того не стоит! — Джекс невольно повысил голос, чувствуя, как его маска начинает трескаться. — Оставь латте себе. У меня нет настроения разгадывать твои ребусы. — Рагата резко встала, так и не прикоснувшись к чашке. Она подхватила папку и направилась к выходу. Джекс сделал шаг за ней, но его ноги словно налились свинцом. — Рагата, постой! Колокольчик звякнул, отрезая её от него. Дверь закрылась, и в кафе снова воцарилась тишина, только на этот раз она была мертвой. Джекс посмотрел на стол. Там стояла чашка, от которой всё еще шел пар. Риббит подошла к нему, её взгляд был полон немого укора. — Молодец, босс. Ты снова победил в споре, в котором не было победителей. Джекс ничего не ответил. Он взял чашку, отнес её за стойку и просто вылил содержимое в раковину. Он смотрел, как белая пена исчезает в сливе, и понимал, что этот вечер он проведет один — в тишине своей квартиры, где на комоде в рамочке будет стоять открытка, на которую он теперь боялся даже взглянуть.

***

Вечер в квартире Джекса тянулся бесконечно. Он сидел за кухонным столом, перед ним лежал чистый лист бумаги и ручка. Век цифровых технологий казался ему сейчас слишком дешевым для того, что он хотел донести. Смартфон был отброшен в сторону — сообщения в мессенджерах слишком легко удалялись, слишком быстро пролистывались. Ему нужно было что-то осязаемое. Он занес ручку над бумагой. Пальцы, привыкшие к ловким движениям за барной стойкой, едва заметно дрожали. «Рагата. Я не умею этого делать. Каждый раз, когда я пытаюсь открыть рот, чтобы сказать что-то важное, мой мозг выдает очередную колкость просто потому, что так безопаснее. Но сегодня я увидел, как тебе больно, и единственное, что я сделал — добавил этой боли. Мне нет оправдания. Ты — единственный человек, который верит в меня больше, чем я сам. Пожалуйста, позволь мне просто быть рядом, когда тебе плохо. Без масок. Без шуток. Я буду ждать тебя у твоей двери». Он сложил лист вдвое, не перечитывая, иначе гордость заставила бы его сжечь письмо прямо в пепельнице.

***

Джекс добрался до её дома, когда город уже погрузился в ночную синеву. Он долго стоял перед её дверью, прежде чем решился нажать на звонок. Ответа не последовало. Он позвонил снова, потом тихо постучал. Сердце в груди колотилось так, будто он собирался совершить прыжок в бездну. — Рагата? Это я. Пожалуйста, открой. За дверью послышался шорох, какой-то невнятный звук, и, наконец, щелчок замка. Дверь открылась лишь наполовину. Рагата стояла в дверном проеме, завернутая в тяжелый плед. Её лицо, обычно такое яркое, было пугающе бледным, а глаза блестели от слез и чего-то еще, более тревожного. — Джекс? — её голос был едва слышным шепотом. — Зачем ты пришел? Он не ответил словами. Он просто протянул ей письмо. Рагата медленно взяла бумагу, пробежала глазами по строчкам, и её плечи заметно опустились. Вся её защита, всё негодование испарились, оставив лишь безграничную усталость. — Проходи, — выдохнула она, отступая в сторону. Они прошли в гостиную. Здесь было непривычно душно. Рагата опустилась на диван, снова кутаясь в плед. Джекс сел в кресло напротив, чувствуя, как слова, которые он так долго репетировал, застревают в горле. — Ты была права, — начал он, глядя на свои руки. — Я веду себя как идиот, потому что боюсь быть настоящим. Мне казалось, что если я буду шутить, я смогу контролировать ситуацию. Но я не хочу ничего контролировать, если это значит терять тебя. Артур… он никто. Он не стоит ни одной твоей слезы. Если нужно, я завтра приду в твой офис и объясню это твоему директору в выражениях, которые он запомнит на всю жизнь. Но сейчас… я просто хочу, чтобы ты знала: я на твоей стороне. Всегда. Рагата слушала его, закрыв глаза. Её дыхание было прерывистым. — Спасибо, Джекс, — тихо сказала она. — Это… это именно то, что мне было нужно услышать. Без иронии. Просто… слова друга. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла слабой и болезненной. В этот момент Джекс заметил, что её щеки залил неестественно яркий, лихорадочный румянец. Он подался вперед, сокращая расстояние между ними. — Рагата? — он коснулся её руки, и его словно ударило током. Кожа была сухой и обжигающей. — Боже, Грошик, да ты же горишь! Он быстро пересел на диван и приложил ладонь к её лбу. Жар был такой силы, что Джекс мгновенно почувствовал укол паники. — У тебя сильная температура, — его голос стал собранным и жестким, как всегда бывало в моменты истинной опасности. — Где у тебя градусник? И лекарства? — В ванной… в аптечке, — пробормотала она, пытаясь подняться, но Джекс мягко надавил ей на плечи, заставляя остаться на месте. — Сиди. Я сам. Он метался по её квартире, находя нужные вещи с непривычной для него скоростью. Градусник подтвердил его опасения — ртутный столбик неумолимо полз вверх, остановившись на отметке 39.4. Стресс последних дней, переохлаждение под дождем и сорванная сделка окончательно подкосили её иммунитет. Джекс вернулся в гостиную с чашкой воды и жаропонижающим. Он сел рядом, поддерживая её за спину, пока она пила таблетку. — Тише, тише, — шептал он, когда она начала дрожать от нахлынувшего озноба. — Я здесь. Я никуда не уйду. Он укрыл её вторым одеялом и сел на пол рядом с диваном, не выпуская её горячую ладонь из своей. В этот момент в комнате не осталось места для Джекса-циника. Остался только человек, который готов был отдать всё, лишь бы это пламя внутри неё утихло. Ночь в квартире Рагаты превратилась в бесконечный цикл тихих звуков: мерного тиканья настенных часов, тяжелого дыхания больной и шума воды в ванной. Джекс, который обычно не мог усидеть на месте и пяти минут, теперь проявлял чудеса терпения. Он не отходил от дивана. Каждый раз, когда Рагата начинала метаться в лихорадочном полусне, он осторожно поправлял сползающее одеяло и шептал что-то бессвязное, но успокаивающее. Его пальто было брошено на пол, рукава рубашки закатаны — он выглядел непривычно домашним и в то же время предельно сосредоточенным. — Пить... — едва слышно выдохнула Рагата, не открывая глаз. Джекс тут же поднес к её губам стакан. Его рука, обычно твердая, когда он смешивал сложные коктейли, сейчас едва заметно дрожала, пока он приподнимал её голову, помогая сделать глоток. — Давай, Грошик, по чуть-чуть, — его голос в ночной тишине звучал непривычно низко. — Ты должна справиться. Нельзя же позволить какой-то простуде победить самую упрямую сотрудницу агентства. Он намочил полотенце прохладной водой и бережно приложил к её лбу. Рагата вздрогнула от контраста температур, но через секунду её лицо немного расслабилось. Прошел час, затем другой. Джекс сидел на полу, привалившись спиной к дивану. Он чувствовал, как затекают ноги, как глаза слипаются от усталости, но не позволял себе даже задремать. В какой-то момент Рагата затихла, её дыхание стало более ровным. Джекс снова коснулся её лба — жар по-прежнему был сильным, но кожа стала чуть влажной. Таблетка начала действовать. В полумраке гостиной, освещенной лишь слабым светом уличного фонаря, Джекс рассматривал её лицо. Без своей вечной деловой маски и яркой помады она казалась совсем маленькой и беззащитной. — Ты ведь знала, да? — прошептал он в пустоту комнаты. — Знала, что я приду. Знала, что я не смогу просто так уйти. Около четырех утра Рагата внезапно открыла глаза. Взгляд её был затуманенным, но уже более осознанным. Она увидела Джекса, сидящего у её ног, и её рука слабо шевельнулась под одеялом, нащупывая его ладонь. — Ты всё еще здесь... — её голос был хриплым и слабым. — Куда я денусь, — отозвался он, невольно сжимая её пальцы. — Кто-то же должен следить за тем, чтобы ты не выпила всю воду в доме и не начала бредить о продаже квартир призракам. Рагата слабо улыбнулась. Это была первая настоящая улыбка за весь этот длинный, кошмарный день. — Джекс... прости меня за то, что наговорила в кафе. Я просто... я очень устала быть сильной. — Молчи, — мягко пресек он её попытку оправдаться. — Тебе сейчас нельзя тратить силы на извинения. Особенно передо мной. Спи. Скоро рассвет, а на рассвете всё всегда кажется проще. Он продолжал держать её за руку, чувствуя, как пульс под её кожей постепенно замедляется. Лихорадка медленно отступала, оставляя после себя лишь глубокую слабость. Джекс смотрел в окно, где небо из черного становилось грязно-серым, и понимал, что эта ночь изменила что-то внутри него окончательно. Он больше не хотел быть «кактусом». Он хотел быть тем, кто придет, когда гаснет свет. Рассвет просачивался в гостиную неохотно, окрашивая стены в холодный жемчужный цвет. Джекс не смыкал глаз. Его спина затекла от долгого сидения на полу, но он боялся пошевелиться, чтобы не нарушить хрупкий сон Рагаты. Наконец, почувствовав, что её ладонь стала прохладной и влажной, он осторожно коснулся её лба. Жар спал, оставив после себя лишь бледность и глубокие тени под закрытыми веками. Джекс медленно поднялся, разминая плечи. Тихими, кошачьими шагами он прокрался на кухню. Ему нужно было чем-то занять руки, чтобы унять остатки ночного беспокойства. Он открыл холодильник: пара йогуртов, завядший пучок зелени и упаковка яиц. — Типичный Грошик, — прошептал он, невольно улыбаясь. — Заботится о всем мире, но забывает купить еды себе. Он нашел в шкафу овсянку и принялся варить её с такой тщательностью, будто готовил блюдо для мишленовского ресторана. Ритмичный стук ложки о края кастрюли действовал успокаивающе. На кухне постепенно воцарился уютный аромат тепла и домашнего спокойствия, который так дико контрастировал с его собственным внутренним хаосом. В семь утра в дверь коротко и уверенно постучали. Джекс вздрогнул, чуть не выронив полотенце. Кто мог прийти в такую рань? Он подошел к двери и взглянул в глазок. На пороге стоял Артур. Он выглядел безупречно, как всегда: выглаженное пальто, кожаный портфель и букет каких-то вызывающе дорогих цветов. Джекс почувствовал, как внутри мгновенно вскипает знакомая холодная ярость, но он сдержался, медленно поворачивая ключ. Дверь открылась. Артур, уже приготовивший дежурную вежливую улыбку, замер. Его взгляд скользнул по помятой рубашке Джекса, его растрепанным волосам и босым ногам. — Вы? — Артур приподнял бровь, и его лицо приняло выражение брезгливого недоумения. — Что вы здесь делаете в такое время? Рагата дома? Джекс сделал шаг вперед, почти перегораживая дверной проем. Он не стал надевать маску шутника. Сейчас его взгляд был тяжелым и прямым. — Она спит, — отрезал Джекс тихим, но стальным голосом. — И будет спать еще долго, потому что вчера кто-то очень «талантливый» довел её до нервного срыва и лихорадки. Артур нахмурился, пытаясь заглянуть через плечо Джекса. — Послушайте, это рабочие моменты. Я принес документы по объекту, которые она должна подготовить к полудню. И цветы... в качестве жеста примирения. — Засунь свои документы в портфель, Артур. А цветы... — Джекс посмотрел на букет. — Цветам здесь не место. Она не может работать. Ближайшие несколько дней её единственная задача — выздоравливать. И я прослежу, чтобы никто, особенно ты, ей в этом не мешал. — Вы не имеете права диктовать условия её работы, — Артур попытался придать голосу уверенности, но под холодным взглядом Джекса его пафос начал заметно таять. — В этом доме я имею право на всё, что поможет ей поправиться, — Джекс сделал еще полшага вперед, вынуждая Артура отступить на лестничную площадку. — А теперь уходи. И если ты еще раз решишь свалить на неё свои косяки — мы встретимся снова. Но уже не на пороге квартиры. Джекс закрыл дверь, не дожидаясь ответа. Он услышал, как за дверью Артур что-то возмущенно пробормотал, а затем его шаги затихли в коридоре. Вернувшись на кухню, Джекс обнаружил Рагату. Она стояла в дверном проеме, кутаясь в плед и держась за косяк, чтобы не упасть. Её глаза были огромными, а на губах играла слабая, едва заметная улыбка. — Это был Артур? — тихо спросила она. — Просто заблудший коммивояжер, — Джекс подошел к ней, подхватывая под локоть и помогая сесть за стол. — Пытался всучить мне ненужный мусор, но я объяснил ему, что мы сегодня ничего не покупаем. Рагата посмотрела на кастрюлю с кашей, затем на Джекса. В её взгляде было столько понимания, что ему снова захотелось спрятаться за какой-нибудь колкостью. Но он только взял тарелку и поставил перед ней. — Ешь, Грошик. Нам нужно возвращать тебя в строй. Настоящий сарказм без твоего возмущения звучит как-то безвкусно.

***

Джекс пробыл у Рагаты еще несколько часов, пока не убедился, что она крепко заснула без лихорадочного бреда. Уходя, он оставил на кухонном столе записку: «Лекарства по списку. Каша в холодильнике. Если увижу Артура под окнами — вызову дезинсекцию. Отдыхай, Грошик».