Сквозь маску

Воскресный вечер в квартире Джекса обычно проходил под аккомпанемент старых джазовых пластинок и вязкого чувства пустоты, которое он привык называть «свободой». Но сегодня игла проигрывателя то и дело застревала на одной ноте, а мысли — на одном моменте. На мягкости её коленей. На запахе клубничного мыла. Джекс сидел на полу в гостиной, прислонившись к дивану, и лениво перебирал струны старой гитары. Он пытался сосредоточиться на аккордах, но пальцы не слушались. «Она не придет завтра. Завтра понедельник. Она вернется в свой офис к своим бумажкам и этому… Артуру», — подумал он, и от этой мысли в груди неприятно кольнуло. Внезапный звук дверного звонка заставил его вздрогнуть. Джекс замер. Он никого не ждал. Риббит обычно выбивала дверь ногой, сопровождая это криком, а больше к нему никто не заходил. Он поднялся, пригладил растрепанные волосы и, нацепив свою самую безразличную маску, открыл дверь. — Рагата? Она стояла на пороге, прижимая к себе небольшой контейнер, обернутый в полотенце. На ней был тот же кардиган с красными пуговицами, а кончик её носа покраснел от вечерней прохлады. — Привет, — она неловко улыбнулась, переминаясь с ноги на ногу. — Я… я тут поняла, что случайно унесла с собой ключи от черного входа в кафе. Они завалились ко мне в сумку в той… ну, в кладовке. Я подумала, что они могут понадобиться тебе завтра с утра, и решила завезти. Джекс посмотрел на её руки, затем в её глаза, которые бегали по сторонам, явно избегая его взгляда. Он прекрасно знал, что запасные ключи есть у Риббит и никакой срочности в этом не было. — Ключи, значит? — он медленно прислонился к дверному косяку, и его губы тронула слабая, почти добрая ухмылка. — И ради куска железа ты ехала через полгорода? Рагата, ты безнадежна. Заходи уже, пока пирог в твоих руках окончательно не замерз. — Это запеканка, — поправила она, проходя внутрь. — С сыром и зеленью. Как благодарность за неделю. Рагата вошла, чувствуя, как её окутывает прохладный воздух его квартиры. Здесь не было того стерильного порядка, который она ожидала увидеть у человека с таким сложным характером. Всюду лежали книги, виниловые пластинки, а на кухонном столе высилась стопка салфеток, исписанных какими-то расчетами. — Разувайся, — бросил он, уходя на кухню. — Раз уж ты принесла это… пахнущее чем-то съедобным, то придется это съесть. Я как раз подумывал о том, чтобы поужинать воздухом. Они расположились на кухне. Джекс заварил чай — самый простой, черный, без изысков, — и они принялись за её запеканку. Разговор шел тяжело, то и дело прерываясь долгими паузами. Они оба старались не вспоминать вчерашний склад, но призрак того момента незримо присутствовал между ними. — У тебя… очень интересно, уютно. — произнесла она, ставя контейнер на стол. — Не так, как я представляла. — А как ты представляла? Стены, обитые черным бархатом, и портрет меня любимого в золотой раме? — Джекс достал две тарелки, его движения были медленными, почти осторожными. — Нет, — Рагата обернулась к нему. — Я думала, здесь будет пусто. А здесь… жизнь. Просто ты её никому не показываешь. Джекс замер с тарелками в руках. Он посмотрел на неё, и на секунду между ними снова возникло то наэлектризованное напряжение из кладовки. Он подошел ближе, ставя тарелки на стол так, что его рука оказалась совсем рядом с её. — Показать кому-то свою жизнь — это всё равно что отдать ему ключи от квартиры и не сменить замок, — тихо сказал он. — Рискованно. Они ели в тишине, которая больше не была неловкой. Она была тяжелой от несказанных слов. Джекс то и дело ловил себя на том, что смотрит на то, как она держит вилку, как поправляет прядь волос. Ему хотелось спросить её о вчерашнем. Спросить, почему она не убрала руку. Но он боялся ответа. Когда с запеканкой было покончено, Рагата встала, чтобы отнести тарелки к раковине. — Я помою, не беспокойся, — перебил её Джекс, забирая посуду. — Иди в гостиную, я сейчас заварю чай. Если, конечно, ты еще можешь смотреть на чай после недели в «Sip&bite». Рагата послушно вышла в соседнюю комнату. Она рассматривала книжные полки, заполненные классикой и техническими справочниками, когда её взгляд зацепился за пустой, почти голый стеллаж. Там не было ничего — только одна-единственная вещь. Там, в простой рамке, стояла открытка. Это была та самая открытка, которую она подарила ему на день рождения совсем недавно. Она помнила, как дрожали её руки, когда она заканчивала рисунок, как боялась, что он посчитает это глупостью. Рагата замерла, не в силах отвести взгляд. Он поставил её не в ящик стола, не забросил на шкаф. Она была здесь — в самом центре его личного пространства. Джекс вошел в комнату, вытирая руки полотенцем, и застыл, увидев её у стеллажа. Он тут же напрягся, его плечи поднялись, а на лицо вернулась привычная маска недовольства. — О, это… — он быстро подошел ближе, пытаясь заслонить полку собой. — Риббит заставила меня это поставить. Сказала, что полка выглядит слишком голой, а эта картонка как раз подходит по цвету к обоям. Ты же знаешь её, она не успокоится, пока всё не обставит по своему вкусу. Рагата молчала. Она медленно перевела взгляд с открытки на самого Джекса. И тут её сердце пропустило удар. Из-под воротника его старой футболки на тонком шнурке выглядывал небольшой металлический предмет. Тот самый Грошик — старинная монетка-ожерелье, которую она тоже подарила ему вместе с открыткой. Она считала это простым талисманом на удачу, но увидеть его сейчас на его шее… — Джекс, — тихо выдохнула она, указывая взглядом на ожерелье. Он инстинктивно дернул рукой к воротнику, пытаясь спрятать кулон, но было поздно. Его лицо мгновенно стало пунцовым. Такой густой румянец она видела у него впервые — он залил его щеки и уши, выдавая его с головой. — Это… это просто… — он судорожно сглотнул, отводя взгляд в сторону окна. — Шнурок удобный. И монетка… она тяжелая, помогает держать баланс. Врачи рекомендуют для осанки. Да. И вообще, это просто металлолом, Рагата, не придумывай себе ничего. У меня просто закончились другие украшения. Он говорил быстро, сбивчиво, всё больше запутываясь в своих нелепых оправданиях. Его голос звучал почти сердито, но руки предательски дрожали. Рагата не стала спорить. Она не стала уличать его во лжи или требовать признаний. Она просто смотрела на него, и на её лице расцвела такая искренняя, теплая и счастливая улыбка, что Джекс окончательно замолчал, понимая, что любые слова сейчас будут бессмысленны. Она видела всё. Она видела его бережно хранимую открытку и этот Грошик у самого сердца. И этого было более чем достаточно. Всепонимающая улыбка обезоруживала Джекса эффективнее любого сарказма. Она медленно потянулась за своей сумочкой, стоявшей на краю дивана. — Наверное, мне пора, — тихо произнесла она, поправляя ремешок на плече. — Уже поздно, а завтра понедельник... работа в агентстве не ждёт. Джекс, всё ещё пунцовый от того, что его «тайники» были раскрыты, внезапно почувствовал резкий укол паники. Мысль о том, что она сейчас закроет за собой дверь и эта странная, хрупкая магия исчезнет, показалась ему невыносимой. — Куда ты... — начал он слишком резко, тут же осекся и откашлялся. — То есть, подожди. Куда ты спешишь? Чай ведь ещё не остыл. И вообще... ты принесла целую запеканку, а я даже не показал тебе свою коллекцию пластинок. Риббит говорит, что я зануда, но у меня есть редкий экземпляр джаза сороковых годов. Рагата замерла, удивленно глядя на него. Джекс редко просил о чем-то напрямую, обычно маскируя просьбы под приказы или ворчание. — Ну, если только на десять минут, — уступила она, чувствуя, как внутри всё трепещет от радости. Десять минут незаметно растянулись в час. Джекс, воодушевленный её согласием, начал доставать из шкафа старые виниловые диски. Они сидели прямо на ковре, среди стопок бумаги и чехлов от инструментов. Джекс рассказывал истории появления каждой пластинки: где он их нашел, как торговался на барахолках и почему именно этот царапающий звук иглы делает музыку живой. Он больше не пытался казаться колючим. Растягивая моменты, он показывал ей редкие фотографии в книгах, они вместе смеялись над нелепыми обложками старых журналов. Рагата ловила себя на том, что смотрит не на вещи, а на его руки — длинные, узкие пальцы, которые так бережно касались бумаги и пластинок. Джекс в какой-то момент затих, перебирая в руках одну из своих гитарных медиаторов. — Знаешь, — начал он, не глядя на неё, — Риббит постоянно твердит, что мне нужно «выходить в свет». Но мне кажется, что весь свет, который мне нужен, сегодня сам пришел ко мне с ключами от подсобки. Рагата почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Это было так похоже на признание, но всё ещё оставалось в рамках их странной, глубокой дружбы.

***

Когда стрелки часов неумолимо приблизились к полуночи, Рагата всё же поднялась. — Теперь точно пора, Джекс. Спасибо за вечер. Это было... очень важно для меня. Он молча проводил её до прихожей. Атмосфера снова изменилась — она стала тягучей и наэлектризованной. Рагата надела куртку, взяла пустой контейнер и уже взялась за дверную ручку. — Рагата, — негромко позвал он со спины. Она начала оборачиваться, но не успела. Джекс сделал шаг вперед и, прежде чем он сам успел осознать, что делает, обхватил её руками со спины. Это не было крепким, уверенным объятием. Его руки легли ей на плечи, а затем медленно скользнули ниже, замыкаясь в замок чуть выше её талии. Он уткнулся лбом в её затылок, вдыхая запах её волос — тот самый клубничный аромат, который преследовал его все выходные. Рагата замерла, её сердце на мгновение перестало биться, а затем пустилось вскачь, отдаваясь пульсом в кончиках пальцев. Она не отстранилась. Напротив, она прижалась спиной к его груди, чувствуя, как его сердце под Грошиком-кулоном бьется так же неистово, как и её собственное. — Джекс... — прошептала она, накрывая его ладони своими. — Просто помолчи секунду, — глухо отозвался он. — Дай мне... просто убедиться, что ты здесь. Что это не очередной сон в пустой квартире. Они стояли так долго. В прихожей тикали часы, за окном шумел дождь, а здесь, в этом маленьком круге тепла, два одиноких человека наконец-то нашли свой якорь. Смущение окутывало их обоих: Джекс боялся, что перешел черту, а Рагата не знала, как дышать от нахлынувшего счастья. Наконец, он медленно разомкнул руки, давая ей возможность повернуться. Рагата развернулась к нему. Его лицо было совсем близко, и в его глазах читалась такая смесь растерянности и нежности, что она не выдержала. Она приподнялась на носочках и быстро, но очень ощутимо коснулась губами его щеки — прямо там, где была его колючая скула. Поцелуй был теплым и нежным, оставляя на коже Джекса обжигающий след. — До завтра, Джекс, — прошептала она, прежде чем выйти за дверь. Джекс остался стоять в пустой прихожей, прижав ладонь к щеке, на которой всё ещё ощущалось тепло её губ. Он смотрел на закрытую дверь и впервые за долгое время по-настоящему улыбался, чувствуя, как Грошик на шее кажется тяжелее и ценнее любого золота мира.