♣ДОМ ОЧОА♣ Подготовка к свадьбе сестры
24 февраля 2026 г., 13:20
1941 год. Мне десять.
— Эй, девочка! А ты чьих будешь? — зовёт меня на чистом кечуа старая рабыня, которая сидит в углу под навесом и перебирает кофейные зёрна. Я не успеваю моргнуть, как она зачёрпывает ягоды со стола, а через секунду уже бросает по разным мешкам около ног.
— Я Изабель, — говорю я почти шёпотом, крепче сжимая в руке свою парижскую туфельку от Феррагамо — вторая потеряна в болотной трясине. Бегать в них неудобно. Я беру одну ягодку со стола — большая и мягкая, пробую на вкус — очень сладкая, которая в конце отдаёт кислинкой. — А как вас зовут?
Одна из рабынь, завязывавшая огромные джутовые мешки, поднимается с корточек и подходит ближе. Старушка молчит; кажется, не говорит по-испански. Все оборачиваются, рассматривают меня, изучают взглядом. Я слышу, как они начинают переговариваться — громко, не стесняясь, но на кечуа — о том, не опасно ли говорить со мной.
— Дочь хозяина? — метко спрашивает женщина, закатывая рукав хлопковой кофты. Она садится напротив меня, берёт горстку кофе.
Я ничего не могу ответить. Врать смысла нет, да и… я ещё не умею. Ничего не остаётся, кроме как кивнуть на их вопрос.
— Донья Изабель! — с места поднимается женщина, сидевшая за перебором кофе в окружении детей. Она подходит ближе, садится рядом. — Вы гуляете одна?
Женщины дают всем остальным команду молчать — и проводить меня. Я ещё не знаю, что за одно неверное слово их могут высечь плетьми до крови на площади перед толпой зевак.
***
Они зовут меня нинья — ребёнок, но чаще — палья, как зовут на кечуа всех господ. По имени — ещё боятся. Сбегать из дома на сортировку кофе становится моей традицией. Теперь я знаю их по именам: старая Клара, многодетная Хуана, проворная Роса. И ещё нескольких. Но никогда не передам тот страх, с которым они говорят со мной. — Клара, я стащила кофейник из дома! Хотите попробовать то, что собирали каждый день до сих пор? — Палья, ваш отец… — У него послеобеденный отдых. Я вернусь — он ещё будет спать. Я подмигиваю детям, собравшимся вокруг меня. Их лица лежат на моей руке — от сильного, жгучего любопытства. Роса выносит несколько чашек — самодельных деревянных выемок, которые хорошо держат тепло. Выдаёт старшим и женщинам за столом. Я наливаю по глотку… — Изабель… — из-за подветренной стены тента меня окликает Педро, сын Хуаны. Ему двенадцать. Он пока не работает, но ему уже ищут жену. И кажется, он уже знает, что такое любовь. Я заворачиваю за стенку с глотком кофе для него. — Я был на плантации сегодня и сорвал веточку для… вас. Для тебя, — он мнётся, но протягивает мне большой прут с листками и ягодами. В дом я такое не протащу. — Цвета твоего платья. И кофе. Мы всё ещё любили играть в догонялки по пыльным тропам и травяным зарослям выше головы. Он всегда побеждал. А потом мы, перепачканные и счастливые, с моими сбитыми чулками и его порванной рубахой, шли домой к Хуане, где ели самые вкусные лепёшки.***
1950 год. Мне девятнадцать. Я уже тысячу раз видела, как продаются люди, подобно пыльным джутовым кофейным мешкам, нагромождённым друг на друга на портовом складе. Сегодня — ещё один день этой бессовестной сделки на бесчисленное количество золотых, звон которых уже отдаётся в ушах всех присутствующих, а главное — моего отца, дона Хосе. Или части сделки, о которой так сладостно он мечтал, кажется, всю свою жизнь. — Изабель… — неторопливо начинает беседу мой отец за совместным ужином трёх семей. Мать тут же слышит, как его голос меняется с расслабленно-спокойного на раскатистый, вызывающий, как будто сейчас последует что-то важное — и, поправляя платье, буквально сжимается на стуле, хотя обратились не к ней. — Я надеюсь, наряд уже готов и завтра ты будешь неотразима, подобно твоей матери в день нашей первой встречи. Витрина должна выглядеть безупречно. — Конечно, папа, — сдержанно отвечаю я. — Последние приготовления завершены сегодня. Я и… Мария-Елена, — я киваю в сторону сестры, — с волнением ожидаем её завтрашнего обручения с доном Луисом. Товар должен отвечать сходу, но выверенно. Заученной фразой, которая будет уместна. — Должен признать, что каждый новый наряд доньи Изабель… всё сильнее впечатляет меня, — отзывается мой жених, капитан Родриго Молина, с выдержанным спокойствием, но довольно вальяжно расположившийся прямо напротив меня. И тут же переводит взгляд: — Я с нетерпением жду ваш новый фасон. Упаковка должна быть подобрана тщательно, чтобы за товар отдали больше. Она должна отвечать требованиям эффективности сделки и стандартам, устно заданным вековыми традициями. — Мария-Елена? — Отец вскидывает бровь. Товар должен иметь рекламу и продавать сам себя. Проще говоря, не быть глупым. — Отец… Мы с доном Луисом созданы друг для друга. Он оплатил лучший дизайн Кристобаля Баленсиаги, чтобы я… Нельзя. Порядок нарушен. Товар не должен болтать так много, особенно в присутствии покупателя. Генеральша Эсмеральда Молина меняет позу, слегка кашляет от неудобства ситуации и поправляет шаль. Её сын быстро понимает, что нужно спасать положение. — Ах, Кристобаль Баленсиага… Его работы приводят в восторг всю Европу. Если донья Мария-Елена благоволит надеть его платье, мне будет не сыскать наряда прекраснее для доньи Изабель. Сам покупатель считает эту болтовню пустой и игнорирует. Мой отец заметно волнуется, не ожидав подобной нерасчётливой глупости от сестры. Вмешивается дон Эдуардо Арамбёру-и-Урибе. — Президент лично поздравил молодых в честь свадьбы. Он выражал глубокое восхищение будущим аргентинской нации и плодородием северных кофейных плантаций. Отец польщён. Хвала его плантаций на высшем уровне перемежается с горящим, сладостным взглядом Марии-Елены прямо на Луиса Фелипе Арамбёру-и-Урибе. Вот только Луис не покупается. — Ах да, отец. Наш союз с доньей Марией-Еленой, безусловно, станет не только отражением любви, но и процветания совместных дел, что будет благом для всей страны. И наши дети будут счастливы жить в сильном государстве. Перевод для всех здесь присутствующих: «Меня интересуют только совместные дела семей». Что слышит Элен: «дети». Её щенячий восторг не поддаётся никакой мыслимой категории. Мгновение — и своим любопытно-нетерпеливым взглядом она впечатает Луиса в скатерть, оставив себе на память узор с ним. Крыша не едет — её уже здесь не наблюдается. — Отец, — почтительно обращаюсь я, вставая из-за стола, — завтра очень важный день… позвольте помочь сестре с бантами на заколках. С вашего позволения, генерал, дон Арамбёру, — я делаю лёгкий наклон в их сторону, они выражают одобрение в ответ. Капитан встаёт, за ним поднимается с места Арамбёру младший. Сидевший напротив меня, Родриго обходит стол, чтобы поцеловать мою руку. — До завтра, донья Изабель. Ваша забота о сестре делает вам честь. Луис Фелипе просто почтительно кивает мне. И перед прощанием с матерью я замечаю, что Елена совершенно спокойно сидит на месте. Я делаю немыслимое для товара: таращу глаза по пять сентаво прямо на неё, чтобы она немедленно поднялась. Она даже не понимает, что натворила глупость. Или не хочет покидать своего… Дона Арамбёру. С завтрашнего дня у неё будет вся жизнь, чтобы сидеть с ним в обнимку. — Прошу прощения, дон Арамбёру, — наконец раздаётся за моей спиной, когда я целую мать. — Мой наряд слишком сложен, что подчёркивает мои чувства к вам. Нельзя. Товар не может быть распакован раньше сделки купли-продажи. Слишком много болтает. Я едва заметно для других, но неистово сильно дёргаю её бант на подоле, чтобы наконец замолчала и не позорила честь отца. И в момент, когда она совершенно по-глупому взвизгивает «Ай, больно!», я уже удаляюсь в туалетную комнату.***
— Какая же ты глупая, Иса! — говорит Елена, раскачиваясь на краю вензельного кресла туалетной, словно маленькая обезьянка, и шёпотом добавляет: — это же Капитан! Когда он наносил тебе официальный визит в пансион, все только и шептали о том, как горделиво он взметнулся на своём коне. Ты упускаешь сладкий момент для флирта перед свадьбой, а я им пользуюсь… Уже завтра Луис будет моим, а тебе ещё столько ждать своего капитана!.. — Скромность женщины и готовность ожидания воли мужчины, особенно командующего ротой солдат, является её главным достоинством, Элен. Я совсем не стремлюсь замуж. Мне не интересно, что там после белого платья. Её завязки на фамильной фате начинают доканывать меня своей сложностью. Руки трясутся, когда я, наконец, вижу её в этом образе. Я помогаю выставить на аукцион мою сестру. Завтра в полдень она уйдёт с молотка за самую высокую цену: новый кредит всего под 7% годовых, фиктивный контракт на импорт с Англией и Швейцарией, а ещё рост индекса Херфиндаля… Если по-умному. А если прямо — рост влияния моего отца в северном регионе Мисьонес. Наконец я собираю ткань воедино и триумфально достаю лаконичную заколку Картье из тёмного золота с бриллиантами чистой огранки. Щелчок. Элен всегда была глупа — так когда-то решил отец, посвящая меня во многие дела нашей эстансии, а ей — не говоря ни слова о работе. Даже мадам Клотильда на уроках французского говорила «подскажи младшей» не потому, что ей правда требовалась помощь. Это было присказкой, условием, диктуемым откуда-то свыше, когда начинаешь занятия с преподавателем. Её всегда хотели сделать послушным, покорным товаром. Конечно, она не понимала многих вещей. Или отказывалась их признавать.***
— Вы как главная наследница своего отца, — начинает Луис, давая мне один из танцев на балу эстансьерос когда-то давно, — великолепно знаете экономику, донья Изабель. Вы понимаете, что самый первый актив, который был вам предложен, — он обращает взгляд в сторону сестры, вальсирующей с Рафаэлем, младшим братом моего жениха, — не всегда оптимальный. Иногда стоит пересмотреть портфель, даже если это влечёт издержки. Страх издержек… Он намеренно ведёт меня в сложное «па» на глазах у всех. Меняет направление, тянет шаг, выставляет руки, чтобы я слушалась. Показательное движение, чтобы все зашептались. — Ах да, страх издержек, донья Изабель… Удел слабых. — Вы забываетесь, дон Луис, — мы делаем круг по залу, как раз пролетая мимо Марии-Елены, — Ваш портфель уже сформирован. Если вы будете менять активы после устной договорённости, вы потеряете доверие рынка, — я едва заметно киваю в сторону отца, курящего вдалеке в компании капитанов пограничной жандармерии. — Без доверия — никакого портфеля не будет. Вы должны это понимать как банкир. Луис на мгновение замирает где-то на периферии зала, оглаживает мою руку, смотрит прямо в глаза и, кажется, сильнее прижимает к себе, прежде чем снова вернуться в круг. — Вы говорите о доверии, — его голос дрожит так, как будто он ведёт настоящий спор. Волнение, быстрый темп танца — всё смешивается в его пристальном взгляде. — но ведь оно основано на двух принципиальных столпах, от которых нельзя отступать. Предсказуемость и… Он замирает в шаге от меня, становится невыносимо близко, а затем снова отдаляется, чтобы вести меня на вытянутой руке. — Традиции, — заканчивает Луис, не глядя на меня — танцует так, будто либо репетировал порядок движений, либо это единственное, что он в принципе знает из сложных фигур. — А традиции основаны на… старшинстве и порядке. Согласно порядку, старший наследник получает главный актив. Здесь он запинается в шаге, и я вслед за ним делаю неестественную паузу. Он подхватывает меня и ведёт снова. — Это же не каприз и не сентиментальность, — добавляет Луис, улыбаясь так широко, как будто демонстрирует сразу все зубы. — Это корректировка поспешного решения, которое наши отцы… Я наступаю ему на ногу. Очень больно. Так больно, что он вскрикивает, а пары вокруг нас замирают, глядя прямо в его сторону, ахая — многие в этот вечер подумали, что дочери Очоа, крупнейшего кофейного магната Латинской Америки, не умеют танцевать вальс. Я уже больше не могу выносить его торгов. — Перестаньте, дон Луис, — едва слышно шепчу я ему на ухо. — Я вам не актив. Актив предполагает пассивную доходность, а вы хотите потенциал к экспансии. Ваша партия — Мария-Елена. Моя партия… тоже ожидает меня, — блефую я, хотя это и не объявлено официально. Хожу по натянутому канату. — И совсем скоро вы поймёте все до конца. Вы задерживаете танец. Теперь вы обязаны приглашать Марию-Елену минимум несколько раз. Уже вижу, как отец подаёт мне знак заговорить с кем-то другим, чтобы Луис мог… сделать правильную инвестицию. Я подхожу к генералу армии, дону Родольфо Молина, и практически выбиваю приглашение на танец от его сына Родриго. Пусть этот банкир видит, кто моя настоящая партия.***
— Ах да! — с придыханием восклицает Элен, когда я надеваю всё новые и новые заколки, теперь от Ван Криф, с невидимым креплением. Для неё это имеет решающее значение. — Видишь, как вежлив мой Луис? В тот день он приглашал танцевать и тебя, и дочерей Ласкано, и Марию дель Кармен Фер… Я обрываю её писк на полуслове. — Энрике де Лос Рейес Альсага, жениху Марии, нужен был кредит. У них на фабрике ткацкие станки старше, чем наша бабуля, а госзаказ на целую армию. Он мнит из себя богача, а она — завсегдатай всех приёмов, потому что фабрика тонет, поместье уже заложено, а она понимает, что с такими долгами больше никто на неё не согласится, — произношу я с такой гримасой, как будто молюсь Господу — монотонно и скучающе. Не без оттенка раздражения. Потому что… — Тебе почти семнадцать, уже должна понимать такие вещи. А вот со мной у Луиса был такой разговор. Понимаешь, он хотел переиграть партию. — Глупости! — вопит Элен во всю силу, вскидывая руку с лентой. — Ты просто завидуешь нашему счастью, выдумываешь клевету. У тебя уже есть твой чопорный капитан, который умеет болтать только о казармах! А мой Луис… ах, он действительно богат, и он купит мне ещё сто заколок! — Элен запускает руку в стаканчик с маленькими крабами для кос, инкрустированными цветными камнями. — Тысячу таких! — Твой Луис безнадёжно беден, Элен. Всё что у него есть — власть на честном слове. Иначе как ты объяснишь то, что он постоянно ходит в одном пиджаке? У них в банке ни гроша, и песо вот-вот рухнет, когда закончится золото. — Откуда ты знаешь? — замирает сестра…***
Вечерами после ужина мне традиционно наказано заниматься рукоделием в компании мамы, сестры или вовсе читать в библиотеке, пока в кабинете решаются самые главные дела. Наказано - не значит, что я буду этому подчиняться. Хорошо, что я всегда выбираю правильные книги для чтения - и отец, увидев мою тягу к делам, кажется, сам не против мне о них рассказать. Но я же женщина. Мне разрешили просто присутствовать. Наш малый зал наполняют вечерняя прохлада, какой-то едва уловимый цветочный аромат и запах коньяка. Я сижу в углу — достаточно близко для женщины в подобных делах — и методично перебираю деревянные чётки. — Итак, дон Эдуардо, дон Луис… — обращается отец к нашим новым родственникам, выжидая, как те отреагируют, и продолжает: — Мы теперь почти одна семья, и пришло время обсудить… Цену моей сестры. — … некоторые детали нашего контракта, — завершает отец. Моя бусина падает чуть громче, чем обычно, и Луис от нетерпения не выдерживает, косится на меня секунду и снова возвращается к диалогу. Ох уж этот мальчишка. Если у его отца хватает духу сидеть спокойно, то… по Луису просто очевидно — в стране кризис, деньги из обращения изымаются в пользу банка — а он хочет сыграть с нами в обход правил, придумав какие-то свои, лишь бы удержать кресло — осталось только понять какие. Посмотрим, что скажет. — Да, дон Хосе, — Арамбёру-старший хочет показаться крайне вежливым, но всё же процеживает это сквозь зубы, потому что его, как и меня, выводит нервозность Луиса. Это едва ли заметно — он то дёрнется, то повернёт голову — но если немного поразмыслить и сложить два плюс два, то карта ясна как день. — Мы с вами обсуждали парусные барки для захода небольших партий в Ливерпуль и Бристоль. — Отец, — Луис осторожно вливается в разговор, показывая своё участие, — английский послевоенный рынок сейчас опасен. Европа жаждет роскоши, но чем обеспечены их фунты стерлингов? Это же просто бумажки. — Отец, — мой голос звучит неестественно высоко в этом огромном, мужском помещении, а обращение повисает в умах. Все смотрят на меня. Что-то внутри сжимается, не давая продолжить. — Могу ли я… пояснить? Дон Эдуардо резко вздыхает, а Луис усмехается уголком рта, едва заметно. Я же вижу, хотят возразить. Но что-то мешает. Им что-то от нас очень нужно. Так что я боялась… напрасно. Теперь внутри меня всё горит. Была бы моя воля, я бы заткнула этих безденежных коммунистов под колпаком Перона, желающих остаться у руля, потому что президенту осталось недолго. Но мне нужно одобрение. Отец кивает мне и делает пригласительный жест, улыбаясь. — Смелее, дочь. Зачем нам нужен английский рынок? — удовлетворённо, с упоением спрашивает отец. Ему так нравится, когда я говорю с ним о делах. В эти секунды он не чает во мне души. — У нас под контролем все стабильные европейские рынки, вплоть до северной Африки. Марсельская таможня целиком из наших людей, а в Ливорно мы выкупили весь склад, чтобы «доставлять на дом» в небольшие Венецию, Неаполь и Бари. Все «потенциально окупаемые» рынки можно пересчитать по пальцам — и все они наши. Осталось действовать только на рисковых, — я заметно сажусь ближе, довольная новым положением в «семейном» кругу. — Вы забываете о главном, дон Луис. Об активах. Если англичане не смогут платить — знаете, что мы сделаем? Отберём их жаровни, и у нас прямо в порту, как во Франции, будет готовый продукт. А если получим ещё и кофейную сеть, где будут управлять наши люди — замкнём рынок на себя, от дерева до чашки, и наша прибыль взлетит раз в пять. Луис не улыбается. Он светится от счастья. Я предполагала, что нравлюсь ему, но здесь это заметно более чем явно — со мной он видит себя не просто сыном денег и мужем плантаций, а… законодателем кофейной моды. Вечно когда дело идёт к сути, он сам не свой. Жаждет власти над другими. Отец восхищённо смотрит на меня и тут же переводит взгляд. Он не может хвалить меня в присутствии других — это дерзость, но тут… — Вы недурно воспитали дочерей, дон Хосе. Моё почтение. Признаюсь, я ещё не думал о Лондоне в таком ключе… Ах, чёрт бы тебя побрал. Если бы только моя сестра была и правда интересна вам как жена и невестка. Сколько ещё заколок Картье «передаст» Луис через своих секретарей с дежурными фразами из каталогов? — Благодарю, дон Эдуардо. Для моих дочерей честь иметь дело с вами… Пять минут на любезности, две — на подбавление коньяка, ещё пара — на разгоревшийся спор о том, что я высказала, и разговор принимает привычное русло. — Конечно, дон Хосе, мы в последний раз сошлись на том, что вы хотели бы строить корабли здесь, в Аргентине. Американские Либерти крайне прожорливы и совсем не годятся для вашей репутации магната. Кроме того, это выйдет значительно дешевле для вас, если рассматривать целиком всю партию, но чтобы начать, потребуется много ресурсов… Иностранные инженеры, строительство новых доков… Моя чётка снова падает громко. В нашем государстве одни воры у руля. Неужели страна не возьмёт на себя хотя бы малую часть расходов для нашего предложения? На мифическое равенство, бесплатные рубашки и больничные рабочим у них есть деньги, а на единственный долларовый экспорт в период кризиса… — Нам в любом случае нужно много, — парирует отец, повышая ставки. — Двенадцать судов — это стабилизация рынка, закрепление отрасли за нами. Часть денег у нас уже есть, мы рассчитываем лишь на займ скромных расходов на этапе строительства… — Дон Хосе, ваше решение очень масштабно… Не примите за дерзость, но в таком деле важно чувствовать финансовую свободу. Мы бы с удовольствием выдали вам выгодный займ под 7% от текущих активов на любую сумму, которая вам интересна. А когда союз… — он едва заметно обводит взглядом террасу, а затем явно смотрит на Луиса, — будет закреплён перед лицом Господа, то мы предложим очень выгодный курс… Бах. Чётки выпадают из моих рук. Я неспешно наклоняюсь, подбираю их с пола и продолжаю перебирать тихо, глядя на отца. Отец тоже смотрит на меня не моргая. Я едва заметно киваю ему, давая сигнал «я думаю то же, что и ты». — Дон Эдуардо, простите мою дочь. Она очень переживает сегодня… В его голосе я слышу нотки радости. Отец благодарен мне за то, что я присутствую здесь и так ясно выражаю, что думаю об этой семейке. Они всеми силами выманивают у нас доллары. Им всё равно, что конечный продукт — корабли — ничего не произведут для рабочих, которые пойдут тратить тоннами влитые деньги. Их напечатанные бумажки обесценятся завтра же. Видимо, Перон требует доллары перед выборами. — Давайте же перейдём к цифрам. Мои люди помогли посчитать, что нам понадобится около шести-семи миллионов долларов на весь проект. Разница большая, потому что зависит от инженеров, которых мы наймём, и от доков, которые мы построим. А построить хотелось бы на совесть, потому что из десяти моих кораблей два на ремонте в Европе и прибудут чёрт знает когда, чтобы возить кофе дальше. Отец роняет это так просто, попивая коньяк, как будто он сказал, что купил маленькому брату новую игрушку. Десять кораблей. В нашей собственности. Никогда не забуду глаза ошарашенного Луиса, который только что уловил тонкий намёк: огромная часть наших активов не здесь. За границей. Вот почему в неурожайный год наша прибыль не упала. Вот почему в волосах я ношу не каталоговые безделушки, а кофейную ветвь из хризопаза и бриллиантов редкой огранки. Даже когда у власти социалисты, отбирающие всё что видят. Они осознали масштаб. Не могли же мы в лицо председателю Банко де ла Насьон сказать, что у нас собственность в Бразилии на швейцарских подставных лиц. — Три миллиона у меня есть, — продолжает отец также невозмутимо. — Они чистые и абсолютно законные, лежат в Цюрихе. Мне нужен остаток в песо, чтобы платить зарплаты рабочим и решать вопросы на таможне. Конечно, я бы мог просто купить валюту: я даю доллары, а вы включаете печатный станок. Цены сейчас растут, и меня интересует займ. Но возвращать будем тоже в долларах. К тому же моя младшая дочь обожает морскую стихию и мечтает сплавать в Европу, я не могу ей отказать…***
— Иса, мы… — Элен замирает от восторга и подаётся вперёд так, что коса, которую я заплетала ей мучительно долго, разваливается на глазах. — То есть я… и мой Луис… Поплывём в Европу под парусом? Она уже задыхается от восторга, выкрикивая это так громко, что, кажется, все в зале за стенкой слышат её восклицание. — Элен… У Луиса нет денег на это. После длинных-длинных наводящих вопросов, на которые они никогда не ответят прямо, мы едва ли выбили восемьсот тысяч — деньги, которые обеспечены хотя бы чем-то из их резервов, и то нам пришлось напечатать кипу облигаций… Она таращится так, как будто я говорю с ней не по-испански, а на каком-нибудь кечуа. — Обли-гация? А это как? — Смотри, — я достаю две конфеты в обёртках из шкатулки. — Папа дал мне две конфеты. Одну я съела, — и демонстративно вытягиваю шоколадный шарик из фантика, — а другую решила оставить себе на потом. Ты тоже хочешь конфету. Я могу дать тебе конфету сейчас, а могу сказать «завтра дам тебе две» и дать фантик. Теперь он стоит как две конфеты в будущем… — А при чём тут деньги? — хлопая глазами, уточняет Элен. Ох, только не это. Большую часть моего рассказа она не поняла. И никогда не поймёт. — Кажется, я действительно мало знаю, — вздыхает сестра, снимая с себя все заколки и кладя назад по баночкам. — Нет, подожди! Я этого никогда не говорила. Просто… У тебя другая жизнь. Другой образ. Тебе нравится вышивать платки, а я засыпаю за иглой с пяльцами. Да и в конце концов, — я тяжело вздыхаю, но возвращаю заколки на место, а она то кивает, то водит головой в стороны, показывая, что ей не нравится. — Меня же когда-то папа посадил на свой чопорный кабинетный стул и стал рассказывать про папки. А у тебя были уроки французского… — Раз мы сегодня делимся секретами, то у меня тоже для тебя есть один, — вдруг выдаёт Элен. Я замираю, и фата едва не падает у меня из рук. Ох, боже. Если секрет есть у Элен, то он есть у всего мира. Или… Она сделала что-то такое, что потом расхлёбывать моему отцу. — Ну… Только обещай не кричать на меня, — заранее обиженно произносит она, зная, что меня в детстве часто тоже наказывали за её проступки и я могла быть с ней строга, но всё равно делилась со мной всем, что было на душе. — Был бал…***
Наша семья владела тремя особняками: в Мисьонес, где находились наши плантации, в Кордове, летняя дача, куда мы часто ездили отдыхать или же отправляли мать на лечение водами, и в Буэнос-Айресе, и дом с садом в Реколете, чтобы уметь держать статус, пока мы в столице по делам. И нашим важным делом была… Примерка долгожданных платьев Элен у портнихи. Сестра не уточняла, зачем именно мы поехали, но самое важное для неё — она наконец забрала пять своих платьев для выхода в свет и получила браслеты, заколки и что-то ещё, набранное по каталогам.***
— Да! Там была… Гора новых, модных фасонов! Эта женщина сшила мне платья по журналам, которые отец сам привёз из Парижа. Не с опозданием на сезон, как у некоторых бедняков, а… — Элен, это был твой секрет? — мягко уточняю я, и история продолжается.***
Мы даём какой-то благотворительный обед. Или просто беседу за чаем о каких-то острых социальных вопросах. Я слабо помню тот день, но отчётливо помню, что, когда мы бываем в городе, к нам в особняк заходит дама, от которой всегда пахнет вылитым флаконом духов. Итак, благотворительный… чай, что бы это ни значило на языке сестры, разговоры и… флакон духов. Я краем глаза замечаю одну девушку, ни на шаг не отлипающую от своих подруг и сестёр. Она постоянно смеётся, причём так громко, что это уже переходит границы; но держит осанку так, как будто её фотографируют все камеры мира. На ней простое серое платье — с опозданием на сезон — и очень-очень много неуместных безделушек вроде старинного, бабушкиного кольца и неприлично огромной броши, которую следует носить с более вызывающими фасонами. Это стоит очевидно дороже, чем то, что ношу я, но выглядит так, что это всё, что у неё есть. И это правда. Мария де Кармен Феррейра. Мария Феррейра де Альсага, когда выйдет замуж — они уже помолвлены, и отцы в курительной уже точно знают, к чему всё идёт. Дочь эстансьера, по зёрнышку собиравшего пшеницу, кукурузу и лён для отправки в Англию. Там был не просто пожар — все три поместья не приносили ничего, кроме постоянных долгов из-за засухи. Палящее солнце убило все всходы, и когда она говорит, что десятая часть ещё жива — сильно приукрашает. Будущая жена фабриканта, обслуживающего армейский заказ на станках, старых как мир. В прошлом году на их заводе была забастовка с сотнями рабочих из-за задержки зарплаты. Ей пришлось заложить какое-то бабушкино колье, чтобы закупить оборудование, как говорят в светских кругах. Никогда ничего не скрывает и ведёт себя так надменно, будто давно подчинила себе континент. Но ей смертельно нужен был кредит, хотя бы на жалкие… Полтора миллиона. Даже не долларов — песо. Гроши, которые мы тратим на поездки в Европу. Заправить одну баржу с кофе стоит дороже. И единственный, кто не смог бы отказать такой вызывающей особе, — Луис Фелипе. Молодой, тогда ещё холостой и амбициозный Луис Фелипе, страстно мечтавший о ведении собственных дел. Мечтавший быть полезным, замеченным. Или юрист, чтобы продать одну из своих земель и хотя бы вложить деньги в фабрику. Или сам генерал Молина, хотя бы его сын, капитан Родриго, который смог бы уговорить отца не уходить к конкурентам, а держать заказ на мундиры и тенты для армии, опаздывающий уже на много месяцев из-за бунтов и невыносимых условий труда, на фабрике Альсага. В общем, ей тогда нужно было что угодно. И Мари-Элен идеально почувствовала этот момент. Терраса, полдень. Дом нагревает солнце, а американский вентилятор уже гудит от нагрузки. Мы раздаём гостям лимонад, но Мари всё равно жарко. Элен следует за ней как мотылёк. Подкрадывается сзади, настигает из самого неожиданного угла — так, что Мари разбивает фарфоровую чашу, но всё равно не привлекает внимания собравшихся в гостиной. — Ах, простите, донья Феррейра, я всего лишь хотела поговорить с вами! — настаивает Элен, запинаясь — она впервые в жизни решается подойти по собственной воле. — Говорите, — холодно и сдержанно отвечает Мари, как будто перед ней не дочь хозяина чаепития, а служанка или равная ей по статусу. Ни извинений за чашку, ни нотки интереса в голосе. — Что вам нужно? Вопрос, который мне сразу дал бы понять, во что меня ставят, и я бы дальше не продолжала разговор, но Элен всего шестнадцать, она тоже хочет сесть в кресло папы и важно заявить «И я могу быть полезна!» — Мне так неудобно спрашивать, но позвольте… Донья Феррейра… Я слышала, что у вас три отцовские эстансии в убытке, а ваш будущий муж заложил единственный дом при фабрике в Барракас. — Слышали?! Донья Очоа, это оскорбление! От кого же вы, интересно, слышали?***
— Что? — и вот тут я натурально дёргаю Элен за косу. Она взвизгивает на стуле, а я перехожу на крик, хотя обещала этого не делать. — Я даже знаю, от кого ты услышала. От нас с отцом на деловой беседе с Арамбёру. Ты знаешь, что взрослые разговоры… И тут я натурально теряюсь. Во-первых, я обещала не осуждать её. А во-вторых, отец почему-то пускает меня в переговорную, а её — нет. И в-третьих, она завтра уже жена банкира. Она обязана знать в первую очередь о его делах. — Знаю, Изабель, знаю! — Элен плачет. Не от нарушенного мной обещания, а потому что ей в очередной раз напомнили, что её место — за камином у вышивки. — Но я же ведь тоже взрослая, мне шестнадцать!.. Я хотела помочь ей…***
— От кого же вы, интересно, слышали? — Донья, я… я не могу сказать. Но я подумала, что могла бы помочь, — голос Элен едва ли не срывается на плач. Она не ожидала такого бескомпромиссного, наглого вопроса в обмен на свой благородный порыв. — Ну и как же вы хотите помочь? — с вызовом интересуется Мари, облокотившись на изгородь из живых лиан. Держится так, как будто это её просят об одолжении. — Мой отец даёт мне немного… Платья, заколки из каталогов, шоппинг, вы понимаете. Я могу достать, сколько вам нужно, но в долларах — в песо мы не храним деньги. У меня есть триста или даже пятьсот тысяч долларов. Чек будет на моё имя на счёт в Женеве, а семья даже не узна… — Донья Очоа, — Мари надменно делает шаг вперёд и, хотя оказывается ниже её ростом, говорит свысока. — Мой вам совет: больше никогда не лезьте не в своё дело. Даже если ваш жених банкир, а сестра сидит на долларовой бочке. — так язвительно, как будто наша семья виновата в том, что кофейное дерево не гибнет от засухи, в отличие от коров. Губа Элен начинает дрожать, она чувствует, что сделала что-то очень плохое. Но нет — она наконец унизила эту высокомерную даму, которая даже на меня смотрит свысока на балу. — Знаете ли, донья Очоа, зачем женщина выходит замуж? — Мари складывает руки за спиной и делает шаг в сторону, как бы обступая Элен. — Она обменивает возможность быть униженной на защиту от унижения. И ваше… предложение, — Мари делает многозначительную паузу, будто впервые в жизни готовится сказать что-то действительно умное, а не очередную сплетню подружке. — Лишает меня этой защиты. Ледяная полуулыбка. Ничего не значит, но выглядит зловеще. — Нет, донья Феррейра, я не хотела!.. — Конечно, донья Очоа. Вы никогда не хотите. Даже когда вы замужем за всеми деньгами страны. Зато вы очень красивая и тратите по полмиллиона долларов на платья и заколки. Ваш отец, наверное, приложил много усилий, чтобы воспитать… такую модницу. Жаль, что он забыл рассказать вам, как устроены деньги. Ведь ваша задача — рожать детей и украшать дона Арамбёру? Мари разворачивается и уходит, оставляя Элен одну на террасе.***
— Подожди! Ты и правда сказала этой выскочке, что твои платья стоят как её… — я заливаюсь хохотом и роняю одну из заколок на пол. — Как её всё, Изабель! Да! Она выглядит так бедно, что… — Ох, Элен! Её семья одна из самых богатых в стране. В хороший год они зарабатывают вдвое меньше, чем мы в неурожайный только с полей Аргентины, — тонко замечаю я, и сестра понимает, что я хочу сказать — наши платья действительно стоят как особняк такой выскочки. — У дона Арамбёру и близко нет её денег. Просто чтобы ты понимала. Она погружается в раздумья, ничего не отвечая мне на те заколки, которые я прикладываю к её голове или креплю на волосы. А затем спрашивает: — Я сделала очень плохо? — её голос такой тихий, что кажется, будто я намеревалась её бить. Но нет! — Ты? Ты сделала потрясающе! Послушай только: «невестка председателя Банко де ла Насьон предлагает обедневшей из-за неурожая помещице финансовую помощь… едва ли не даром, а та в ответ оскорбляет её отца!» Настоящий скандал. Мне кажется, весь высший свет давно мечтал дать ей подзатыльник, чтобы наконец показать её место. Нет, ну, конечно, ты оскорбила… — я с наслаждением обдумываю это секунду, пальцами перебирая шелковистые пряди, — одну из знатнейших особ, магната текстильной фабрики и золотистых зёрен… — Но… — Элен на секунду замирает, и я уже надеюсь, что мы остановимся на этой серебряной заколке Буччелатти, которую отец когда-то привёз… Мне. Из Милана. Но я так и не успела надеть куда-нибудь это чудо. — Луис говорил по-другому, когда узнал об этом… — Что? А Луис-то откуда знает? — ошарашенно спрашиваю я, понимая: если у Элен всё-таки была приватная беседа, то вряд ли она сама побежит докладывать жениху. Да насколько они реально близки, чтобы она могла доверить такое? — Он мне не сказал, но говорил со мной очень строго, — Элен сразу меняется в голосе. Опускает голову. Я держу заколку в руках, закрепляю на причёску в разные места, закалываю косичку. И вижу, как сестра едва не плачет. — Ну, он был просто злым тогда… Может, устал…***
Вчера я была дома и ни на шаг не отходила от своей комнаты. И я точно слышала, как шарахнула дверь в спальню Марии-Елены. Луис Фелипе. Она — лишь в тонкой ночной сорочке, готовится ко сну рано, чтобы завтра как можно раньше примерить платье. В последний раз, чтобы потом — гордо надеть. Читает что-то — так, что книгу оставляет в коридоре за дверьми. Что же там случилось? — Сеньорита, не сочтите за грубость, но я требую объяснений вашим словам. Элен дрожит. Она боится, что узнаю я, мать, отец, кто-то начнёт шептаться на балу о том, как необдуманно она бросила эту жалкую фразу о помощи Мари. Узнал Луис Фелипе — до сих пор их не связывало ничего общего. Неясно, чего от него ожидать. Об этом не догадываюсь даже я. Он очень скрытно себя ведёт. Она кладёт в сторону подушку, в которую, бывало, плакала. Но я узнаю о ней лишь после свадьбы, когда вновь приду в пустую комнату. — Можете не сомневаться, теперь мы не будем держать контакт с доньей Феррейра. Она… повела себя недостойно, — легко бросает это Луис, как будто исходя из сплетен уже рассудил в своей голове, кто насколько прав и виноват. — Но то, как повели себя вы… Это ребячество. — Дон Луис Фелипе, — едва слышно отвечает Элен, которая всё ещё не может дышать от страха и дрожи. Она никогда в жизни не делала ничего подобного и решилась на взрослый поступок впервые. — Я предложила ей небольшую помощь. Поверьте, у меня хорошее приданое, и любая сумма, что она бы ни попросила, стоила бы мне как простое платье. Луис в ярости. — Не забывайтесь, сеньорита. Вы без пяти минут моя жена. Во-первых, вы разбазариваете мои средства. С какими словами ей отказывать, если завтра она попросит миллион? Элен сжимается и говорит так тихо, что, казалось, её никто не услышит. — Я уверена в её порядочности. Этой женщине нужно обеспечить долги. — А мне нужно обеспечить вас! — почти кричит Луис. — Чтобы вы продолжали выписывать чеки всем подряд. — Дон Луис… Грань пройдена. Я чётко слышу несколько всхлипов из-за стены. Слёзы катятся сами, даже если Элен очень хочет, чтобы они не шли. — Я же сказала… — пытается настаивать Элен, — Я извинилась тысячу раз за это. Я не могла остаться в стороне. У меня есть личный счёт в Швейцарии. Он незаконный. Я смогу выписывать деньги оттуда даже после свадьбы. Она говорит запинаясь, урывками. Как в детстве со мной, когда случайно оторвала прядь моей фарфоровой кукле, а я переживала, что отец мне такую больше не купит. Вот только в этом безликом споре никто не встанет на её защиту. — Я вас предупреждаю, — гремит голос Луиса — именно тогда, когда Элен сдалась, сжалась и ничего не может сказать. — Я не нянька, чтобы ходить за вами по пятам. И я больше не допущу публичного позора моей чести. Он делает паузу на секунду. Вероятно, думает, как унизить больнее. — Вы слишком болтливы и легкомысленны. И я не собираюсь позволять вам это. Не собираюсь терпеть то, как донья Мария разносит мою честь в щепки тремя фразами, а вы ничего не можете сказать ей в ответ. В следующий раз думайте, прежде чем открыть рот. Элен слабо помнит, что было дальше.***
Она и сейчас плачет при мне. Лежит на туалетном столике на локтях, собирая слёзы кружевными воланами на рукавах вечернего наряда к ужину. — Он же… Просто был злым тогда, да, Изабель? Он не хотел… Я даже не дослушиваю, что она говорит. — Этот мерзавец у меня получит! Я резко вскакиваю с места, бросая на столик все ленты и кружева, что были в руках, распахиваю дверь и едва ли не задеваю слуг, подносящих вина. Я бегу к столу так резко, стремительно, что оборачивается даже мой отец. Мать застывает в недоумении, Луис в шоке. Только генерал всё ещё продолжает говорить где-то далеко, очень пьяным голосом… — …ягуар этот стоял у озера, мы его, значит, заметили, а нас человек тридцать было… Я влетаю в этот гнусный светский раут, моментально оказываюсь рядом с Луисом, поворачиваюсь на пятках и с невозмутимым видом замахиваюсь прямо у него над лицом.Звонкая пощёчина.
***
1938 год. — Изабель! Мне страшно! Мне семь; я слышу этот тихий, едва уловимый звук, почти шёпот, но где-то рядом, и он вытаскивает меня из сна словно за руку; за окном — тихая ночь, легко узнаваемая по бесчисленным звёздам. — Что случилось, Элен? Передо мной стоит совсем маленькая, большеглазая и полнощёкая Элен, которая сжимает в руке какого-то мишку — единственное, что успела с собой прихватить, пока окончательно не испугалась. — Там… под кроватью… Монстр! — совершенно уверенно выдаёт она. Настолько убедительно, что будто только что познакомилась с ним лично. — Кто сказал? Я сажусь на кровати и беру её за руку. Моя рука уже существенно больше; ногти начинают расти, обретая ту форму, что со мной сегодня, а пальцы становятся очень тонкими — так, что я уж без труда играю гаммы. Её ручка — маленькая, но сильно дрожит от страха. — Папа сказал. Говорит, что, если я не заправлю кровать, то за мной придёт монстр и съест меня… Она говорит что-то дальше, но я слабо понимаю: слова растворяются во всхлипах, дрожи и нетерпении высказаться как можно скорее. Я могу разобрать только: — Мама прогнала меня… Говорит, я выдумываю и должна спать!.. Но папа же никогда не врёт? — А знаешь что, Элен? Её лицо на минуту сияет, она даже перестаёт всхлипывать: её всю охватывает жгучее любопытство. И я продолжаю: — Под моей кроватью нет монстров. Да, я всех распугала! Теперь могу не заправлять и даже иногда пить чай, когда служанка Куйя не видит… Хочешь проверить? Она в немом восторге; слёзы тут же сходят на нет. Закинув ногу так высоко, как только может, она хватается за край и медленно забирается на высокий матрас. Теперь мы лежим втроём: я, Элен и её маленький мишка. — А как ты… смогла их напугать? — теряясь, спрашивает сестра. — Это же очень сложно, наверное… Я никогда их не видела, только… — тут её голос переходит на шёпот прямо мне в ухо, — только слышала шорох, как они ходят. Иса, а они большие? — Нет, — улыбаюсь я, — совсем небольшие. Прямо как котёнок или твой мишка. Они добрые, с ними можно играть! Я сочиняю прямо на ходу. Не знаю, поверила ли Элен в мою сказку или нет, но следом она спрашивает кое-что по-настоящему серьёзное: — А ты всегда будешь защищать меня от монстров? Я понимаю, что это клятва. Потом мы долго будем рисовать цветные договоры, как в кабинете у отца, и делать цветные неровные записи в тетрадку с печатью от руки: «Обязуется защищать от монстров ночью. Подпись» И отвечаю совершенно серьёзно: — Обещаю.***
— Немедленно объяснись, Изабель! Я не допущу беспорядка в моём доме! — прокричал отец прямо мне в спину. — Прости, папа, — я говорю это так сладко, словно смеясь над порядком, который мой отец так мечтал построить и который моя мать так страстно, почти с придыханием облагораживала. — Всего лишь не могу смотреть, как унижают мою сестру за… — я на секунду задумалась, чтобы это прозвучало ещё громче: — десять процентов годовых. Моя сестра поступает как благодетельница, а её обвиняют в глупости! — Луис, — вдруг поднимает бровь дон Эдуардо. Этого достаточно, чтобы выразить его гнев. Я вижу, как кипит всё внутри него. И он, белёсый как дохлая мышь, поднимается со своего кресла. Чинно, важно, оскорблённо, но признаёт мою силу. Отец встаёт из-за стола. Медленно, уверенно, заполняя всё пространство своей грузной фигурой, затмевая потолочный канделябр, всех собравшихся слуг, раскиданные вещи, которые видны из-за приоткрытой двери туалетной. — Дон Родольфо, тысяча извинений за эту неловкость… И только теперь я замечаю, как сияет от счастья капитан Молина. Как будто он тоже участвует в этой игре. Генеральша встаёт из-за стола, беря инициативу на себя. — Что вы, дон Хосе, мы уже хотели идти, — она даёт лёгкий поклон и коротко прощается со всеми за столом. — Завтрашнее утро начнётся с казарм, — гулко отзывается заметно опьяневший генерал, растягивая слова и выползая так медленно, как будто весь коньяк мигом выпьют, когда он уйдёт. — Надо командовать парадным формированием! — это брошено после паузы, но с повисшим восклицанием и долей военный выправки. Генерал выпрямляется по струнке, делает наклон головой, просит прощения за ранний отход ко сну. Служанки уже уложили маленьких детей Молина; их трое, а старшие, Рафаэль и мой жених Родриго, следуют за ними из-за стола. Начинается странная возня. Здесь — Луис, с каменным лицом, молчит как рыба, потому что ничего не может сказать, и моя сестра, с заплаканным лицом, которая всего несколько секунд назад умоляла меня не устраивать скандал. Её крик доносится до моего разума через пелену гнева только сейчас, когда семья Молина уже удалилась. — Объяснитесь! — немедленно рявкает отец, а мать уже хватается за сердце. Я вижу, как она молится, чтобы правда оказалась на моей стороне. Первым решает сказать Луис. — Отец, дон Хосе… Я не делал ничего, что не было бы должно. Я просто имел разговор с моей будущей женой и хотел призвать её к порядку. Я бы не посмел её оскорбить. — Лживый трус! — я едва ли не бросаюсь на Луиса. Как надоела его маска и холодная расчётливость, которая везде требует норм приличия. Хватит уже притворяться. Отец выхватывает мою руку и резко тянет на себя. Я хочу вырваться, то его твёрдая грубая рука оказывается гораздо сильнее. Он намного выше меня, смотрит свысока — как когда-то на маленькую Изабель, которая всю ночь защищала сестру от призраков. — Мари, — отец обращается к сестре, строго, но сдержанно — так, как принято звать её в семье, за пределами светских кругов разного порядка. — Я хочу услышать тебя наконец. Говори!***
— А я предупреждал тебя, Изабель. Глубокая ночь. Моя нога свисает со скамейки и нащупывает землю; вдали слышится жужжание цикад, ухает сова, предвещая охоту. Даже Тото вдруг коротко, но выразительно лает, будто испугался вместе со мной. Я хватаюсь за грудь от испуга. На ней ничего нет — ни лифа, ни чаш платья, только тонкая белая ткань — даже халат сполз вдоль по рукам, и я осталась совсем без защиты. В ночной рубахе. Без служанок. У них много работы сегодня ночью и завтра — я не могла никого беспокоить. Мне страшно, но почему-то спокойно. Опасность сама покажет себя, если захочет иметь со мной дело. Миг — и единственное горящее окно подсвечивает лицо капитана. Я отодвигаюсь, но он сохраняет дистанцию ничтожно малой. — Я приказываю вам спать, капитан! Если вас заметят ночью в саду, я скажу, что вы порвали мою рубаху. — я тут же достаю совсем небольшой, но острый каменный обрубок, показывая, что сейчас порежу ткань на груди. — Родриго, — едва слышно поправляет он. — Мне лестно, что ты чтишь мой мундир, но мы столько лет знакомы, и ты так холодна… Он говорит это с заискиванием, как будто специально переводит тему. Или в очередной раз хочет осадить, указать на моё место. Он открывает рот, делает вдох, чтобы сказать что-то ещё, и я делаю надрез на кружеве воротника. — Рви до конца. Я буду только рад подтвердить, что хотел обесчестить тебя, и наша свадьба состоится через месяц, а не через год, как планировалось. — Вообще-то это преступление, — спокойно отвечаю я, болтая ногами. — У меня будет причина разорвать помолвку. Капитан застывает на миг от моей наглости. Я слышу, как прекращается плеск фонтана — наши рабочие будут чистить его перед приходом гостей. В доме по очереди загораются окна, но неярко, почти незаметно — это слуги зажигают свечи, чтобы натереть до блеска огромные залы, галереи и лестницы. Я на миг даже забываю о том, что капитан рядом; он долго молчит, думая, что сказать, и знает, что на любую его фразу я найду ответ. — Тебе будет сложнее меня не слушаться, когда мы поженимся. Ты это понимаешь? — говорит Родриго едва слышно, мне на ухо, и его дыхание касается моей шеи. Я отшатываюсь как от огня, но он накрывает мою ладонь своей. Что ему надо? — К сожалению, я не предмет мебели, капитан. — Ты могла бы не давать никому пощёчин при моём отце, — резко ответил Родриго. Он страшно боялся старого генерала. Но меня генерал просто обожал, и на меня не действовал молчаливый гнев. — Это ты рассказал о произошедшем Луису Фелипе. — Ну, это сделал не я, — капитан театрально пожимает плечами. — дон Эухенио. Директор государственной ткацкой фабрики. У него давно личные счёты с семьёй Альсага. У частников дешевле шить мундиры, — гордо отвечает капитан, смахивая несуществующую пылинку на парадном пиджаке с наградами. — Я смотрю, генерал тоже осведомляет вас о делах. — Я его старший сын, — надменно замечает капитан. — Мой брат Рафаэль… Он больше мечтателен. Стихи пишет. Французские романы почитывает… — Дону Эухенио сказали вы? — я щурюсь, не желая, чтобы капитан уходил от темы. — А дону Эухенио сказал я. — Зачем? — не сдерживаясь, спрашиваю я. Пусть уже говорит начистоту. — А я знал, что будет скандал с семьёй этих церковных мышей, — Родриго говорит это так спокойно, полностью доверяя мне. Он даже улыбается от своих слов: ровные белые зубы блестят на отсвете луны. — Они же натурально нищие, их банк скоро рухнет. Зачем они вам нужны? Нам можете не рассказывать, что у вас земли только в Аргентине. Сколько там миллиардов крузейро… — Два миллиарда крузейро в год, — перебиваю я и улыбаюсь во весь рот. Капитан, полагавший, что назвал цифру с потолка, теряет дар речи. — Достаточно для всех ваших планов? Да. Как вы собираетесь ввозить кучи бразильских денег в Аргентину без одобрения Национального банка? — Не нравится мне этот Луис, — капитан оглядывается и закуривает. Честерфилд. Предлагает мне, но я отказываюсь. — Девчачьи не курю. Даже монашка в пансионе закурила бы что потяжелее. Он вскидывает бровь на моё замечание. Понятно, что я преувеличиваю. Но после запаха кубинских сигар отца это и правда выглядит смешно. Конечно, я сама никогда не пробовала — но мне хочется поставить капитана на место. Он пытается невозмутимо продолжить: — …слишком по-джентльменски себя ведёт. Не понятно, что за натура и как он будет нам полезен в… деле. Я думал, будет взбучка, но не… пощёчина. — Его будет легко устранить, если что. Тихий, неказистый, манерный… — бросаю я так, как будто говорю о майских розах. Конечно, я об убийстве. Капитан ухмыляется одной стороной рта, держа сигарету в зубах. — Я люблю тебя, Изабель. Я с четырнадцати это знал. — Не могу ответить взаимностью, капитан, — говорю я и замираю: из дома выходят служанки. Кажется, потеряли меня, будут искать. — Спокойной вам ночи. Завтра трудный день.
