Теория мировой революции | Patria o muerte venceremos

      Пока мы маленькие, тяжело понять, что мир где-то говорит «нет», даже если нам очень хочется. В любом возрасте преграда от мира — испытание, и в двенадцать ты ещё должен выдержать его достойно.       — Догоняй, сеньорита! — язвительно кричит мне Педро через плечо и через секунду уже оказывается у дальней скамьи. А в руках у него — моя заколка кофейной россыпи. И только годы спустя я узна́ю, что это платина и редкий жёлтый сапфир, на которую ему нужно копить пять тысяч лет.       Тогда мне нет дела до всех этих безделушек. Во мне кипит азарт; он посмел подойти близко, коснуться моих волос так, что я не заметила — и празднует свой триумф! Ловок, подобно пантере, и быстр, как ягуар.       — Ты, девчонка, носить собираешься? — я скидываю туфли и ловко отвязываю чулки, чтобы бежать за ним босиком. Мы бегаем не просто по тропам или близко к домам; мы — прямо меж кофейных плантаций, на самом пологом участке в низине, на глазах у всего мира играем в догонялки.       — Стоять! — пронзительно раздаётся мужской бас, от которого замирают даже быстрые руки переборщиц. Останавливается и Педро, и я падаю на него, желая отнять мою маленькую вещицу.       Он жёстко берёт Педро за руку — грязного и чумазого, с растрёпанными волосами, который бежал по болоту навстречу камышам и целый день перебирал кофе. И видит меня. Белые руки, ровная спина и предательское платье с кружевами, которое всё время встаёт между нами.       Дон Роберто. Даже не старший сборщик и не капораль — администратор плантации, который приносит отчёты отцу. Он видел меня за завтраком. Он знает, когда мы выходим из дома, чтобы поехать в оперу, и в какое время отец желает отдыхать после обеда. Он знает всё.       Я вдруг неожиданно начинаю плакать. От испуга, обиды или просто из-за заколки. Я всё время кричала «отдай» — видимо, это то, что услышал дон Роберто.       — Ты ещё кто такой? — управляющий со звериной силой трясёт совсем маленького по сравнению с его ростом Педро. Мой приятель едва не теряет равновесие и разжимает пальцы, из которых падает заколка. Камни сверкают на солнце, а форма кофейной ветки видна так явно, что её не получилось бы передать незаметно.       И администратор вдруг кричит то, от чего у меня сжимается сердце.       — Двадцать ударов плетьми за воровство!       — Нет! Я никуда не пойду! Пустите! — кричу я, но меня уже волокут в дом. Обычно управляющий так не делает, но в этот раз отец дал добро на всё, лишь бы вернуть меня сию секунду. — Это была игра! Он не вор!       Кого волнует, когда говорят о какой-то вещи, которой достанется просто так?

***

      — Просто позор! Моя дочь в двенадцать лет, когда уже не положено играть в догонялки с… этими прихвостнями, — отец специально делает паузу, чтобы показать, как к ним следует относиться. — рвёт уже которое платье и позволяет этому мальчишке звать её по имени!       — Папа, Педро мой друг! Он помо…       — Молчать! — рявкает отец, и белеет даже управляющий, что тащил меня за руку и стоит за моей спиной.       — Дон Роберто волок меня по земле! Мне было больно, он едва ли не выкрутил мне руку! — из последних сил кричу я. Уже в двенадцать я не боюсь и пытаюсь перечить отцу. Парадоксально, но именно за это он начнёт меня уважать.       — Дон Хосе…       — Это правда?! — кричит в ярости мой отец, его дыхание сбито, на лбу выступает пот, а кулаки сжимаются до предела. — Дон Роберто, отвечайте же, правда?!       — Я не хотел, дон Хосе. Но ваш приказ…       — Хоть кто-то наконец положил конец этому беспорядку, Изабель. На месяц… — отец ещё думает и пытается набрать больше воздуха, но отдышаться не получается. — Я запираю тебя в доме! Месяц — никаких прогулок! Только книги и уроки французского!       В десять я бы ещё возмутилась. Но в двенадцать — пора бы смириться и быть хитрее.       — Слушаюсь, папа, — неожиданно тихим голосом говорю я и киваю. — Пошли Куйю, чтобы принесла ко мне в малый зал отобранные тобой книги.

***

      — Сеньорита, мне так жаль, — вздыхает Куйя, вручая мне стопку довольно смелой литературы — что-то из того, что любила моя старшая сестра. — Я в конец положила интересный томик в другой обложке. Ваша сестра обожала делать в нём закладки. Я не умею читать, но, кажется, это…       — Уйарій, Куйя, — я обращаюсь к ней на кечуа, чтобы никто не смел подслушать меня. — Отнеси эту монету на эстансию Эсперанса, чтобы отдать управляющему. Не перепутай!       У неё сияют глаза. Она только что поняла, зачем нужна была мне. Она догадывается, что это что-то срочное; без лишних слов кивает и уходит на кухню, чтобы поручить это кому-то, чьё внезапное исчезновение из дома можно будет как-то объяснить. Куйя готовит самое обычное хлопковое платье, и уже через несколько минут я вижу, как с чёрного хода выбегает служанка, собирающаяся «за продуктами в лавку».       Я не знала, как мне быть с Педро. Не знала, успела ли молодая повариха донести монеты хоть до кого-то из управляющих. Кто обычно исполняет такие приказы?

***

      — Тебя тогда высекли? — со страхом спрашиваю я, а слышится это так ровно и безучастно, как будто я спросила, пролетала ли здесь бабочка. Мой вопрос не повисает, а падает в ночную тишину и уносится быстрым течением реки напротив нас.       Педро молчит предательски долго. Взвешивает, стоит ли мне доверять после… всего что случилось.       Затем — так же молча, невозмутимо — приподнимает хлопковую рубаху, поворачиваясь ко мне спиной. Грубая белая ткань с вылезшими нитями, сидевшая на нём бесформенно, наконец уступает рельефу тела. Я впервые вижу, как изгибается его спина, когда он смотрит вбок, и как дрожат его лопатки, когда он боится.       Я не сразу замираю в ужасе — а как часовой механизм, который сперва доведёт стрелки до полуночи, рассматриваю с любопытством, переходящим в страх. Повисает молчание. По моей спине бежит холод, а удар ощущается по незримым воспоминаниям.       Ран нет. Вся спина испещрена мелкой крошкой, а вдоль тянутся липкие полосы, на которые я очень боюсь давить. Я провожу по самой длинной полосе подушкой пальца на расстоянии от кожи, задевая запёкшуюся кровь.       Я сама не заметила, что плачу навзрыд; слёзы не идут, но воздух заперт где-то внутри, и я шумно, как рыба, пытаюсь зачерпнуть ещё.       Вдруг Педро берёт, поворачивается ко мне, плюхается на спину и смеётся так оглушительно, что горный хребет уносит его смех.       — Ты поверила? — заливается Педро в ответ на мой остекленевший взгляд и неподвижные руки, замершие там же, где был его шрам. — Это же кофейная мякоть! Она алая и вязкая, как кровь.       Я смотрю на него ещё мгновение, а затем резко и рьяно бросаюсь в его объятия. Мы катимся по берегу, беззаботные и счастливые, как команда, которая одержала победу, вдвоём против системы.       — Когда твоя служанка прислала монету, я видел, как надсмотрщик тайком берёт что-то и убирает в карман. Я знал, что, когда соберутся все, он будет бить по земле. Администратор зашёл в землянку вечером. Мама открыла дверь, а там лежал я, в тусклом свете керосиновой лампы он бы вряд ли понял, но мы намазали…       Педро ведёт меня на плантацию и рвёт спелую ягодку. Слегка давит, и сок блестит на моём запястье. Красный, почти алый, но не тёмный; такой, какой должна быть кровь. Запястье щиплет; кислый сок разъедает, образуя настоящую рану. И в сочетании это смотрится как след от плетей — по рассказам рабочих.       — Изабель… — Педро замирает, готовясь задать самый сложный вопрос. — Ты… служанки и эти золотые монеты… Ты ведь рискуешь ради меня. Значит, ты тоже…?

***

      — Моя заколка! — кричит, чуть ли не плача, Мария-Елена. Она бросается из спальни в туалетную, переворачивает сначала бочку — ажурную извилистую шкатулку, расшитую бисером, которую отец привозил из Милана — потом — сундуки, и украшения моментально оказываются по всем углам. Горничные уже спешат сортировать золото от платины, но на пол, узор которого делает поиски совсем сложными, летят ещё и все ожерелья из ящиков, по порядку.       — Дочка, ты очень нервничаешь… — подчёркнуто спокойно говорит мама, беря Элен за обе руки, и сажает на диванчик в углу — набок, чтобы не сложилась первая юбка. Элен не слышит, на место всхлипам приходит истерика: она слишком переживает.       Жаль, что я попрощалась с наивностью немного раньше. Когда-то я тоже верила, что день свадьбы изменит мою жизнь, и Элен, судя по своему растрёпанному виду, по кудрям, которые уже выбивались из лака, по потёкшему тональному крему, который будут наносить спешно по второму кругу — Элен верит в это сейчас.       — Мы купим тебе ещё! — восклицает мама. — Мы попросим отца отвезти нас на церемонию немного раньше, чтобы точно успеть купить то, что ты хочешь.       На удивление, спокойный голос мамы долетает до сестры. Ещё бы, она когда-то успокаивала отца, когда кофейни в Европе только начинали набирать обороты и были убыточными.       — Ох, мама, нет, мы не купим! — вдруг восклицает Элен, хотя до этого говорить не могла. Приходит в себя. — Эту подарил мне дон Луис… Она должна была венчать образ с правой стороны, под неё я специально выбрала зелёные тени!.. Мой Луис должен был заметить её во время первого танца…       И для этого надо крикнуть ему всем своим образом — иначе он бы даже не придал значения. Что-что, но я даже верю, что это так, потому что все подарки Луиса были не больше чем джентльменской вежливостью. Даже если конкретно эта заколка стоит целое состояние, как мне помнится — всё равно была какая-то цель её подарить. Просто так Луис не дарит подарков.       Я с привычной холодной расчётливостью, даже с ноткой фарса — открываю каталог на странице с её изображением. Обычно мы не пользуемся каталогами — месье Картье делал лично для меня кофейную ветвь чуть длиннее, чем положено. Но здесь даже листать долго не надо — почти сразу, на первой странице.       Будем считать, что Луис тщательно перебрал всё и остановился на одном из начальных вариантов.       — Сколько? — мой подбородок летит на пол, ко всем несобранным украшениям, когда я замечаю маленькую, неприглядную цену в углу. Я вижу такие суммы ежедневно благодаря строительству доков, а вот дон Луис… очень сомневаюсь. Для него это не состояние, а испытание, в которое надо сложить солидную часть годового дохода. Если не весь годовой доход.       — Не молчи, дочка! — вымаливает мама, и я называю цену вслух. — Ох, как же неловко перед женихом, что пропала такая вещь, придётся уговорить нашего папу купить ещё! — мама всплескивает руками и тоже волнуется, из-за чего сестра плачет ещё больше.       Ага, конечно, купить снова. Он за всю жизнь столько не заработает. Под таким натиском слёз так хочется снять всё что было на мне до этого момента. Бамбуковые ручки Гуччи, которые были только у нашей семьи, и платину Пола Брандта.       — Изабель, дочка! — отец едва не хватается за сердце, когда видит меня без украшений. — Тебе нужно… немного больше стиля. Я же недели две назад привозил тебе сундук с работами английских мастеров…       — Папа, — говорю я открыто, но с ноткой делового тона. Я всегда так делаю, когда готовлюсь сообщить что-то важное. — Кажется, наши дорогие Арамбёру включают печатный станок направо и налево, хотя обещали этого не делать. Мне нужно будет… Немного припугнуть нашего жениха. Иначе мои сварщики снова будут шептать, что Очоа им мало платят.       — Ты уже всё продумала? Делай как знаешь, — машет рукой отец и берёт что-то минималистичное из рук матери. Белое золото с платиновыми вставками — индустриальная мощь Жана Депре в виде шестерни.

***

      — К сожалению, сеньорита, у нас нет таких заколок. Могу показать другие коллекции… — терпеливо отвечает месье в ювелирном салоне, и тут…       — Пожалуйста, месье Дюпон, я вас умоляю, в честь моей свадьбы! — едва ли не рыдает Элен, только слёзы не идут: уже нельзя. Косметика.       — Крайне сожалею, сеньорита, но вы можете взглянуть на другие работы… Не менее прекрасные… — продавец уже несёт заколки c самой манящей вращающейся витрины.       Нервы сдают. Я даже её не осуждаю — наверное в четырнадцать, но когда-то я точно была уверена, что свадьба — самый важный день в жизни женщины. Я ждала его с таким таинственным благоговением, которое точно не перенесло бы ни потерянной заколки, ни необходимости менять планы.       Я подмигиваю месье и отвожу чуть в сторону, показывая, что у меня деловой разговор не для других ушей.       — А не могли ли вы взглянуть… — я уже держу большую золотую монету в кружевной перчатке и едва заметно протягиваю её в руку продавцу, — может, эта заколка есть ещё у кого-то? Мы могли бы очень попросить этих людей… Что говорит ваш журнал?       — Минутку! — восклицает он и уже несётся через весь салон в каморку, где хранит историю покупательниц. Приносит довольно старый, пыльный журнал, напрочь исписанный глубокими и чёткими чернилами перьевой ручки без единой помарки. — К сожалению, только дон Луис Фелипе Арамбёру. Приобрёл её два месяца назад. Вещь очень дорогая, и мы ввозили в Аргентину всего одну такую…       — Да! Это и есть мой жених. Больше ни у кого в городе… — последнее Элен произносит так, что даже мама приходит в ужас. Ох, какой же это для них позор! Для мамы не найти ту самую вещь — почти как выйти голой на улицу. Со времён, когда она была законодательницей мод и носила сапоги Янторни с золотым тиснением, потеря вещи для неё сродни падению статуса.       — Ваш жених? — месье Дюпон аккуратно поправляет утончённое пенсне и читает ещё раз — ту строку, где записан Луис.       — Да! — восклицает Элен и от нетерпения, как будто из страницы прямо сейчас родится ещё заколка, подходит так близко и заглядывает в журнал сама. И видит то, от чего меняется в лице.       — В таком случае… Простите, что сообщаю вам, донья Мария-Елена… Мне бы не хотелось огорчать вас в такой прекрасный день… — он мнётся, трёт пальцы, краснеет и заикается. Теперь уже я подхожу от нетерпения и обнимаю совершенно испуганную сестру за плечо. — Дело в том, что дон Луис не отвечает нам, хотя мы посылали к нему своих людей. Он купил вашу заколку в долг, сеньорита… И уже третий месяц ничего нам не платит…       — Сколько мы должны? — я вынимаю пачку долларов из сумки. Я взяла на всякий случай, зная, что мы идём в ювелирный. Показываю, но…       — Тридцать тысяч песо за эту заколку, ещё… — он сверяется с какими-то бумагами, вложенными в журнал, и наконец озвучивает всю сумму. — Пять-три-три-десять… Пятьдесят семь тысяч песо в общей сумме, донья Изабель.       У меня с собой даже нет столько. Этот дурак не просто не включал станок — он позорил нашу семью перед лучшими домами Парижа, куда мой отец заглядывает «на ход ноги» и скупает сразу весь салон, чтобы привезти моду в Аргентину.       — Возьмите сколько есть, месье Дюпон, — я протягиваю ему пачку, он внимательно пересчитывает.       — Немногим больше половины, донья Изабель, — он кивает и поправляет сумму долга Луиса в своём журнале. — По нашему курсу, доллар стоит шесть песо.       — А в соседней лавке у ювелира двенадцать, — я киваю в сторону мелкого ломбарда вдоль по улице, в основном скупающего обручальные кольца вдов. Жаль, у них бы не нашлось столько наличными.       — Дочка, не спорь, отдай месье Дюпону всё, — умоляет мама и протягивает мне ридикюль.       Я отсчитываю ровно столько, сколько мне было сказано. Но продавец настаивает:       — Сеньорита, официально мы принимаем только в песо, но знаете ли… У меня очень хорошее настроение сегодня. Только ради вашей семьи…       Я кладу в стопку ещё триста долларов. Наконец все довольны.

***

      Церковный оркестр уже заиграл Баха, когда мы двинулись вдоль по парадной улице на нашем Роллс-Ройс.       Военные, выстроенные нескончаемым рядом вдоль по всей улице, отдают честь. Элен крепко сжимает мою руку и с блаженной истомой любуется россыпью корзин с бразильскими тропическими орхидеями — отец украсил живыми цветами всё что видел. Церемония ещё не началась, а огромные шпильки, входящие в европейскую моду, уже успели натереть ей ноги. Сияет улица! Толпы, огромные реки зевак, на животах лежащие на деревянных рамах, выкрашенных в белый — солдаты расталкивают самых рьяных, всё время двигая забор в сторону стен — но люди не унимаются. Сотни, тысячи вспышек кинохронистов и репортёров — сегодня пройдёт первый прямой эфир в истории американского телевидения. Отец не скупился даже на собственную телекамеру и огромный двухкилометровый кабель через весь центр города под охраной.       Мы сбавляем скорость — и встречаем толпу гостей, которые своими глазами видят, как мы проезжаем по настоящему узбекскому ковру, сотканному вручную, оставляем на нём огромный след. Толпа ахает! Все говорят о нас, смотрят на нас, указывают на нас. Целое состояние, плывшее месяцы на наших европейских судах, теперь с рисунком от шин.       — Изабель! — испуганно кричит Элен, когда, наконец, встаёт на свои каблуки. — Держи меня, я же упаду!       От волнения у неё дрожат руки. Один неверный шаг — и она действительно свалится на все свои многочисленные юбки.       Мы входим.       С верхнего этажа ударяют литавры — массивные тарелки, дающие низкий раскатистый звук, и гости замирают в тишине. Вступают скрипки. Первая едва слышно затевает основную партию — и её подхватывают десятки музыкантов где-то под потолком, и звук летит вдоль залов, колонн и громоздких, величественных арок, замирает под расписными сводами, на которых стройным рядом по ободам висят…       Жёлтые каллы.       Громады жёлтых и бежевых калл, которые образуют плетёный узор. Под самым потолком, так высоко, что мастера как будто тянулись до неба. На колоннах пустого места нет вовсе — цветущие лианы с китайскими розами — потрясающе пышными и огромными бутонами, каких высший свет никогда не видел.       — Эквадорские розы? — шепчет кто-то прямо позади нас.       — Нет, смотри, какой крупный бутон. На лиане. Кажется, цветы из Бразилии привезены….       Я ищу глазами отца.       Вижу, как генерал с женой шепчутся, а капитан сжимает фуражку и поднимается с места. С другой стороны — адмирал Хорхе Сьерра с женой и маленькими детьми. Кажется, его дочка по имени Консуэло уже взрослая, но я не помню, сколько ей лет. Перед ними в первом ряду справа — Луис Фелипе, которого отец держит за руку, чопорная Виктория, его сестра, в винтажном платье с брошью от покойной матери. Я поправляю свою брошь — в ней моя мама выходила замуж за отца двадцать лет назад.       — Папа! — спасительно восклицаю я, когда замечаю его в толпе. Элен уже не просто не может ходить — ей больно делать всё. Нога натёрта, желудок сводит от чертовски сдавливающего корсета, голова кружится от волнения, губа с идеальной помадой искусана. Но её трёхметровая фата безупречна — две помощницы терпеливо несут её сзади. Я наклоняюсь и шепчу так, чтобы не услышал больше никто: — Элен натёрла правую ногу. От этих новомодных и совершенно дубовых шпилек одни мозоли. Держи крепче.       Двери закрылись, и сотни белых свечей в зале вдруг загораются. За нами мчится пожар: слуга поджигает нить, и острая искра мчится вдоль порохового следа, касаясь всех свечей по очереди. Нить обрывается, повисает в воздухе и бросает огонь над головами людей, который бежит всё выше и достигает новой свечи, оставляя на ней свой след.       Платье Элен вспыхивает ярким мерцанием. Хрустальные кружева и стеклянные пояса забирают на себя весь свет и даже больше, ослепляя всех в соборе, а мягкий жемчуг её фаты проносится следом, не давая воспоминанию раствориться. Атлас, грузом висящий на плечах и ниспадающий прямо на пять надетых под низ юбок, буквально не даёт ей дышать: я даже издалека вижу, как жадно она вдыхает ртом, не в силах ни успокоить волнение, ни высвободиться от этой роскоши. Что-то точно идёт не так: одна из многочисленных заколок в причёске Элен, которая сияет до самой талии из-за длины волос, вдруг выбивается, и передняя часть фаты, которая должна быть заколота, ниспадает ей на лицо.       Старая традиция. Отец бы не хотел, чтобы телевидение это сняло.       — Кто отдаёт эту женщину для соединения в святом браке?       Эти слова гремят, раскатываются, плавно и нежно отражаясь от бесконечной высоты сводов, усеянные мягким дыханием весны, как будто их шепчет сам Бог.       — Я, её отец.

***

      1945 год. Мне четырнадцать, Марии-Елене двенадцать.       — Изабель…       Элен сжимается калачиком и подсаживается так близко, что я чувствую, как она переживает. Я тут же понимаю: дело серьёзное. Бросаю пяльцы, тряпки, что были в руках, и мы мчимся на веранду со всех ног, босиком и растрёпанные, со съехавшей набок длинной заколкой — я и незаплетённая с утра вовсе — Элен.       — В общем, папа… как мама сказала… как передали слуги, а потом мама сказала, что всё так… — она запинается, дрожит и не может выдавить ни слова. Я не помню, когда в последний раз она так волновалась.       — Дыши, Элен, дыши! — я размахиваю маленьким блюдцем прямо у неё перед лицом, пытаясь привести в чувства. Что-то очень плохое.       — Папа уже выбрал мне мужа! — резко выдаёт Элен, и мы обе ахаем, как будто нас окунули в пар. Я замираю на несколько секунд, блюдечко безнадежно падает у меня из руки и катится вдоль по юбке, чуть ли не улетая с террасы.       — Как выбрал? Кто выбрал? — непонимающе спрашиваю я, не успев отойти от шока, и она рассказывает то, что знает.       — Ну, мама сказала… Что папа уже выбрал и знает его имя… Папа уже договорился, понимаешь? — она подсаживается ближе с такими большущими испуганными глазами и едва ли не шепчет это. Но я Изабель, дочь короля кофейных плантаций Мисьонеса, я уже знаю решение.       — Спокойно! — Я хватаю её за запястья, и, кажется, она пугается ещё больше. Стратег из меня пока никакой, а вот идеолог… — Спокойно… — повторяю я для убедительности, но у Элен уже безнадёжно катятся слёзы. — Значит так! Если мы не можем остановить коня, надо его… оседлать!       — А это как? — тихо спрашивает Элен, вытирая слёзы рукавом домашнего платья. Кажется, у неё теперь нет ни капли страха. Чистейшее любопытство.       — Мы ему такое напишем! — возмущаюсь я, ещё не успев даже придумать всё до конца. — Клара! — кричу я служанке, высунув нос в коридор. — Гербовую бумагу, срочно! Особо важное дело!

***

      — Написали, написали! — визжим мы и бежим по коридору, сбивая всех слуг с пути. Кто-то меняет простыни в спальнях, кто-то раздаёт указания младшим заменить свежие цветы на всех столах, кто-то готовит нам платья к вечернему уроку с мадам Клотильдой.       У отца в кабинете как всегда пахнет работой. Едва уловимый аромат чернил перебивает коньяк. Доклад управляющего нашими плантациями настолько скучный, что папа позёвывает и тянет сигару — кубинскую, скрученную вручную, которую лично дарил Батиста, — он всегда тянет сигару, чтобы прогнать тоску, нервы или плохое настроение.       — Сеньор… папа! — выкрикиваю я, перебивая докладчика на полуслове, и мне совершенно всё равно на приличия. Я здесь главная.       — Сеньор папа, — повторяет Элен, появляясь из-за проёма. — Значит, срочный и важный документ, требующий неме… незаме…       — Незамедлительного рассмотрения! — подхватываю я, видя, что Элен запуталась в слове. И кладу на стол, прямо перед папой, поверх разорванных контрактов с Германией после объявления ей войны. Страна желает вступить в ООН, а папа считает убытки в сотни тысяч.       — Оставить меня, — командует он всем слугам, тому, что делает доклад, и тем, что стоят у двери. — Сначала дочери.       Он кладёт сигару в чистую пепельницу, и она медленно затухает. Не сразу. Очень медленно.       — Что вы мне тут написали?       Мы болтаем ногами и не можем сидеть спокойно от предвкушения, всё время меняя позу на старинном кожаном диване, привезённом из Англии. Он огромный, и мы помещаемся почти целиком. Элен ложится на спину и подбородком утыкается в ключицу.       — Нам тут доложили…       — Да! — вставляет Элен и расправляет кружева на платье.       — Доложили, что для Элен уже известна кандидатура мужа! — выдаю я, и папа, кажется, снова хватается за сигару. Нервы.       — Кто это доложил? — очень тихо, но басисто и уверенно выдаёт отец, уже думая, кого карать за предательство государственной тайны.       — Мама! — хором кричим мы.       — В общем, у меня тут список требований, если хотя бы по одному не соответствует, я порву себе платье до… хотя нет. Во время церемонии! — выпаливает Элен, и мне самой смешно от нашей самоуверенности. Не передать, как раскатисто заливается смехом папа, вытирая слёзы, выступившие на глазах.       — А Изабель? — спрашивает он, надеясь понять, при чём тут я.       — Ну мой капитан же всем моим пунктам соответствует! А если бы не соответствовал, как выгнала бы, пятки бы сверкали! — серьёзно говорю я, ударяя кулачком об диван. Гулкий звук разносится по кабинету.       — Давайте читать! — переходит к делу папа и начинает с самого верха. Медленно, торжественно. — «Список обязательных требований к будущему супругу сеньориты Марии-Елены Очоа де ла Вега. Составлен 27 марта 1945 года. Авторы: Изабель Очоа и Мария-Елена Очоа. Юридическая сила: абсолютная.» М-м-м, — тянет папа в конце.       — Это я подсказала!       — Вижу, Изабель. У вас почерк разный.       Мы смеёмся, но тут же замолкаем, когда папа продолжает.       — Требование первое: (выведено бисерным почерком Изабель!) он должен быть честным и никогда мне не врать (Дописано Марией-Еленой: даже если украл мои конфеты).

      Священник начал. Первое к Коринфянам: 13.

      — Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий…

      Пункт первый: рви платье, Элен. Он врёт, что любит тебя.

      — Требование второе: он должен быть (дописано сверху: очень очень очень) богатый и состояльный» — ошибка в этом слове, девочки! — серьёзно замечает папа, хмыкает и продолжает. — «Чтобы было денег как у папы (приписано внизу: нет, надо чтобы было гораздо больше), чтобы покупал мне заколки и новые платья, когда я захочу.» А если я самый богатый на континенте, что тогда?       — Тогда просто чтоб платья покупал! Разные! Из Парижа! — вопит Элен, и мы вычёркиваем пункт «денег больше чем у папы».

      — И если я раздам всё имение моё и отдам тело моё на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы.

      Пункт второй: рви платье, Элен. Прямо сейчас. Вдоль по кружеву. Купленные заколки не делают ему чести, а пристыживают нас.

      — Пункт третий! — выкрикивает папа, и мы сжимаемся. Он делает это так важно, как будто там дальше война начинается. — Чтобы смотрел на меня так, как папа смотрит на маму (и мама смотрит на папу), когда они думают, что мы их не видим!       Мы моментально краснеем от этого пункта, чувствуя, как задели что-то очень личное, начинаем смеяться, но правда есть правда. Папа смеётся в усы и поправляет их.       — Ну, дочки. Любовь с годами приходит! Правда ваша мама мне сразу понравилась. Она стояла за последней колонной, и её никто не звал танцевать. Сначала я смотрел на неё с интересом, а уже потом, через много-много лет, с любовью. Это не приходит сразу! — замечает папа, и мы ахаем.       — Тогда добавить! — вскрикиваю я, и Элен поднимает указательный палец.       — Как в французском романе! — говорим мы хором, и папа чует неладное.       — Вы что это, уже романы из моей библиотеки читали?!       — Нет! — кричу я.       — Нет! — повторяет следом за мной Элен. Нам… Куйя пересказывала!       Фраза, звенящая от абсурда. Куйя даже читать не умеет.       — Читали, значит… Не рановато, бесстыдницы?       — Ну мы немножечко, — оправдывается Элен.       — На сценах, где лежали закладки! — вставляю я, чем моментально выдаю нас.       Мы, пунцовые, как переспелое манго, заливаемся смехом от смущения.       — Принимается, — ворчит папа и уже опять хватается за сигару, но что-то останавливает.

      — Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится…

      Пункт третий: рви платье, Элен. Прямо здесь. Перед всеми. Это стыдно, но это правильно. Он никогда не полюбит тебя так, как велит Господь.

      — Четвертый пункт, — папа вздыхает, набирает воздуха в грудь побольше, надеясь, что это всё. Оглядывает лист, делая небольшую паузу: на фамильных вензелях Очоа мы нарисовали цветочки и сердечки. О боже. — чтобы никогда не кричал (как кричит старый генерал, — мы его даже нарисовали! Он у нас получился толстый и с развесистыми усами, прямо как в жизни! — на свою жену) Хорошо генералу не показали! — злится папа, негодуя от нашей наглости. Но генерал с женой родители примерные, не преминули выяснять отношения прямо при нас пару раз. — Ну это ладно. Твой избранник, Элен, из очень хорошей семьи, там отец мухи не обидит.       — Фу, терпила! — восклицаю я, и Элен следом морщится. — Должен быть серьёзный и строгий, чтобы всех поставил в строй, как мой капитан!       — Твой капитан только думает о казармах, а мой будет увлечён семьёй, — заключает Элен, обнимая кожаную подушку. — Он будет обожать моих пятеро… семеро… нет, десятеро детей!

      — …всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит… — читает священник как мантру.

      Нет, Элен. Он повышал голос ещё до свадьбы. Рви платье. Сейчас же.

      — Там ещё на обратной стороне! — замечаю я, и папа переворачивает наше письмо. Тяжело вздыхает. Хватается за сигару, но что-то останавливает.       — Пятый… — папа делает многозначительную паузу, читая так медленно, что мы от стыда готовы спрятаться под диван. — Чтобы умел танцевать страстное танго… Дочь, танго не раньше четырнадцати, и я буду следить за тобой в оба!       — Всего на миллиметр ближе джентльменского расстояния на балу… — пищит Элен и закрывается подушкой.       — Приписано Изабель: вальс тоже допускается. Подписано снизу Элен: НЕТ! большими буквами, вальс для стариков, а я согласна только на танго… Ох, дочки…

      — Ибо мы отчасти знаем, отчасти пророчествуем…

      Ты можешь только рисовать его образ в фантазиях, Элен. И он никогда не пригласит тебя на танго, как бы ты ни мечтала.

      — Шестой. Последний, надеюсь? — говорит папа, и мы киваем. — Чтобы всегда всё рассказывал… про все дела и места, где был… Будете считать за него, сколько он зарабатывает?       — Вот мой капитан ничего не зарабатывает, — просто замечаю я, хотя и очень тонко. — Либо от правительства получает, но правительство обеднело и ничего не даёт, либо от нас…       — Изабель! — рявкает папа, стуча кулаком по столу. — Разве так я тебя воспитывал?! Не вздумай сказать это ему!       — Молчу, папа, — вздыхаю я и смотрю на Элен.       — Да, чтобы точно не было никаких тайн! — подхватывает Элен и ждёт реакции. Она знает, что папа маме не всё рассказывает. А вот мне…

      — …когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится…

      Он никогда не расскажет тебе ничего, Элен. Он скрывает дела даже от собственного отца.

***

      Мама берёт меня за руку и начинает плакать. Не театрально — буквально, стараясь заглушить всхлипы — я чувствую, как вздымается её грудь, и она резко, всем корпусом опускается на скамью.       — Донья Изабелла плачет, — разносит зал чей-то шёпот между органных аккордов, и я поворачиваю голову, чтобы понять, кто шепчется.       — Неприлично, — коротко и тихо замечает отец. Механически протягивает ей платок. — Немедленно сядь спокойно.       Я сжимаю мамину руку крепче и шепчу прямо в ухо, чтобы эти бесстыдники не наделали сплетен:       — Луис будет её любить.       Мы обе знаем, что нет. Мы знаем, что только что продали её. За самую высокую цену.       Почему Элен не рвёт платье, хотя обещала сделать это в нашей расписке?

      — Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое.

      Она выросла. Из наших клятв, обещаний и общих тайн, когда море было по колено, а аргентинский флот мы строили собственными руками из щепок, листьев и винных пробок — тогда, когда разрешал папа — тот папа, который любил нас без меры, не чаял души и возлагал на нас все надежды.

      Она выросла. Тогда, когда поняла, что надежды придётся оправдывать.

      Я тут же замечаю, что замолчали и оркестр, и хор, и все в зале. Звенящая тишина прокатывается между скамьями, заставляя розы ронять листья на пол.       — Луис Фелипе, пришёл ли ты сюда добровольно и свободно, без принуждения, чтобы вступить в брак с Марией-Еленой?

***

      1945 год. Мне четырнадцать, Марии-Елене двенадцать. Луису Фелипе почти шестнадцать.       — По радио объявили, что Берлин пал. Советский флаг над парламентом…       — Теперь европейский рынок будет расти…       Вечером восьмого мая стояла знойная жара. Мраморные полы нагревались так, что мы оставили кожаные домашние балетки за дверьми и играли в догонялки с Элен прямо так, без чулок — босиком. А когда уставали, садились около огромных французских окон и дверей на террасу, чтобы перевести дух и погреть уши около взрослых разговоров. Мы не понимали цифр, но слышали главное: в Германию больше не продавать, там руины, а вот Европа начнёт богатеть, надо продавать больше.       И так по кругу. Мы врываемся как стрелы сквозь резные тёмные двери из кедра, распахнутые настежь по всему дому, которые мы никогда бы не открыли сами (каждая весит, наверное, как мы вдвоём) — и тут же исчезаем среди тяжёлых шкафов библиотеки, доверху набитых умными книгами с вензелями, стоящими по алфавиту. Элен младше, но меньше, тоньше меня и всегда пролезает между шкафами, усложняя мне путь, и у меня никогда не получится её догнать.       Игра затягивается, она теряет сноровку. Я вижу, как её скорость падает; она больше не старается бежать так, как раньше. Я делаю прыжок, машинально выставляя руки вперёд…       Мы обе падаем на пол от моего резкого хвата за её развевающуюся юбку-солнце. Плюхаемся, визжим от боли и восторга, катимся, заливаемся смехом, наши голоса пролетают через весь зал, и юноша на другом его конце вздрагивает, глядя на нас.       Какой ещё юноша?       Мы с Элен смотрим друг на друга, переглядываясь, поправляем юбки и садимся на диван. Она смешно утопает в французском бержере, и мы уже совершенно неприкрыто шепчемся о нём.       — Изабель… А Луис — это и есть сын дона Эдуардо? — испуганно спрашивает Элен, покраснев от своего резкого вылета после игры в догонялки. Она мечтала произвести впечатление на своего будущего избранника, и папа под пытками наконец выдал ей имя.       — Да. Луис Фелипе, — тихо шепчу ей я, и она смеётся то ли от кокетства, то ли от собственных приятных мыслей.       — Красивый?       — И ужасно скучный! — отвешиваю я. — Смотри, уже весь день не выпускает эту книгу из рук! Это наш папа ему подарил. Про экономику.       — Умный, Изабель! Будет управлять миром…       — Будет тебе лекции по ночам читать вместо французских романов, — подкалываю я, и мы обе взрываемся от смеха.       Мы подсаживаемся всё ближе и ближе… То пересядем на честерфилд у камина, английский кожаный диван, с которого у нас даже ноги до пола не достают, то добежим до канапе у окна — табурета без спинки, который обычно предпочитает мама для рукоделия.       — Иди спроси! — шепчет Элен, дрожа от страха. Её руки буквально трясутся. — Ты же знаешь, как я боюсь, я никогда не смогу…       — Я спрашивать? А может, ты сама?       Я беру её за руку и пытаюсь вытащить из кресла, но она не поддаётся, а Луис уже выгибает бровь от нашего бесстыдства и грозится навсегда нас покинуть в пользу скучной книги.       — Дон Луис, — я делаю лёгкий реверанс, а Мария-Елена уже ухахатывается, лёжа на массивном диване прямо сзади меня. Она закрывает рот подушкой, но её тихий смешок над моим каменным лицом и чуть дрогнувшей рукой всё равно слышен.       — Д-донья Изабель? — Луис чуть сбивается вначале. То ли от волнения, то ли от испуга: его ведь побеспокоили за книгой.       Я подсаживаюсь рядом и пытаюсь заглянуть в его книгу: что-то с графиками, таблицами, бесконечно длинными абзацами мелким шрифтом. Он оробевает на миг, не успевая ни дёрнуть рукой, чтобы убрать свой подарок, ни, наоборот, расположиться ко мне. Он удивлённо разглядывает меня. А я с интересом вчитываюсь, что же интересного там могут написать. Только потом, значительно позже, я узна́ю, что книга была пока ему не по зубам — его отец специально дал её, чтобы Луис учился банковскому искусству как святыне, в которой много нюансов.       — Мощь английского банка? Не смешите, дон Луис, — мне четырнадцать, и я ещё смею говорить со всякими донами так вольготно, особенно когда заставляю их… краснеть. — «страна словно по волшебству устремляется вперёд», — хихикаю я, болтая ногами, а сестра прячется за диван. И тоже хихикает, уже звонко. — Какой там сейчас долг у английского банка перед Аргентиной?       Луис, пунцовый как рак, убирает подарок, с которым не расставался весь вечер, под большую подушку, склоняет голову от стыда. Его осмеивает девушка. Та, что по-детски сшибала сестру с ног пять минут назад. Дочь кофейщика, которая должна знать экономику чуть хуже арабики.       — Я только учусь, — мямлит Луис. — А что бы вы… ну… посоветовали почитать?       Я прячу взгляд, но он смотрит мне прямо в глаза. Прямые тёмные волосы, точёный профиль лица. Невыносимая жара, но его рубашка расстёгнута не больше чем на пуговицу. Смесь интереса и дикого, жгучего любопытства.       Я вдруг вспоминаю, зачем послала меня сестра. Мой вопрос звучит по-детски нелепо — для меня и поразительно точно, в самое сердце — для Луиса.       — А вы умеете танцевать танго?       Я облокачиваюсь на диван двумя руками с силой, в глазах пляшет огонь озорства, а бант на платье летит к потолку. Я верчусь от нетерпения, а сестра, расслышав этот вопрос, натурально заливается хохотом на весь зал, заставляя нас обоих посмотреть в сторону несчастного дивана от испуга.       — Я… я… — он теряется, как будто только что проглотил свой язык. Поправляет бабочку, снимает запонки на одной руке, хочет вернуться к чтению, но книга больше не с ним. Союзники победили немцев, а я Луиса.       — Ну же, это очень важно! — совершенно беспощадно тороплю его я, смеясь прямо в лицо.       — Важно? — переспрашивает Луис, наконец обретая серьёзность и твёрдость в голосе. Дела и обязательства — его сильная сторона.       — Мы тут с Элен список один подготовили… Надо соответствовать, — деловито заключаю я, складывая пальцы и выпрямляя спину.       — Какой список? — Луис выпрямляется, двигается ближе. Теперь мы сидим совсем рядом.       — Тот, от которого зависит наша судьба. И ваша. И вашей семьи. И… — заключаю я, поднимая палец, — всего мира!

***

      — Да, — сухо говорит Луис, застыв на месте, а взгляд устремлён на распятие.

      Священник продолжает. Тем же тоном, как мантру:

      — Мария-Елена, пришла ли ты сюда добровольно и свободно, без принуждения, чтобы вступить в брак с Луисом Фелипе?

***

      — А что он тебе ответил? — шепчет мне Элен вечером после ужина. Зной уже спал, и наконец к мрамору можно снова прижиматься щекой, чтобы не сойти с ума от жары.       — Убежал! — вскрикиваю я, и Элен ахает. — Да! Представляешь! Схватил книгу, что-то промямлил и растворился! Я сама не поняла, что он хотел сказать.       — Может, это значит, что он не умеет, но научится?       — Может быть, — я пожимаю плечами.       ***       Год неизвестен, пересказано со слов Элен в 1960 году в Гаване.       — Садись.       Дон Эдуардо не поднимается из-за своего огромного стола из орехового дерева, когда входит Луис.       Луис повинуется. Снова галстук, запонки, взгляд в пол и краснота на щеках. Но теперь — только в домашних стенах и только тогда, когда не увидит никто. И это предательское смущение быстро сменяется расчётом, решимостью.       Дон Эдуардо молчит. Перед ним, в хаосе — огромный отчёт о бюджете страны, где от каждого решения зависит множество человеческих жизней. Он с жадностью перебирает бумаги и находит одну. Передаёт Луису через стол.       — Сынок, ты хорошо знаешь семью Очоа.       — Да, отец, — сдержанно отвечает Луис. — Мы большие партнёры.       — Крупнейший экспортёр кофе на континенте. Законодатель парижской и римской кофейной моды, выражаясь прямо.       Дон Эдуардо говорит это не чтобы освежить память Луиса, а чтобы пролить свет на то, насколько в действительности мы богаты.       — …его корабли заходят в Ливерпуль, Марсель, Геную. Его собственные корабли. Один стоит больше, чем весь наш банк.       — Я понял, отец, — кивает Луис.       — У него есть две дочери… Изабель и Мария-Елена.       — Знаю, отец. Изабель — старшая. Ей должно быть шестнадцать лет. Она…       Единственный раз, когда Луис позволил себе вольность перед отцом. Или… почти единственный.       — Сынок, ты меня не услышал. Я уже понял, что вы с Изабель постоянно меняетесь книгами и спорите о ключевой ставке.       Луис замирает. Его дыхание останавливается; мы всегда делали это тайно, вечером в библиотеке, а беседу вели под присмотром старших, в кругу семьи; это было не то чтобы часто. Но значило, видимо, много. Я не могла долго выносить его чопорности, но как яростный спорщик он был хорош.       — Мы с доном Хосе говорили и приняли решение… Между нашими семьями будет заключён брак. Но тебе, — дон Эдуардо снимает очки и тычет дужкой прямо в Луиса, — нужна женщина, а не деревянная рама с бусами. Поэтому ты выбросишь свою дурь из головы и женишься на младшей, Марии-Елене. Она тебе больше подходит.       — Но…       — Понимаешь, мы играем в очень опасную, но тонкую игру. И тебе прекрасно известно, что у Изабель политическое образование. Знаешь, в каком случае женщина получает политическое образование?       — Им нужна власть? — спрашивает Луис, но всем понятно, что вопрос риторический. Но дон Эдуардо уточняет.       — Власть у них уже есть, сынок. Я могу показать тебе отчёты об их официальных доходах. Их долю в национальном доходе страны. Сейчас их закон — это мы. Но скоро они сами станут законом. В первую очередь — Изабель.       — Отец…       — Мария-Елена. Я так сказал.       Луис был не просто сломан. Он был повержен.       Он никогда не переигрывал свою партию. Он с самого начала играл на моей стороне. Вот только моя сторона оказалась в руках совершенно других людей.