Между “надо” и “терпи”

Запах железа и сырости в этой операционной был настолько густым, что его, казалось, можно было резать скальпелем. Я стояла, сжимая в руках окровавленный отчет, и смотрела на то, что еще десять минут назад было человеком. Мои пальцы, испачканные в липкой чакре, мелко дрожали. Я ведь всё рассчитала. Каждая линия, каждый узел в его энергетических каналах... я видела их в своей голове. Я пыталась «перестроить» его поврежденное легкое, создать обходной путь для потока энергии, но... — Ну же, Саэ, что это такое? Он умер, — недовольно пропел Кабуто у меня за спиной. Я даже не обернулась. Я слышала, как он медленно подходит, как шуршит его халат и как позвякивают инструменты в его руках. — Я вижу, Кабуто, — глухо отозвалась я. — Чакра просто... захлебнулась. — Она не «захлебнулась», — Кабуто бесцеремонно отодвинул меня плечом и наклонился над столом, поправляя очки. — Ты допустила ошибку в расчете давления на центральный узел. Ты пыталась быть слишком «изящной». Твоя конструкция была красивой на бумаге, но слишком хрупкой для живой плоти. Ты забыла, что тело — это не камень, оно сопротивляется изменениям. Он взял скальпель и одним точным движением вскрыл грудную клетку трупа, проверяя результат моей работы. Его спокойствие, граничащее с безразличием, вызывало у меня тошноту. — Он был жив, когда я начала, — прошептала я, глядя на свои ладони. — Он был «материалом», Саэ-сан, — Кабуто повернул голову ко мне, и блик на его линзах стер остатки сочувствия в его взгляде. — Орочимару-сама будет разочарован. Мы потратили на этот образец три дня. Ты так гордилась своим «новым подходом», а в итоге — просто кусок гниющего мяса. Я сорвала перчатки и швырнула их в ведро для отходов. — Я не медик, Кабуто! Ты сам это твердишь каждый день! — я почти сорвалась на крик. — Я не должна была этого делать. — В нашем деле нет разделения, — он вытер инструмент салфеткой и начал методично убирать рабочее место. — Архитектор, который не знает сопротивления материалов, — бездарность. Если ты не можешь воплотить свой проект в жизнь без того, чтобы он не развалился через пять минут, значит, грош цена твоим способностям. Я вышла из операционной, чувствуя, как внутри всё выгорает. Холодные коридоры убежища теперь казались мне не просто стенами, а внутренностями огромного зверя, который медленно переваривал всех нас. «Он умер», — эти слова Кабуто крутились в голове, как заезженная пластинка. Я дошла до своей лаборатории и ввалилась внутрь, даже не зажигая свет. Села на пол, прислонившись к столу. В темноте мне снова почудились лица: родители, Шисуи, Минато-сама... и тот бедолага на столе. Все они становились частью одного большого, жуткого плана Орочимару. — Ненавижу это место, — прошептала я, закрывая лицо руками. — Ненавижу себя. — Тогда почему ты всё еще здесь? — раздался тихий голос из темноты угла. Я подпрыгнула на месте. В углу, на подоконнике (если это можно было назвать окном в подземелье), сидел Суйгецу. В темноте его кожа слабо светилась, как будто он был наполнен фосфором. — Ты опять сбежал? — я выдохнула, пытаясь унять колотящееся сердце. — Там скучно, — он пожал плечами и спрыгнул на пол. — И я слышал, как ты орала на очкарика. Плохой день? Твой «пациент» отправился на встречу с предками? — Отвали, Суйгецу. Мне не до твоих шуточек. — А я не шучу, — он подошел ближе, и я увидела, что его лицо на удивление серьезное. — Знаешь, в Тумане нас учили: если меч сломался, значит, он был плохо выкован. Не ной над обломками — выкуй новый. Или просто... стань тем, кто ломает чужие мечи. Это веселее. Я посмотрела на этого восьмилетнего мальчишку, который рассуждал о смерти так же легко, как о погоде. — Ты не понимаешь, Суйгецу. Я не хочу «ковать». Я не хочу ломать. Я просто хочу... — Хочешь домой? — перебил он, и в его голосе проскользнула неожиданная горечь. — Дома больше нет. Ни у тебя, ни у меня. Есть только этот змей и эти стены. Так что либо ты рисуешь свои картинки так, чтобы они работали, либо... — он провел пальцем по горлу. Я замолчала. Он был прав. Моя сентиментальность была моей главной слабостью. — Иди к себе, Суйгецу, — тихо сказала я. — Пока Кабуто тебя не нашел. — Я не нужен ему, — Суйгецу беспечно махнул рукой, и его пальцы на мгновение стали полупрозрачными. — Очкарик сейчас занят тем, что облизывает очередную пробирку или подметает чешую за Хозяином. Ты мне лучше скажи... Он уселся на мой стул, закинув ноги прямо на гору неоконченных чертежей, и подпер подбородок кулаком. — Ты правда видишь людей как... ну, как домики? Типа, тут у него балка кривая, а тут крыша протекает? — он хохотнул, обнажив свои акульи зубы. — А я тогда что? Лужа с фундаментом? Или дырявый водопровод? Я невольно фыркнула, вытирая лицо рукавом. Его дурашливость была настолько неуместной рядом с операционной, где остывало тело, что это даже помогало. — Нет, — я покачала головой и обессиленно опустилась на пол рядом со стулом. — Я не вижу тебя как домик, Суйгецу. И не как водопровод. Это... вообще сложно описать. В моей голове всё настолько запутано, что я сама иногда теряюсь в этих проекциях. Я посмотрела на свои руки. Пальцы всё еще пахли тем специфическим антисептиком, который Орочимару заставлял нас использовать. — Все думают, что у меня в глазах какой-то рентген или чертежная доска, — тихо продолжила я. — Но вы для меня просто люди. Обычные, из плоти и крови. Просто те знания, те обрывки воспоминаний, что еще остались в моей голове... они как подсказки. Они помогают составлять картинку, накладывать одну схему на другую. Но это настолько поверхностно, понимаешь? Я закрыла глаза, чувствуя, как внутри разрастается пустота. — Я не архитектор. Я просто... подделка. Орочимару-сама вообразил себе бог знает что, а я просто пытаюсь не сдохнуть, подгоняя реальность под его ожидания. И когда кто-то умирает у меня на столе, я понимаю, что никакой я не мастер. Я не понимаю, какой вообще смысл в моем нахождении здесь. Я горько усмехнулась и посмотрела на Суйгецу снизу вверх. — Лучше бы они просто сдали меня на опыты и закончили с этим. Пусть разберут меня на части, раз уж Орочимару так хочет изучить мой «дар». По крайней мере, я бы перестала нести ответственность за чужие жизни, которые я якобы должна «совершенствовать». Из меня такой же медик, как из Кабуто образец человеколюбия. Суйгецу перестал качать ногой. Он смотрел на меня сверху вниз, и на его детском лице на мгновение отразилось нечто вроде скуки, смешанной с глубоким, не по годам взрослым пониманием. — Ну, на опыты тебя всегда успеют сдать, — он пожал плечами. — Змей своих слов назад не забирает. Но если ты сдашься сейчас, очкарик победит. Он только и ждет, когда ты окончательно расклеишься и превратишься в лужу. А в этой дыре... — он ткнул пальцем в сторону двери, — ...место для лужи только одно. И оно занято мной. Он спрыгнул со стула, едва не наступив на мой самый сложный чертеж. — Ты не домик и не чертеж, Саэ. Ты просто трусиха, которая боится признать, что ей нравится эта сила. Ладно, засиделся я у тебя. Если почувствуешь, что тебя разбирают на части — кричи погромче, я приду посмотреть. Он подмигнул и, прежде чем я успела что-то ответить, буквально рассыпался на тысячи брызг, которые за долю секунды впитались в щели между камнями пола. Я осталась сидеть в тишине. На столе лежал испачканный кровью отчет, а в голове — странная мысль: а ведь он прав. Я боюсь не того, что я не справлюсь. Я боюсь того, что однажды я справлюсь и мне это действительно понравится. Я продолжала сидеть на полу, тупо глядя в одну точку. В голове крутились обрывки последних записей: извилистые линии меридианов чакры, узлы, которые я так и не смогла стабилизировать... Всё казалось бессмысленным. Тишину лаборатории разорвал не стук, а резкий, сухой звук, будто кость ударилась о камень. Дверь распахнулась, и на пороге замер Кимимаро. В отличие от вечно кривляющегося Суйгецу или язвительного Кабуто, этот ребёнок всегда выглядел так, словно его вырезали из холодного мрамора. Его дыхание было ровным, а бледное лицо абсолютно непроницаемым. — Саэ, — его голос прозвучал как удар хлыста. — Живо. Орочимару-сама срочно зовет тебя. Я медленно поднялась, отряхивая халат от пыли. Ноги всё еще были ватными после проваленной операции. — Для чего? — я нахмурилась, пытаясь собрать остатки самообладания. — Если он хочет обсудить труп в операционной, то скажи ему, что отчет будет готов к утру. Я еще не закончила анализ... — Речь не об отчетах, — отрезал Кимимаро. Он сделал шаг в сторону, освобождая проход, и я заметила, что его рука непроизвольно напряжена, а чакра внутри него пульсирует в боевом ритме. — В убежище проникли. Я застыла на полпути к столу. — Что? Сюда? Кто-то из Конохи? — сердце пропустило удар. Неужели Данзо решил, что я слишком много знаю, чтобы оставлять меня в руках бывшего коллеги? Или это... спасательный отряд? — Какой-то шпион пробрался сюда, я не знаю подробностей, — Кимимаро коротко кивнул в сторону главного зала. Мы неслись по коридорам так быстро, что факелы на стенах сливались в одну огненную полосу. Кимимаро двигался бесшумно и стремительно, а я едва поспевала за ним, чувствуя, как в груди разгорается нехорошее предчувствие. Когда мы ворвались в зал для допросов, я на мгновение замерла на пороге. Меня накрыло мощнейшее дежавю. В центре комнаты, под единственной лампой, стоял стул. К нему был наглухо прикован человек. Его голова была опущена, длинные спутанные волосы закрывали лицо, а одежда была разорвана в клочья, обнажая глубокие порезы. Орочимару стоял совсем рядом, почти вплотную, заложив руки за спину. Его длинная тень падала на пленника, словно накрывая его саваном. — Что произошло? — выдохнула я, подходя ближе. Запах крови здесь смешивался с едким запахом какой-то химии. Кабуто стоял чуть поодаль, нервно перебирая скальпели на подносе. Кажется, он уже пытался «разговорить» гостя обычными методами, но, судя по его поджатым губам, безуспешно. Орочимару медленно повернулся ко мне. Его зрачки-щелочки были максимально сужены. — Этот крысёнок пробрался глубже, чем мог себе позволить, — его голос был тихим, но от него вибрировал воздух. — Он заблокировал два сектора и едва не стер данные из архива. Мне нужно выяснить, как он нашел меня и откуда он, Саэ-тян. Обычные пытки здесь бесполезны — его мозг запечатан техниками, которые Кабуто не может взломать, не превратив его в овощ. Он сделал жест рукой, приглашая меня подойти к пленнику. — Твое время пришло. Твой дар... Найди брешь. Войди в его разум и перестрой его так, чтобы он сам выложил мне всё. Я посмотрела на шиноби. Он тяжело дышал, с его подбородка на пол капала кровь. — Но если я ошибусь... — начала я, вспоминая недавний труп в операционной. — Если его защита сдетонирует... — Не задерживай, — Орочимару внезапно оказался прямо за моей спиной, положив тяжелую ладонь мне на плечо. — Ты же сама говорила, что тебе в камере было легче. Так покажи мне, что ты стоишь больше, чем все они вместе взятые. Либо ты вскроешь этот замок, либо я найду другое применение твоему мозгу. Я сглотнула. Пути назад не было. Я подошла к пленнику и протянула правую руку. Пальцы мелко дрожали, но как только я коснулась его лба, мир вокруг исчез. Я закрыла глаза, и реальность убежища растворилась. Гул ламп, тяжелое дыхание Орочимару и запах сырости сменились ледяным штилем чужого разума. Сначала меня встретили обрывки. Хаотичные, рваные кадры, как будто кто-то специально пропустил пленку через шредер: чьи-то серые протекторы без опознавательных знаков, вкус дешевого пайка, бесконечный бег по лесу. Это были «фасадные» воспоминания — мусор, который любой обученный шиноби подставляет под удар в первую очередь. Я пошла глубже. Моя чакра, послушная и острая, как игла, прошивала слои сознания. Но внезапно я наткнулась на... ничего. Белая, звенящая пустота. Огромный зал без дверей и окон. В моей голове это выглядело как абсолютно чистый лист бумаги. Странно. Даже у самых сильных менталистов разум — это нагромождение образов, а здесь была стерильная, пугающая тишина. — Не может быть, — прошептала я в своем сознании. — Никто не может так эффективно стереть себя. Я остановилась в центре этой пустоты. Моя рука на лбу пленника в реальном мире начала гореть от напряжения. Орочимару, должно быть, видел, как по моей коже побежали искры чакры. Я присела (в своем воображении) и коснулась «пола» этой белизны. И тут я почувствовала это. Едва заметную вибрацию под слоем идеальной пустоты. Это была не пустота — это была заплатка. Мастерски наложенный слой «тишины», скрывающий под собой что-то огромное. — Бинго, — выдохнула я. Я сосредоточилась, концентрируя чакру в одной точке, и буквально вспорола этот «чистый лист». Изображение хлынуло на меня с силой цунами. Это была не Коноха. И не Песок. Я увидела темные, покрытые вечным дождем башни. Деревня Скрытого Дождя? Нет, глубже. Я увидела секретную встречу в тени скал. Лицо человека с бинтами на глазу. — Данзо... — сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Это был не просто шпион. Это был «чистильщик» Корня. Но он пришел сюда не убивать Орочимару. Он пришел за чем-то, что Саннин украл у Корня еще до моего побега. Я увидела свиток. Темно-синий, с печатью в виде трех хвостов. И голос в голове пленника, холодный и четкий, отдавал приказ: «Если найдешь объект Саэ живой — ликвидируй. Если она стала полезна Орочимару — сожги лабораторию вместе с ней. Никто не должен владеть силой, кроме нас». Мир качнулся. Я увидела собственное лицо в его воспоминаниях — мою фотографию из досье, перечеркнутую красным крестом. Я резко отдернула руку от лба шиноби, тяжело дыша. В реальности я едва не упала, но Орочимару придержал меня за плечо, его пальцы впились в ткань кимоно. — Ну же, Саэ-тян, — прошипел он у самого уха. — Что там, в этом лабиринте? Кто послал этого милого гостя? Я посмотрела на пленника. Его глаза закатились, изо рта пошла пена — мой резкий выход из его разума нанес непоправимый урон. Но мне было плевать. Я чувствовала, как по спине стекает холодный пот. Если я скажу Орочимару правду, что меня приказано убить, он поймет, что я для него не просто «инструмент», а ключ к войне с Данзо. А если промолчу... — Это... это Скрытый Дождь, — повторила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, как у бездушного автомата. — Они ищут информацию о ваших экспериментах с геномом. Орочимару чуть ослабил хватку на моем плече, но не убрал руку. Его лицо оказалось так близко, что я видела вертикальные зрачки, которые, казалось, пытались заглянуть мне прямо в черепную коробку. — Кто? Что? Что еще? — его голос стал свистящим, в нем отчетливо слышалось нетерпение фанатика, который почуял след. — Ничего, Орочимару-сама, — я сглотнула, чувствуя, как во рту пересохло. — Просто переговоры с... я не знаю этого шиноби. Какое-то связующее звено в Дожде. Его разум был слишком поврежден защитными печатями, я видела только обрывки... — Опиши, — приказал он. В комнате повисла тяжелая тишина. Кабуто сделал шаг вперед, его очки блеснули, отражая свет лампы. Он смотрел на меня так, будто препарировал мою ложь в реальном времени. Мне нужно было дать им описание, которое бы увело их от Корня, но выглядело бы достаточно правдоподобно для Амегакуре. — Высокий, — начала я, лихорадочно конструируя образ в голове. — На лице протектор, скрытый тканью, как у многих их патрульных. Но... у него была странная деталь. На шее татуировка в виде капель, три вертикальные линии. Я вспомнила одного из наемников, которого видела в архивах Корня давным-давно. Это была слабая зацепка, но она могла сработать. — Он говорил с кем-то в тени, — продолжала я, входя в раж. — Тот человек... он требовал данные по проекту «Эволюция». Они боятся, что вы создадите армию, которую они не смогут контролировать на своих границах. Орочимару медленно отстранился. Он прошелся по комнате, постукивая пальцами по подбородку. — Скрытый Дождь... Хандзо Саламандра всегда был параноиком, — пробормотал он, скорее самому себе. — Но чтобы пробраться так глубоко... Это требует определенной смелости. Или очень хорошего наводчика. — Саэ-тян, — вдруг подал голос Кабуто, и от его медового тона у меня волосы встали дыбом. — Ты выглядишь бледнее обычного. Твой взор не зацепил ничего... личного? Никаких знакомых методов запечатывания? Ведь этот шпион прошел через внешние барьеры так, словно знал, где в них слабые места. Я почувствовала, как по спине пополз холодный пот. Кабуто бил не в бровь, а в глаз. — Я видела только то, что мне позволил его разваливающийся мозг, Кабуто, — я резко повернулась к нему, вкладывая в голос всю ту неприязнь, которую накопила за эти недели. — Если ты думаешь, что можешь сделать это лучше — прошу. Труп еще теплый, можешь попробовать покопаться в его ошметках сам. Орочимару тихо рассмеялся, прерывая нашу дуэль взглядами. — Довольно. Саэ-тян сделала то, что не смог ты, Кабуто. Она нашла нить. Он снова посмотрел на пленника, который уже едва хрипел. — Избавься от него. Он больше не представляет интереса. А ты, Саэ... иди отдыхай. Сегодня ты доказала, что твой фундамент крепче, чем кажется. Я поклонилась, стараясь не бежать к выходу. Как только за моей спиной закрылась тяжелая дверь, я привалилась к стене. Перед глазами всё еще стоял тот снимок из памяти шпиона. Перечеркнутый красный крест на моем лице. Я прижалась затылком к холодному камню стены, чувствуя, как пульсирует вена на виске. Гнев горячий, колючий, совсем не похожий на тот холодный расчет, которому меня учили — затапливал легкие. Чертов Данзо. Зачем? Что ему от меня нужно теперь? Я была его идеальным солдатом, его инструментом, который он сам же и выбросил, решив, что я сломалась. Мало ему было убить меня один раз? Мало было стереть мою личность, превратив в… это? Он ведь не просто хочет моей смерти. Если бы ему нужен был мой труп, шпион бы просто перерезал мне горло, пока я спала. Но в том воспоминании, под красным крестом, был приказ: «Ликвидируй, если полезна Орочимару». Это значило, что он боится. Боится, что я раскрою его планы? — На покой тебе пора, старик, — прошептала я в пустоту коридора. — В самую глубокую и темную яму, которую я когда-нибудь вырою специально для тебя. Я знала методы Корня. Если первый шпион не вернется с отчетом, придет второй. Потом третий. И каждый следующий будет умнее и опаснее. Мое нынешнее убежище превращалось в ловушку. Орочимару защитит меня только до тех пор, пока я приношу пользу, но если цена защиты станет слишком высокой — он сдаст меня, не моргнув глазом. Мне нужно было действовать. Я оттолкнулась от стены и быстрым шагом направилась не в свою комнату, а в сторону библиотеки. Если Данзо так боится моих способностей, значит, я должна развить их до такой степени, чтобы ни одна его печать, ни одна «заплатка» в мозгу его марионеток не могла устоять передо мной. В голове всплыл образ Суйгецу. «Дома больше нет... Стань тем, кто ломает чужие мечи». Хороший совет, малявка. Я зашла в свою лабораторию, заперла дверь на три засова и вытащила из-под матраса спрятанный чистый свиток. Если Данзо хочет поиграть в шпионов, мы поиграем. Но теперь правила буду устанавливать я. Я начну изучать не только то, как лечить, но и то, как разрушать саму суть структуры шиноби изнутри. Если могу влезть в сознания, то я знаю, где находятся стены человеческой воли. И я научусь выбивать их одним касанием. — Ты совершил ошибку, Данзо, — я обмакнула кисть в чернила. — Ты оставил меня в живых и дал мне время изучить ваши секреты. В ту ночь я не спала, как и в последующие. Время в убежище вообще стало понятием относительным: день сменялся ночью лишь по интенсивности головной боли и количеству пустых чашек из-под горького чая. Я буквально зарылась в свитки, пытаясь выстроить в голове систему, которая позволила бы мне не просто видеть структуру, а «перехватывать» её управление. Завтрак, если это серое месиво в миске можно было так назвать, я доедала прямо за рабочим столом в общей столовой зоне. Рядом со мной, бесцеремонно подвинув мои записи, уселась Анко. Она заглянула в мой развернутый свиток, где поверх анатомических схем были наслоены сложные тригонометрические расчеты и векторы движения чакры. — И ты... понимаешь всё это? — Анко ткнула пальцем в густое сплетение линий, чуть не размазав свежие чернила. — Очуметь. Саэ, у меня от одного взгляда на эти каракули глаза в кучу съезжаются. Расскажи, что это? Это какая-то новая техника взрыва? Я открыла было рот, чтобы объяснить концепцию «резонансного разрушения узлов», но не успела. — Ничего она не понимает, — раздался холодный, методичный голос Кабуто. Он прошел мимо нас, неся поднос с идеально чистыми пробирками, и даже не удостоил нас взглядом, хотя я кожей почувствовала его раздражение. — Она просто перерисовывает то, что видит её поврежденный мозг, — бросил он через плечо, останавливаясь у выхода. — Это не наука, Анко. Это как если бы слепой описывал радугу, основываясь на тепле солнца. Саэ-сан играет в угадайку, надеясь, что количество чернил на бумаге перерастет в качество её навыков. Но пока что... — он обернулся, и блик на его очках скрыл глаза. — ...пока что она только портит бумагу и тратит драгоценное время Орочимару-сама. Я лишь проводила Кабуто равнодушным взглядом. Его яд больше не проникал под кожу — у меня выработался иммунитет. Если он считает мои записи «рисунками слепого», пусть считает. Тем больнее будет столкнуться с реальностью, когда его хваленая логика даст сбой. — Забей на него, Анко, — я спокойно отложила кисть и придвинула к себе миску. — У него хронический дефицит внимания со стороны Орочимару-сама, вот он и метит территорию словами. Анко прыснула, оценив шутку, и снова уставилась на мои схемы, явно пытаясь найти в них хоть что-то знакомое. — И всё-таки, — она подперла щеку кулаком, — это слишком сложно для моей головы. Мне бы что попроще. Чтобы бац — и враг в отключке. Я посмотрела на неё, потом на удаляющуюся спину Кабуто, и в моей голове внезапно сложился очень простой и приземленный «проект». Если я не могу пока перестроить мир, я могу хотя бы сделать жизнь в этом убежище чуть веселее. — Знаешь, — я понизила голос и заговорщицки наклонилась к ней, — если тебе нужно что-то эффективное и быстрое, у меня есть идея. Я изучаю не только чакру, но и то, как химия влияет на биологические каналы. Анко заинтересованно подалась вперед. — Могу научить тебя подмешивать слабительное в любое блюдо так, чтобы никто не понял, — шепнула я, и на моих губах заиграла первая за долгое время искренняя, пусть и немного ехидная, улыбка. — Я вывела формулу, которая не имеет ни запаха, ни вкуса, и активируется только через час после приема. Даже медицинские датчики Кабуто её не распознают, пока не станет... слишком поздно. Глаза Анко расширились, а потом в них вспыхнул такой восторг, будто я пообещала ей секрет бессмертия. — Саэ! — она чуть не подпрыгнула на месте. — Да ты просто гений! Ты представляешь, какое лицо будет у Кабуто, когда он во время доклада Орочимару-сама внезапно... ну, ты понимаешь! Я представила эту сцену. Кабуто, бледный, потеющий, пытающийся сохранить лицо перед Хозяином, в то время как его собственный кишечник начинает «перепланировку». — Именно, — кивнула я. — Чистая архитектура хаоса. Никаких улик, только биологическое сопротивление материала. Анко хлопнула меня по плечу так сильно, что я чуть не уткнулась носом в рис. — Всё, ты официально мой любимый человек в этом змеюшнике! Пиши рецепт, а я найду, где достать ингредиенты. Мы устроим этому очкарику «калибровку», которую он никогда не забудет! Я весело взялась за кисть и стала писать формулу, как в дверях появился Кимимаро. — Саэ-сан, Анко-сан. Орочимару-сама разрешил выйти на поверхность. На полигон сверху. Чернильница едва не выскользнула из моих пальцев. Я замерла, глядя на Кимимаро так, будто у него только что выросла вторая голова. — На полигон... сверху? — переспросила я, и мой голос прозвучал как-то чуждо, слишком тонко. — Наверх? На улицу? На улицу. Слово ударило в мозг, как электрический разряд. Настоящее небо. Настоящий ветер. Не этот затхлый, отфильтрованный чакрой воздух подземелий, а... свобода? В голове тут же, против воли, защелкали шестеренки. Я начала лихорадочно набрасывать план: если выход там, то через сколько минут я буду у границы страны? Какую скорость я смогу развить? Как сбить след? Я быстро обвела взглядом столовую. Кабуто, который уже скрылся за дверью. Анко, жующую данго. Кимимаро, стоящего неподвижно, как изваяние. Куда бежать, Саэ? — ледяной душ реальности мгновенно остудил мой пыл. — В Коноху? К Данзо, который уже прислал за твоей головой «чистильщика»? Или в чистое поле, где тебя через час найдет Кабуто или перехватят змеи Орочимару? Бежать было некуда. Весь мир за пределами этого бункера превратился в одну большую зону поражения. — А с чего вдруг такая щедрость? — Анко подозрительно прищурилась, переведя взгляд с меня на Кимимаро. — Сенсей обычно не выпускает «ценные экспонаты» проветриться без веской причины. Кимимаро даже не шелохнулся. Его бледные глаза были устремлены на меня, и в них не было ни капли насмешки — только холодная констатация факта. — Орочимару-сама сказал, что у Саэ недавно прошел день рождения, — произнес он своим бесцветным голосом. — И что это подарок. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Орочимару знал мой день рождения. Конечно, он знал. Он изучил мое личное дело до последней запятой. — Тебе сколько? Пятнадцать? — Кимимаро чуть наклонил голову. — Мне... пятнадцать... — повторила я. Цифра ударила под дых. Пятнадцать. В моем прошлом мире в этом возрасте люди переживают из-за экзаменов и первой влюбленности. В этом мире — я сижу в логове международного преступника, рисую чертежи человеческих внутренностей и скрываюсь от фанатиков. Я ведь и правда забыла. Дни здесь слились в одну бесконечную серую ленту. В Корне праздников не существовало — там были только даты завершения миссий. — Пятнадцать, — хмыкнула Анко, пихнув меня локтем. — Ну, с днюхой! Расти большой, не будь лапшой. Раз уж Сенсей разрешил, надо идти. Там сейчас, небось, дождь или туман, красотища! Я медленно встала, чувствуя, как мелко дрожат колени. Пятнадцать лет. — Пойдем, — сказала я, пытаясь вернуть лицу маску безразличия. — Посмотрим на это ваше «сверху». Я шла за Кимимаро по длинным лестницам, ведущим вверх, и внутри меня боролись два чувства: дикий, первобытный восторг от мысли о солнечном свете и леденящий ужас от осознания того, что Орочимару настолько уверен в своей власти над моей жизнью, что может позволить себе быть «милосердным». — Седьмое июля, — тихо произнесла я, следуя за Кимимаро по крутой лестнице. Дата отозвалась в голове странным эхом. Танабата. Праздник звезд. День, когда, согласно легенде, двое влюбленных могут пересечь Небесную Реку, чтобы встретиться. В Конохе в этот день дети вешают на бамбуковые ветки разноцветные бумажки танзаку с загаданными желаниями. Интересно, что бы я написала на своей бумажке? «Хочу перестать быть инструментом для всех»? Или просто «Хочу выспаться без кошмаров о Данзо»? — Сегодня уже август, Саэ, — бесстрастно заметил Кимимаро, притормозив у массивной металлической двери, от которой веяло настоящим, не «подземным» холодом — Твой день рождения был месяц назад. Орочимару-сама сказал, что подарок пришлось отложить, пока ты не докажешь, что способна держать себя в руках. После того шпиона он решил, что ты заслужила. Он навалился на рычаг. Дверь со скрежетом поддалась, и в лицо ударил поток воздуха. Я зажмурилась. Это был не просто воздух. Он был влажным, пахнущим соснами, прелой листвой и озоном — где-то вдали явно собиралась гроза. Я сделала шаг вперед, и под подошвами моих сандалий хрустнула не плитка, а гравий и сухая трава. Я открыла глаза. Мы стояли на краю скалистого уступа, скрытого густым лесом. Небо над нами было затянуто тяжелыми серо-фиолетовыми тучами, но после недель в желтоватом свете ламп оно казалось мне ослепительно ярким. — Ух ты... — выдохнула Анко, выходя следом и потягиваясь так, что хрустнули позвонки. — Свежак! Саэ, смотри, вон там, за лесом, уже долина другой страны. Я не смотрела на долину. Я смотрела на свои руки в естественном свете. Они казались мертвенно-бледными. Я подняла голову, подставляя лицо ветру, который растрепал мои волосы На мгновение мне показалось, что если я сейчас просто шагну с этого обрыва и позволю своей чакре течь свободно, я смогу перестроить саму гравитацию под собой. Беги, — шепнул внутренний голос. — Сейчас. Кимимаро еще ребенок, Анко расслаблена. Прыгай в зелень, запутай следы, исчезни. Я медленно опустилась прямо на мокрую траву, игнорируя то, как влага моментально пропитала подол кимоно. Колени, которые только что подмывало сорваться в бег, теперь ощущались свинцовыми. Я просто сидела. Вдох. Воздух был таким холодным и настоящим, что закололо в легких. Выдох. Странно, но на открытом пространстве страх, который душил меня в четырех стенах лаборатории, стал каким-то маленьким. Там, внизу, я была ценным ресурсом, инструментом, целью для шпионов. А здесь, под этим огромным серым небом, я была просто девчонкой, которой исполнилось пятнадцать. Одной из тысяч таких же, разбросанных по воюющим странам. — Эй, ты чего? — Анко присела рядом, подогнув под себя ноги. — Воздуха перепила? — Типа того, — я прикрыла глаза, подставляя лицо дождю. Капли стекали по щекам, и было чертовски приятно осознавать, что это просто вода, а не пот или формалин. — Просто... здесь так тихо. Не слышно, как гудят лампы. Кимимаро замер в паре шагов от нас. Он не садился, продолжая выполнять роль верного стража, но его взгляд тоже был прикован к горизонту. В этом моменте не было никакой интриги, никаких заговоров Данзо или планов Орочимару. Была только мокрая земля и запах приближающейся бури. Я сорвала стебель дикого злака и зажала его в зубах. — Знаешь, — проговорила я, глядя на то, как тучи цепляются за верхушки сосен. — Я ведь почти забыла, как пахнет сосна после дождя. В Конохе у нашего дома росли две такие же. — У всех они росли, — хмыкнула Анко, но в её голосе не было привычного вызова. — Только сейчас это не важно. Сейчас важно только то, что у тебя есть целый час, пока Сенсей не позовет нас обратно в конуру. Я кивнула. Один час. Шестьдесят минут без записей, без вскрытий и без рожи Кабуто. Я легла на спину, раскинув руки в стороны. Трава щекотала шею, а дождь становился всё сильнее, превращаясь в сплошную стену. Мне было плевать, что я промокну до нитки. Мне было плевать, что завтра у меня снова будет болеть голова от недосыпа. В этот момент, седьмого июля или августа, неважно, я впервые почувствовала, что я действительно живая.