Истина предпочитает тишину

Конец электроники — видеомагнитофон.

Страх можно легко побороть —

убей того, кто слабей.

За окном свистит ветер, капли врезаются в окна. В помещении тепло и уютно. На весь кабинет всего одна свеча, что горит тусклым дрожащим огоньком. Карл сидит на коленях, свернувшись в клубочек, посапывает и изредка дергается. Уже полночь, а сна ни в одном глазу. Перед ним бумага и чернила, перо лежит рядом, но он и не собирался ничего писать. Из его головы не выходит эта фраза Эдогавы. В принципе, и сам разговор тоже не выходит. Он прокрутил его в голове очень много раз и так и сяк. Он не убивал эту женщину. Он её даже не знал. Она чиста, как и сказал Рампо, она не встревала ни в какие конфликты, она «невинна». Невинных людей не существует, это он понял давно. Все люди в чём-то грешны, все где-то провинились, нет невинных ангелов, и ангелов тоже нет. Этот мир нельзя спасти, он погряз в собственной похоти, и ничего уже не поможет. Их мир нельзя спасти, он осквернён до нельзя, и чем дальше, тем хуже. Есть люди, которые либо заслуживают жизни, либо нет. Не ему решать и не ему судить. Он не судья. Он не оправдывается, ему это незачем. Если рай существует, то он точно сгорит в аду вместе с другими, такими же, как он, или хуже. Он лично никого не убивал, честно, на его руках нет прямой крови, но он сильно способствует их смерти. Он обрекает их на погибель. Но кто эта женщина? Он впервые о ней слышит, и, извините, конечно, но никого он в стене не замуровывал и никого не убивал, особенно женщину. Ни он, ни его способность. Свеча медленно сгорает, воск капает на стол и на листы бумаги. Сколько он уже так сидит, смотря на огонёк, прыгающий по стенам? Ноги затекли, а енот даже не думал хоть на миллиметр сдвинуться. Эгоист. Наверное, стоит начать сотрудничать с Эдогавой. Раньше, конечно, тоже стоило, но сейчас особенно надо. Он легко открывает рот и много говорит о деле, это ему как раз на руку. Возможно, благодаря ему он выйдет на своего подражателя. Но ему стоит быть осторожным, сотрудничать с детективом, который тебя ищет, — ненадёжная идея, особенно когда он тебя подозревает. Аллан именно знает, что Эдогава его подозревает. Он этого не показывает, но он-то знает. Видит по взгляду и знает, что он нашёл его книги у всех жертв. Возможно, он не совсем догадывается о том, как они связаны с продажами и убийствами, но, возможно, он узнает, но потом, сейчас ещё слишком рано, он ещё не готов. Ему нужно узнать, кто подражатель, и закончить свои дела. А пока что, пока что он ещё поиграет невинного и нелюдимого графа. В комнате темно, единственная свеча вздрагивает и тает. Эдогава смотрит на неё, но будто сквозь. Сейчас он не совсем здесь. Он знает, что граф не спит, поэтому выходить куда-либо — самая худшая идея, которая вообще может прийти в голову. Эдогава уверен, что он связан с этим делом, но не может доказать. Ему стоит сблизиться с ним на всякий случай. Он знает, что графу нужно то же самое, что и ему, это всего лишь информация, которая даст сдвиг им обоим. И это сыграет на руку обоим. Конечно, придётся жертвовать чем-то, например той же самой информацией по делу, но он и сам наверняка знает все детали лучше него самого, если он, конечно, убийца. Рампо давно подметил, что граф слушает его полностью, а не вскользь, только тогда, когда он начинал говорить о самом деле. Лица не видно, что существенно затрудняет следить за мимикой лица, но есть же тело. Он не станет говорить об этом Миноуре, просто если он ошибается, то ему выйдет боком осведомлённость инспектора об этой ошибке. Но если он прав, то в таком случае всё сменится кардинально. «Лишь бы это был бедняк, обозлившийся на мир, умоляю». Так думал он каждый раз, разглядывая трупы убитых. С аристократами сложно работать, их сложно призвать к правосудию из-за огромного количества связей. А ещё сложнее — к совести. Они все считают, что они лучше остальных, хотя на деле, если забрать всё их состояние и статус, поставить в ряд с бедняками, то они будут такими же, как и все остальные. Они ни в чём не будут лучше их. Жаль, что не всем можно это донести, не все понимают, не все задумываются об этом. Очень жаль, что они такие идиоты. Стоит, наверное, быть осторожнее с Алланом. Он не выглядит как глупый человек. Прошёл уже месяц с того момента, как она узнала, что её мужа убили. Траур только начался. В огромном доме пусто, только слуги тихо скребутся и шуршат. Нет, она рада, что его больше нет, но ей слишком одиноко… слишком тихо, слишком пусто, слишком много для неё одной. Он не был хорошим мужем, он был мерзким и противным стариком. Она молода, у неё вся жизнь впереди, и она свободна. Эта свобода досталась ей слишком рано, остальным девушкам о таком даже мечтать нельзя. Она единственная наследница огромного состояния. Пара лет траура — это не такой огромный срок, это не так страшно, как если бы это были пара лет с ним. К ней уже много кто наведался за этот месяц, кажется, даже те, кого она не знала лично, и те, кто её презирал и обсуждал за спиной. Всех их интересует её состояние, её деньги, а не она сама. Никого и близко не волнует, как чувствует себя Люси. Казалось, только Эдогаву интересовала она сама, а не её статус… Да. Он был так ласков с ней, он спрашивал о её самочувствии, пока его искали, он часто к ней заходил просто так… она думала, что у них могло бы быть что-то большее, ведь рядом с ним она расцветала. Он был молод, умён и на восходе своей карьеры, лучший детектив в Лондоне. У него могла быть любящая жена, которая бы его ждала дома, он бы мог не беспокоиться о деньгах и тратах, ведь она богата. «Если бы Фредерик умер, может, тогда у нас бы и получилось…» — думала она тогда. Они бы пережили осуждение и «вам же по статусу не позволено!» Тогда в морге, около трупа мужа, она хотела с ним обговорить всё это, что у неё есть чувства к нему, что она его любит и что готова пройти всё вместе, но судьба была не благосклонна к ней, не тогда. Её мир разрушился, и как же быстро всё разбилось. Все мечты, надежды и прочие желания… — Нет. Леди Блэквуд, «нас» никогда не было, нет и не будет. Я — детектив. Вы — жена погибшего аристократа, чьим делом я занимаюсь. Между нами возможны лишь рабочие отношения, не более, — отрезал тогда он. Её мир рухнул, рассыпался на миллиарды крохотных осколков. После «нас» всё осыпалось, разрушилось, как старое ветхое здание. Он отверг её и все её чувства. Неужели? Неужели она тогда ошиблась в своём выборе? В своих чувствах и в этом юноше? Она осталась одна, рядом с молча осуждающим трупом мужа. Хуже было только то, что она слышала, как он разговаривает с кем-то, шутит и ведёт себя как обычно, будто он даже не понял, что разрушил вообще всё. Он будто бросил её на трассе около обрыва, а после ушёл в густой туман. Ушёл в никуда. С того момента прошёл месяц, она уже почти забыла обо всём этом, больше детектив к ней не приходил и даже не замечал её: он всё время был на работе либо у графа. Она знала его, видела пару раз, сейчас он уже не казался такой загадкой, как был раньше. Он часто видится с Рампо, и в эти моменты у неё появляется мерзкое, липкое, гадкое чувство. Будто выворачивает, словно что-то отжимает её органы, как тряпку, и бросает в грязное ведро с ещё тёплой водой. Она поняла, что граф её раздражает. Просто само его существование рядом с Эдогавой недопустимо, глупо и бессмысленно. Почему он, а не она? Чем он лучше неё? В пекарне всегда пахло хлебом. Руки пекарей в муке, которая высыхает и скатывается в маленькие катышки, если потереть руки друг о друга. Здесь уютно, тепло даже зимой. Приветливая девушка за прилавком и милый парнишка в дверном проёме. Рампо любит это место, здесь работают его друзья, а во-вторых, здесь ему всегда делают скидку. Жаль только, в последнее время не получается чаще сюда заглядывать, слишком много работы на него свалилось. У него нет времени наведываться сюда, очень жаль, наверное, Люси сильно расстраивается. — Пришёл всё-таки. А я надеялась, ты помер, — Монтгомери цокнула языком и злобно уставилась на него. Волосы заплетены в две аккуратные косы. Локти сложены на прилавке, лазурные глаза наблюдают за ним. — Как грубо. Я вообще-то только пришёл, а ещё я клиент, а ты вот так вот со мной. — Ты не клиент, ты придурок. Я волновалась вообще-то, накручивала себя и так и сяк, а ты даже на пару минут не зашёл. За два месяца, — последнюю фразу она выделила. — Извини, Люси, я правда заработался… — Я знаю, — она кинула в него газету, и та попала ему прямо в лицо. — Ты во всех заголовках светишься. — Ох… Вот как, — он взял газету и прочитал пару заголовков, а после, поморщившись, отложил её. — Рампо! — Ацуши вышел из-за двери и приветливо улыбнулся. — Рад тебя видеть, как ты? — Спасибо, Ацуши, я в порядке. Сам как? — У нас всё хорошо, Люси часто упоминает тебя, рад, что ты здесь. — Неужто влюбилась? — Ты сейчас ножом в глаз получишь. Получится отличный заголовок, я уже это вижу. — Спасибо. — Как продвигается дело? Я слышал, ты уже нашёл несколько трупов… — Всего один, — Люси вопросительно взглянула на него. — Так три же. Разве нет? — По-моему, делу только два, — он сел на стул напротив стойки и, откинув голову, увлечённо рассматривал потолок. — Как это, по-твоему, два? — Труп женщины — это не моё дело, это другое. — Да что ты несёшь? — Это другой убийца. — Что? — Другой убийца, говорю. Не тот, а другой. И принципы другие, в общем и целом, он не тот, о ком все думают. — Какой бред, — фыркнула девушка, но всё равно, заинтересованная утверждением, села рядом. — С чего ты взял? — Мне лень объяснять, просто скажу, что это другой убийца. Если он убьёт ещё раз и я удостоверюсь в своих догадках, вы первые об этом узнаете. Обещаю. — Хорошо, — кивнула она и взглянула в окно. — Это не к тебе случаем? За окном стоял Осаму и дружелюбно помахал, когда на него обратили внимание. — Ко мне, — Рампо махнул в ответ и поднялся. — Видимо, мне пора. Загляну ещё как-нибудь. Удачи вам двоим. — Только не пропадай ещё на пару месяцев, будь добр, загляни ещё раз хотя бы через неделю. — Я подумаю, — он улыбнулся, махнул рукой на прощание и вышел. — Я тебя слушаю, Осаму — Даже не поздороваешься? — Нет, говори. — Фу, какой грубый! Скажи, а кто та красивая дама? — Самоубийство с тобой её не привлекает, как и сама мысль об этом. Даже без тебя. Поэтому пошли, и не питай особых надежд насчёт этой задумки. — А жаль. Мы нашли лорда Пресскота. Его нашли на столе на площади, связанного, разрезанного вдоль груди, в луже собственной крови. Судя по виду, разрезали его с первого раза, ровно посередине грудной клетки, — он рукой провёл вдоль груди и улыбнулся, убирая руки в карманы. — С площади его пока что не убирали, тебя ждали. — Как мило с вашей стороны. На площади, ограждённый от любопытных взглядов прохожих, на деревянном столе лежало обнажённое тело, обмотанное подпругой. Широкий толстый кожаный ремень, предназначенный для фиксации (обычно для седла). Вдоль груди, где был сделан надрез, её не было. На земле — кровь. Много крови, очень много крови. Эдогава прошёлся вокруг тела, осмотрел его беглым взглядом. — Что скажешь? — Миноура подошёл сзади, Рампо чувствовал, как тот смотрит пристально на него и дышит в затылок. — Я рад вас видеть, инспектор. Сказать мне особо нечего. Это похоже на последствия смертной казни, хотя я бы отнёс её к пыткам. Страшные смерти на самом деле, из них не выбираются, как правило. Смерть от маятника, быть съеденным крысами или же прыжок в колодец — такой у них выбор есть. Я бы предпочёл смерть в колодце на самом деле, нежели медленно наблюдать за тем, как маятник спускается всё ниже и ниже. Или чувствовать, как по тебе ползают десятки холодных лапок, как их зубки впиваются в плоть, и самое худшее — это тот факт, что тебе остаётся только наблюдать, чувствовать и молиться, что они перегрызут артерию и ты истечёшь кровью за считанные минуты… смерть в этом случае лучшее и единственное, чего можно и чего действительно стоит ждать. — Мило, но это был не мой вопрос. — Вы меня не слушаете, судя по всему. Я не стану объяснять второй раз. Забирайте его, он больше не нужен. Отдайте его Дазаю, он будет очень рад новому холодному телу, — Эдогава махнул рукой и немедленно ушёл с площади. Инспектор только смотрел ему в спину, не предпринимая попыток как-то остановить его. В морге прохладно, гуляет воздух с запахом лекарств. Те же металлические столы, те же стены, потолки и инструменты. Глухие шаги в коридорах, хотя морг давно уже опустел. Плывущие улыбки и тени, которые он ловит боковым зрением. Тени, вздохи, смешки и глухие крики через толстые стены. Он привык к ним за несколько лет работы здесь. Иногда ему казалось, что они говорят с ним. Тихим, еле слышным жалобным голоском. Оттенки разные, от злобных и ворчащих до почти рыдающих. Он видел их, видел их скитания и мольбы поговорить. Не чётко, лишь размытые тени и искажённые до нельзя смертью и отчаянием голоса. Всем ясно, что говорить с ними не стоит, но говорят они далеко не со всеми. Чаще всего с теми, кто отдалённо похож на них, или с теми, кто близок к смерти, кто смертельно болен и так далее. Они чувствуют с ними некую связь, эдакую тонкую красную нить, что слабо связывает их. Они весьма избирательны, некоторые призраки совсем с ним не общаются, даже не делают попыток. Их тени вместо глаз даже не смотрят в его сторону. Но есть и те, кто к нему прямо-таки липнут. Они ходят за ним, воют, пытаются заговорить. Он подходит под описание того, с кем они чувствуют себя «связанными». Худощавое тело, бледная кожа, особенно в тусклом свете морга. Но вот к его напарнику они не тянутся, даже немного. Он полная противоположность смерти. Яркие, полные жизни глаза, ярко-рыжие волосы и живой взгляд. Он, как и Дазай попал к Мори с улицы. Он нашёл его где-то в подворотне рядом с трупом матери, тогда ему было всего пятнадцать. У них с самого начала не задалось общение, но как-то со временем оно выровнялось само по себе. Чуя вошёл в помещение и беглым взглядом оглядел труп. Вначале его частенько рвало от них, напоминание о трупе матери, но он быстро привык к мёртвым друзьям. — Что тут у нас? — А что у нас? — Ты прикалываешься? — парень метнул недовольный взгляд на товарища. — Ни в коем случае. — Тогда отвечай на вопрос. — Ты не в настроении? — Нет, и я не собираюсь продолжать дискуссию и углубляться в тему моего отвратительного настроя. — Хорошо, — Осаму поднял руки вверх в знак примирения. — Мужчина был на казни. Смерть от маятника, если быть точным. Лезвие прорезало грудную клетку и сердце. Он умер. — А я-то думал, живой, — недовольно буркнул Чуя и надел перчатки.